Ворон

Майское солнце било в глаза, когда они въезжали в Александровскую слободу. После московской суеты это место казалось иным миром — здесь царила особая, давящая тишина, которая бывает перед грозой. Высокие стены скрывали то, что не должны были видеть посторонние глаза, башни с бойницами напоминали о том, что это крепость, а золоченые купола церквей свидетельствовали о благочестии обитателей. Или о попытке замолить грехи. Гарри ехал рядом с Малютой, позади тянулась вереница опричников в черных кафтанах. У седла каждого болтались символы новой службы — метла и собачья голова. “Выметаем измену, грызем врагов государевых”, — объяснил Малюта их значение. Ворота открылись прежде, чем они успели приблизиться — стражники узнали Малюту издалека. Внутренний двор слободы поразил Гарри своей неестественностью. Все постройки были настолько новыми, что еще пахли свежей смолой и сосновой стружкой. Государев дворец высился громадой, но в его архитектуре чувствовалось что-то временное, будто строили его не для жизни, а для театрального действа. — Не дворец, а подмостки для государевой игры, — негромко произнес Малюта, заметив, как Гарри разглядывает строения. — Царь-батюшка здесь и государь, и игумен, и судия, и палач. Все в одном лице. И мы все — лицедеи в его представлении. Запомни это. Здесь важно не только что делать, но и как при этом выглядеть. По двору двигались люди в черном — опричники. Но в их движениях не было естественности — они не спешили, но и не медлили, словно каждый шаг был частью некоего ритуала. Гарри всматривался в лица проходящих мимо. У одних читалась простая солдатская прямота — вчерашние стрельцы или мелкие дворяне, которым посчастливилось попасть в государеву дружину. У других лица были закрытыми, а у третьих… — Видишь того, с лисьей мордой? — Малюта указал глазами на худощавого человека с острыми чертами лица. — Генрих фон Штаден, ливонский немец, перешел на нашу сторону. Умен как бес и жесток без меры. Рядом с ним — Алексей Яксли, из захудалых бояр. Готов на все ради возвышения. А вон у колодца стоят братья Лестрейнджи. Их род в опале, теперь они доказывают преданность через усердие в государевой службе. — Усердие? — Чрезмерное усердие, скажем так. А вон тот, что с ними беседует — Антон Долохов, сын дьяка. Метит высоко, потому опасен. В лицо улыбается, а за спиной нож готов всадить. Гарри запоминал имена и лица, отмечал особенности походки и манеру держаться. Война научила его быстро разбираться в людях — от этого зависела жизнь. Вдруг он заметил его. Через двор шел человек в богатых черных одеждах, которые разительно отличались от грубых кафтанов обычных опричников. Бархат и тонкое сукно, серебряная вышивка по вороту и рукавам — одежда ученого человека, а не воина. Но двигался он с настороженной грацией хищника, готового в любой момент броситься в сторону или нанести удар. Лицо его нельзя было назвать красивым — слишком резкие черты, слишком много углов, крючковатый нос, тонкие губы. Но когда он повернулся и Гарри встретился с ним взглядом, что-то кольнуло под ребрами. Черные глаза смотрели с такой силой, что казалось, видят насквозь. В них горел острый ум и что-то еще — не то насмешка, не то вызов, не то древняя усталость. Ветер донес запах — травы, полынь и чабрец, что-то острое, лекарственное, и под всем этим — запах дубленой кожи и чего-то неуловимого, что заставило Гарри невольно сделать глубокий вдох. — Северус Снейп, — процедил Малюта, и в его голосе звучала неприкрытая неприязнь. — Государев лекарь и секретарь. Пишет царские письма, варит зелья, лечит недуги. И травит тех, на кого укажут. — Травит? — А ты думал, все враги государевы на плахе кончают? Иногда нужно, чтобы человек сам помер. От хвори какой или несчастного случая. Тут и нужен такой, как Снейп. Потому его все боятся — никогда не знаешь, не подсыпал ли он чего в кубок. Снейп приблизился к ним неспешным, размеренным шагом. — Малюта Лукьянович, — голос у него оказался низким, бархатным, с едва уловимой насмешкой. — С возвращением в нашу обитель благочестия. — Черные глаза переместились на Гарри. — И это, полагаю, твой прославленный воспитанник? Герой ливонских походов? В этот момент из-за угла вывернулся молодой опричник с перекошенным от ярости