Ворон

Москва встретила их запахом цветущих яблонь и звоном колоколов. После трех лет ливонских болот, где даже весна пахла гнилью и порохом, Гарри Поттер — или Гарольд, как звали его товарищи по оружию — позволил себе на миг расслабить плечи. Только на миг — война научила его, что расслабляться нельзя даже дома. Отряд входил в город через Тверские ворота — пятьдесят всадников в потрепанных кафтанах, с лицами опытных воинов. Впереди ехал Гарри на вороном жеребце по кличке Молния — трофей, взятый у польского шляхтича в бою под Полоцком. Хороший был бой, честный — стенка на стенку. Не то что резня в Нарве, где пришлось добивать раненых. Или те осады, где немецкие наемники прятались за спинами женщин и детей. За ним ехали его люди: братья Уизли — острые на язык и на клинок; Невилл Лонгботтом — медлительный в речах, но быстрый в бою; хмурый Симус Финниган, молчаливый Дин Томас, и Оливер Вуд — лучший лучник во всем войске. Москвичи расступались, давая дорогу воинам. Бабы крестились, купцы кланялись, мальчишки бежали следом, глазея на оружие. На поясе у Гарри висела польская сабля в кожаных ножнах с серебряными оковками — подарок самого царя за взятие Копорья. На груди поблескивал золотой крест — еще одна царская милость. Двадцать три года, а уже сотник, герой ливонских походов. Война подняла сироту-конюха до сотника с царской наградой — быстро и кроваво, как умеет только война. — Гляди, Гарольд, — окликнул его Рон Уизли, показывая на торговые ряды. — Девки-то как расцвели, пока мы ляхов резали! Действительно, московские красавицы в ярких сарафанах смотрели на воинов с интересом. Одна, чернобровая, в кокошнике с речным жемчугом, даже подмигнула Гарри. — Приценивайся к другим, — ответил Гарри. — Эта из Басманной слободы, дочка дьяка Корнеева. Отец ее сватал за купеческого сына, пока мы воевали. — Откуда знаешь? — А ты думаешь, я три года о Москве не разузнавал? Письма от Малюты получал каждый месяц. Знаю, кто женился, кто помер, кого в Сибирь сослали за воровство. Подворье Малюты Скуратова стояло неподалеку от Кремля — обширное, обнесенное высоким тыном с заостренными кольями. На воротах — два стражника с бердышами. Опытные воины, не для красоты стоят. Гарри одобрительно кивнул — Малюта всегда умел подбирать людей. Ворота распахнулись, едва дозорный признал всадников. Во дворе уже суетились слуги, выбегали конюхи, кто-то крикнул в дом: — Едут! Молодой хозяин вернулся! И вот на крыльце появился Малюта Скуратов, правая рука государя, человек, перед которым трепетала вся Москва. Но для Гарри он был больше, чем грозный опричник — он был человеком, вытащившим его из грязи и сделавшим воином. — Гарольд! — голос Малюты прогремел над двором. — Сокол мой ясный! Гарри спрыгнул с коня и бросился к нему. Объятие вышло крепким, медвежьим — Малюта был на голову выше и вдвое шире в плечах. От него пахло ладаном, кожей и еще чем-то надежным, домашним. — Отец, — выдохнул Гарри, и в голосе его прорвалось то, что он прятал три года — усталость, тоска по дому, радость возвращения.— Жив-здоров, как видишь. — Вижу. — Малюта оценивающе осмотрел его. — И шрамов новых вижу. Лицо-то цело? — Цело. Я берегусь — мертвый воин пользы не приносит. — Правильно мыслишь. — Малюта хлопнул его по плечу. — Царь-батюшка в грамоте хвалит — пишет, взял ты Копорье малой кровью. — Не такой уж малой. Семьдесят человек положили. Но крепость взяли, и немцев выбили начисто. — Война есть война. Потери неизбежны. Главное — победа. И то, что ты своих зря не кладешь. Это я в тебе всегда ценил — холодную голову. Хоромы Малюты Скуратова были выстроены по-старинному — из морёного дуба, с резными наличниками и теремом для женской половины. Но внутри все дышало достатком и порядком: полы застланы персидскими коврами, по стенам — фряжские зерцала в серебряных рамах, в красном углу — иконы в золотых окладах. И везде — чистота, которую редко встретишь в боярских домах, где челядь работает из-под палки. — Гляди, как живу, — Малюта водил Гарри по хоромам с гордостью хозяина. — Вот здесь трапезная, там — покои для гостей. А это — твоя светлица, как была, так и осталась. Велел не трогать, ждал тебя. Гарри заглянул в знакомую комнату. Все как прежде — узкая кровать под образами, сундук с книгами (Малюта заставлял Гарри учиться), оружейная стойка. Только пыли нет — видно, прибирали регулярно, ждали. — Спасибо, отец. — Не за что благодарить. Ты мне как родной, сам знаешь. — Малюта помрачнел на миг. — Своих сыновей Господь не дал, одних дочерей. Хорошие девки, не спорю, но не мужское это дело — с бабами возиться. А ты… ты моя гордость, Гарольд. Помню, как подобрал тебя десять лет назад — тощего, злого волчонка. А выкормил-выучил — и вот, любо-дорого посмотреть! По двору раздался звон — обеденный благовест. — Ну что, пора за стол. Но сначала — в баню! Небось, три года по-человечески не