лицом, в руке он сжимал обнаженный кинжал. — Снейп! Ты, ядовитая змея! Мой брат умер в муках из-за твоего зелья! Опричник бросился вперед. Гарри инстинктивно напрягся, готовый вмешаться, но Снейп резко выбросил руку, и в лицо нападавшему полетела горсть какого-то порошка. Опричник вскрикнул, выронил кинжал и схватился за глаза, из которых потекли слезы. — Толченый перец с золой, — холодно пояснил Снейп. — Твой брат умер от французской болезни, которую подхватил в блудилище. Я лечил его по приказу государя, но даже я не всемогущ. Хотя если ты так жаждешь последовать за братом, у меня найдется снадобье. Внезапно из дверей дворца вышел сам царь Иван Васильевич — высокий, с горящими глазами, в черной рясе поверх богатого кафтана. Снейп немедленно склонился в поклоне: — Государь. — Что здесь происходит? — Царь окинул взглядом сцену. — Недоразумение, государь, — ответил Снейп. — Скорбь по умершему брату затмила разум этому человеку. Царь перевел взгляд на опричника: — Ты обнажил оружие против моего лекаря? — Государь, я… он отравил… — Молчать! — рявкнул царь. — Посягнувший на моего лекаря посягает на меня. Двадцать кнутов и неделя в яме для вразумления. Увести! Стражники подхватили несчастного под руки и поволокли прочь. Царь повернулся к Снейпу: — Зелье от головной боли готово? — Конечно, государь. — Хорошо. — Царь только теперь заметил Малюту с Гарри. — Малюта! Давно прибыл? — Только что, государь, — поклонился Малюта. — Привез тебе нового опричника, как обещал. Мой воспитанник, Гарольд Джеймсович. Герой Копорья. Царь подошел ближе, разглядывая Гарри пронзительным взглядом. — Английская кровь? — Наполовину, государь, — ответил Гарри, кланяясь. — Отец из аглицких купцов, мать русская. — Англичане — хорошие воины, когда не предают, — заметил царь. — Что умеешь, кроме как города брать? — Читаю на латыни, знаю военные трактаты, немного разбираюсь в травах и лекарском деле. Царь хмыкнул и перевел взгляд на Снейпа: — Еще один грамотей. Северус, надеюсь, ты не будешь против соперничества? — Соперничество подразумевает равенство способностей, государь, — ровно ответил Снейп, и в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка. — Посмотрим, посмотрим. — Царь повернулся к Малюте. — Приведи его на вечернюю службу. Посмотрю, как молится. Если молитва искренняя — быть ему опричником. Царь удалился. Снейп задержался на мгновение, его черные глаза встретились с глазами Гарри. — Герой войны в обители палачей, — произнес он тихо. — Как меч в руках младенца — опасен прежде всего для себя самого. Он развернулся и пошел вслед за царем, черный плащ развевался за ним подобно крыльям ворона. Гарри смотрел вслед удаляющейся черной фигуре, все ещё ощущая отголоски странного, будоражащего запаха. — Вот же змей, — сплюнул Малюта, когда они остались одни. — Видел, как вывернулся? И язык у него острее кинжала. Запомни, Гарольд — этот человек может убить десятком разных способов, и царь ему все простит. Держись от него подальше. — А если он сам не захочет держаться подальше? — Тогда молись, чтобы ты ему был нужен живым. Мертвым от Снейпа пользы мало — только как подопытный труп для его зелий.​​​​​​​​​​​​​​​​ В этот момент через двор прошел молодой человек удивительной красоты — темные волосы до плеч, тонкие черты лица, в движениях что-то кошачье. — А это Федька Басманов, — сказал Малюта. — Царский постельничий. Красив как девка и такой же блудливый. Но не обманывайся — он один из лучших воинов в опричнине и жесток без меры. Со Снейпом они друг друга ненавидят, хотя оба при государе. Басманов боится, что Снейп его отравит, а Снейп презирает Басманова за… ну, за его нравы. Жизнь в слободе подчинялась строгому распорядку, который казался Гарри противоестественным в своей двойственности. Подъем в четыре утра начинался с колокольного звона, после чего все опричники шли на молитву, которая длилась до семи. Потом следовала трапеза — скудная, почти монашеская: черный хлеб, квас, иногда каша. После трапезы начинались военные упражнения или государева служба. В полдень снова звонили к молитве, потом был обед, чуть более сытный, потом опять служба. Вечерня начиналась в шесть, ужин подавали в восемь. А после ужина слобода преображалась. Днем опричники вели себя как монахи военного ордена — молчаливые, благочестивые, строгие. Но когда спускалась ночь и обычные люди расходились по кельям, начиналось другое действо. Из государевых покоев доносились звуки музыки и неясные голоса, иногда переходящие в крики. Во дворе появлялись женщины неопределенного звания и занятий. Вино, которое днем было под строжайшим запретом, текло рекой в покоях приближенных. На третий день пребывания в слободе Гарри нашел своих людей — тех, с кем можно было говорить без опаски. Началось все в кузнице, куда он пришел проверить подковы Молнии. — Гарольд! — окликнул его знакомый голос. У наковальни стоял Петька — бывший стрелецкий десятник, с которым Гарри встречался еще в Москве. Рядом работали еще двое опричников — коренастый бородач и молодой парень лет восемнадцати. — Петя! — Гарри искренне обрадовался. — Ты как здесь оказался? — Да вот, месяц назад в опричнину взяли. За усердие в поимке литовских лазутчиков. — Петр вытер пот со лба. — Знакомься: это Михайло Селиверстов, бывший кузнец из Твери, а это Ванька Кудрявцев, сын священника из Суздаля. — И как тебе служба? — Спросил Гарри. Ванька помрачнел: — Молиться заставляют много, это ничего. Но иногда… иногда такое приказывают, что и замолить потом страшно. — Не каркай, — одернул его Михайло. — Государево дело делаем. Измену искореняем. — Измену — да, — согласился Петр. — Но ты же видел, что Яксли с Лестрейнджами творят. Это уже не государево дело, а душегубство чистое. — Тише ты! — Михайло оглянулся. — Услышит кто — донесут. — Здесь все друг на друга доносят, — махнул рукой Петр. — Но мы-то свои. Я Гарольда знаю пятый год, он человек надежный. Бывает такое вижу, что может, и вмешался бы, да страшно. У меня семья в Москве, жена, трое детей. Если меня в изменники запишут, их тоже тронут. — У всех нас заложники, — тихо сказал Ванька. — Потому и терпим. Они проговорили еще с полчаса. Гарри узнал, что таких, как они — простых служивых людей, которые стараются честно делать свое дело и не запятнать душу лишней кровью — в слободе много. Они держатся вместе, прикрывают друг друга, делятся новостями. — Главное — не высовываться, — советовал Михайло. — Делай что приказано, но без усердия. И от Басманова с его шайкой держись подальше. Они любят втягивать новичков в свои забавы, а потом человек уже не может выбраться — повязан кровью. — А Снейп? — спросил Гарри. Все трое переглянулись. — Снейп — отдельная статья, — наконец сказал Петр. — Он сам по себе. Вроде и при царе, но не с Басмановым. Умный, как бес, и опасный. Но если не лезть к нему, он не тронет. А еще говорят… — он понизил голос, — говорят, он иногда помогает. Тайно. Одному опричнику, которого несправедливо обвинили, подсунул яд. Быстрый, безболезненный. Чтобы под пытками не мучился. — Милосердный палач? — усмехнулся Гарри. — Не смейся. В этом аду и такое милосердие — благодать. *** Снейпа Гарри видел почти каждый день, но всегда издалека. Царский лекарь появлялся в самых неожиданных местах — то в церкви во время службы, стоя в тени колонны, то в государевой библиотеке, где переписывал какие-то грамоты, то во дворе, где наблюдал за военными упражнениями с выражением холодного интереса. Однажды Гарри стал свидетелем примечательной сцены. Антон Долохов о чем-то спорил со Снейпом возле колодца. Гарри не слышал слов, но видел, как Долохов что-то горячо доказывает, размахивая руками. Снейп стоял неподвижно, как черная статуя, только глаза следили за движениями собеседника. Потом Долохов сделал ошибку — схватил Снейпа за рукав. Движение было настолько быстрым, что Гарри едва уследил — Снейп перехватил руку Долохова, провернул, заставляя того согнуться, и приставил к горлу тонкий кинжал, появившийся словно из ниоткуда. — В следующий раз, когда захочешь меня коснуться, — голос Снейпа был тих, но долетел через весь двор, — подумай, не окажется ли это касание последним в твоей жизни. Он отпустил Долохова и спрятал кинжал так же быстро, как достал. Долохов отступил, потирая вывернутую руку, на его лице играли желваки от унижения. — Когда-нибудь ты зарвешься, колдун, — прошипел он. Снейп, даже не дослушав, развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Вечером того же дня Гарри рассказал об увиденном Малюте. — Он всегда при