парился? Баня у Малюты была что надо — просторная, с полком в три яруса. Жар такой, что дышать трудно, но благостно. Гарри лежал на верхнем полке, а Фред Уизли хлестал его веником — березовым, пахучим, заготовленным по весне. — Эх, красота! — стонал Рон с соседней полки. — Три года в походных банях мылись, а то и вовсе в речках студеных. А тут — благодать! — Не баня, а рай земной, — согласился Невилл, обливаясь холодной водой из ушата. Гарри молчал, наслаждаясь жаром, который выгонял из костей ливонскую сырость. Шрамы на теле — память о десятках боев — побелели от горячего пара. Самый свежий, под ребрами, еще ныл, но терпимо. Малюта парился отдельно, в хозяйском отделении, но потом пришел к молодым, принес холодного квасу. — Ну что, орлы, попарились? То-то же! На Руси без бани — что без души. После бани все собрались в трапезной. Столы ломились от яств: жареные поросята с хреном, щука заливная, пироги с семью начинками, медовуха в серебряных братинах, квас в глиняных крынках. Слуги сновали беззвучно, подливая и подкладывая. Видно было, что Малюта не зря слыл хорошим хозяином — челядь работала споро, но без страха в глазах. Когда первый голод утолили и застолье перешло в неспешную беседу, Малюта подозвал Гарри к себе. — Садись рядом. Есть серьезный разговор. Гарри пересел, привычно проверив, что кинжал на поясе легко выходит из ножен. Старая привычка. — Знаешь, что такое опричнина? — спросил Малюта прямо. — Знаю. Личное войско государя для борьбы с изменой. Тысяча человек, подчиняющихся только царю. — Не только для борьбы с изменой. Для наведения порядка. — Малюта налил себе меду, но пить не стал. — Бояре обнаглели. Воруют, изменяют, с Литвой переписываются. Обычными методами их не проймешь — у каждого своя дружина, свои люди в приказах. Вот государь и создал опричнину. Мы — его меч, направленный против внутренних врагов. — И ты хочешь, чтобы я вступил в опричнину. — Не хочу — уже договорился. Будешь моим помощником. Жалованье — пятьдесят рублей в год, поместье под Суздалем, восемьдесят душ крестьян. И доступ к государю. Гарри прикинул в уме. Щедро. Очень щедро. — За что такая милость, отец? — За то, что ты умеешь делать то, что нужно, не задавая лишних вопросов. И за то, что умеешь останавливаться, когда нужно остановиться. Редкое сочетание. — Говорят, опричники творят беззакония. — Говорят много. — Малюта наконец отпил меду. — Да, бывает, перегибы случаются. Есть среди нас те, кто… увлекается. Но я своих людей в узде держу. С моими ты будешь делать только то, что необходимо для державы. Ни больше, ни меньше. — А если наши понимания необходимости разойдутся? Малюта посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда поговорим. Я тебя не за красивые глаза приближаю, а за ум. Мне нужен помощник, который может думать, а не только рубить. — Когда присяга? — Через три дня поедем в Александровскую слободу. Там тебя государю представлю, присягу принесешь. — Малюта понизил голос. — Предупреждаю сразу: там свои порядки. Днем — как в монастыре, все в черном, молитвы, посты. А ночью… бывает по-разному. Ты держись меня и моих людей. От греха подальше. — Что за грех? — Всякий. Блуд, пьянство, насилие сверх меры. Государь… он сложный человек. Днем может плакать над Евангелием, а ночью приказать четвертовать изменника. И рядом с ним люди разные — есть честные воины, а есть подонки, которые за безнаказанность душу продали. С последними будь осторожен. Не поддавайся, но и не выделяйся сильно. Будь как все, только чуть чище. А пока отдыхай, сил набирайся. Служба предстоит нелегкая… Они выпили. Мед обжег горло, разлился теплом по жилам. Говорили допоздна. Малюта рассказывал о новых порядках, о том, как опричники одеваются во все черное (“как иноки, только с топорами”), как при дворе служат, как государь с ними обращается (“строго, но справедливо”). Гарри слушал, стараясь запомнить каждое слово. Гости постепенно разбрелись по отведенным покоям. Братья Уизли, изрядно захмелев, пели что-то разухабистое. Невилл храпел, привалившись к стене. За окном цвела майская ночь — соловьи, черемуха, покой. Через три дня он станет опричником. Знал, на что идет — Малюта не скрывал, что придется пачкать руки. Но разве на войне было иначе? Разве он не резал безоружных пленных по приказу? Разве не жег деревни, чтобы враг не получил провианта? Разница была. На войне он защищал Русь от внешних врагов. Теперь предстояло защищать от внутренних. Труднее? Возможно. Грязнее? Вероятно. Но кто-то должен делать эту работу. Лучше он, умеющий держать себя в руках, чем какой-нибудь садист, упивающийся властью. С этими мыслями Гарри лег спать. Сон пришел быстро — усталость трех лет войны давала о себе знать. Утром он проснулся с необъяснимой тревогой. Будто что-то важное должно было произойти. Что-то, что изменит всю его жизнь. Он еще не знал ответа. Скоро узнает.