оружии, — кивнул Малюта. — Говорят, у него с десяток кинжалов спрятано под одеждой, и каждый отравлен по-своему. Один парализует, другой вызывает судороги, третий убивает через три дня… Басманов однажды хотел его проучить, подослал своих людей. Двое умерли на месте, третий прожил неделю в муках. С тех пор его не трогают. — Но ведь это беззаконие — травить опричников. — А кто докажет? Те двое якобы подрались между собой, третий от хвори помер. Снейп же лекарь, он даже лечить их пытался — при свидетелях. Нет, Гарольд, со Снейпом лучше не связываться. Он под особой государевой защитой. *** Через две недели пребывания в слободе Гарри впервые увидел, чем на самом деле занимается опричнина. Малюта послал его отнести грамоту дьяку Вяземскому, который вел допрос в подвалах под государевым дворцом. Спустившись по каменным ступеням, Гарри попал в обширное подземелье, освещенное факелами. Воздух был спертым, пахло кровью, потом и страхом. В дальнем углу на дыбе висел человек — приказной, обвиненный в краже казенных денег. Рядом стоял фон Штаден с раскаленными щипцами в руках. То, что Гарри увидел дальше, заставило его сжать кулаки. Фон Штаден не просто пытал — он наслаждался процессом. На его лице играла улыбка, в глазах горел нездоровый блеск. Приказной уже не кричал — только хрипел, но немец продолжал свою работу с дотошностью ученого, исследующего пределы человеческой выносливости. — А, молодой Поттер! — заметив его, воскликнул фон Штаден. — Пришёл посмотреть на искусство дознания? Это ведь искусство, знаете ли. Найти ту грань, где боль максимальна, но сознание еще ясно. Вот смотри… Он поднес щипцы к телу несчастного, и подвал огласил нечеловеческий вой. — Он уже признался? — спросил Гарри, стараясь говорить ровно. — О, давно! Еще вчера. Но признание нужно закрепить, повторить многократно с разными… побуждениями. Чтобы потом не отказался перед судом. Гарри молча отдал грамоту дьяку, который записывал показания с таким безразличным видом, будто составлял опись имущества. Поднимаясь по лестнице, Гарри слышал, как возобновились крики. В начале июня пришел приказ — выехать в Дмитровский уезд, арестовать князя Серебряного-Оболенского, обвиненного в измене. Малюта должен был возглавить отряд, но накануне слег с жестокой лихорадкой. — Поезжай с Басмановым, — приказал он Гарри, лежа в постели. Лицо его горело, глаза блестели нездоровым блеском. — Федька при всех его мерзостях дело знает. Но гляди в оба — с ним поедут фон Штаден, Долохов, Яксли и братья Лестрейнджи. Компания еще та. — Что делать, если они начнут творить беззаконие? — Останови, если сможешь. Если нет — отойди в сторону. Не геройствуй, Гарольд. Это не та война, где можно остаться чистым. Отряд выехал на рассвете — пятьдесят опричников в черном, с метлами и собачьими головами у седел. Впереди ехал Басманов на белом жеребце — красивый, как языческий бог, с лицом ангела и глазами демона. Рядом — фон Штаден, что-то рассказывающий с оживленным видом. Дорога заняла полдня. Басманов травил непристойные байки, фон Штаден делился опытом проведения допросов в германских землях, братья Лестрейнджи хвастались количеством наказанных изменников. Только Долохов ехал молча, поглядывая на Гарри с непонятным выражением лица. Вотчина князя Серебряного встретила их тишиной — крестьяне попрятались по избам, едва завидев черных всадников. Усадьба оказалась богатой, но не вычурной — добротный боярский дом, окруженный хозяйственными постройками. — Окружить усадьбу! — приказал Басманов. — Никого не выпускать! Князь вышел на крыльцо — седой старик лет шестидесяти, в простом кафтане, без оружия. Держался он с достоинством человека, который прожил долгую жизнь и ничего уже не боится. — Чем обязан, господа опричники? — Государева грамота на твой арест, изменник! — фон Штаден сунул ему под нос свиток с печатью. Князь прочитал, и лицо его стало еще бледнее, но голос остался твердым: — Я не изменник. Сорок лет служил государю верой и правдой. — Это государь решит, — сказал Басманов. — А пока ты и твоя семья арестованы. Фон Штаден, обыщите дом. — Что искать будем? — ухмыльнулся немец. — Улики измены. Письма, оружие, литовские деньги. Найдется что-нибудь. Опричники ворвались в дом. Через мгновение оттуда донесся звон разбиваемой посуды, затем раздались женские крики и детский плач. Во двор выволокли домочадцев. Долохов подошел к старшей дочери князя, провел рукой по ее щеке. Девушка отшатнулась с отвращением. — Хороша девка. Может, допросить ее отдельно? Вдруг что знает об отцовых изменах? — Государева служба, не блудное дело, — резко оборвал его Басманов. — Руки прочь. Долохов отступил, но в глазах его мелькнула злоба. Из дома вышел фон Штаден с небольшим ларцом. — Нашел! Письма на латыни! — Это молитвенник моей покойной матери! — воскликнул князь. — Она была полька, привезла с собой! — Латинские письма в доме русского князя — улика достаточная, — заключил Басманов. — Связать всех, везем в Москву на государев суд. — А дворня? — спросил Растимир Лестрейндж, поглядывая на молоденьких служанок. — Допросить. Вдруг что знают о господских изменах. Братья Лестрейнджи и Яксли потащили дворовых девок в конюшню. Гарри знал, что там будет не допрос, а насилие. Из конюшни донеслись отчаянные женские крики и мольбы о пощаде. — Довольно, — сказал Гарри Басманову. — Прикажи прекратить. — С чего бы это? — Басманов смотрел на него с насмешливым любопытством. — Они делают то, что им позволено. Дворовые — собственность господ, а господа — изменники. Значит, их имущество можно конфисковать любым способом. — Насилие над женщинами — не конфискация, а скотство. — В нашем мире это одно и то же. — Басманов подошел ближе, понизив голос. — Ты можешь попробовать их остановить. Но тогда тебя сочтут слабаком или, хуже того, сочувствующим изменникам. Готов к последствиям? Из конюшни донесся особенно пронзительный крик. Гарри выругался и направился туда. В конюшне Яксли держал девчонку лет пятнадцати за руки, пока Родион Лестрейндж задирал ей подол сарафана. — Отпустите ее, — приказал Гарри. — Ты что, Поттер, белены объелся? — удивился Яксли. — Мы тут государево дело делаем. — Отпустите, или я вас обоих на куски порублю. Лестрейндж выхватил кистень: — Попробуй только! Гарри выбил оружие ударом сапога, затем врезал Родиону кулаком в челюсть. Тот рухнул как подкошенный. Яксли отпустил девчонку и потянулся к топору на поясе, но Гарри оказался быстрее — схватил его за горло и приложил спиной к стене. — Еще раз увижу подобное — прирежу. Понял? Яксли закивал, хрипя от удушья. — Что здесь происходит? — в дверях появился фон Штаден. — Недоразумение вышло, — Гарри отпустил Яксли. — Уже решили. — Недоразумение? — фон Штаден усмехнулся. — Поттер, ты слишком щепетилен для опричной службы. На войне ты же не церемонишься с врагами? — На войне враг держит оружие и может ответить. А здесь — беззащитные женщины. — Беззащитные женщины изменников. Чувствуешь разницу? Нет? Жаль. В опричнине все, кто не с нами — против нас. И милосердие здесь неуместно. Гарри вышел из конюшни, не ответив. Во дворе опричники грузили на возы награбленное — серебряную утварь, меха, иконы в золотых окладах. Князя с семьей уже усадили в крытый возок под охраной. — Геройствовал? — Басманов подошел к нему, и в его красивом лице не было ничего, кроме презрительной насмешки. — Делал то, что считал правильным. Басманов расхохотался — звонко, издевательски. — Правильным? Вот умора! Дворовую девку от забавы спасал? — Он подошел вплотную, и от него пахло вином и дорогими притираниями. — Да ты, Поттер, либо дурак, либо святоша. И то, и другое в нашей слободе долго не живет. Басманов обошел его по кругу, разглядывая как диковинного зверя. — Яксли с Лестрейнджами тебе этого не простят. Ты их унизил перед холопкой. Да и я не прощу — ты моим людям руки выкручивал, моему делу помешал. — Он остановился, и в его глазах блеснуло что-то холодное и жестокое. — Смотри, герой ливонский, как бы тебе однажды ночью кинжал в спину не вошел. Или яд в вине не оказался. Случается такое с теми, кто не понимает местных порядков. Басманов развернулся и пошел прочь, бросив через плечо: — А девку ту все равно потом возьмут. Когда тебя рядом не будет. Так что зря старался, дурак благородный. Обратный путь прошел в молчании. Опричники были довольны — добыча богатая, дело сделано. Яксли и Лестрейнджи бросали на Гарри злобные взгляды. Фон Штаден что-то тихо насвистывал. Долохов ехал с каменным лицом, о чем-то размышляя. Только Басманов изредка поглядывал на Гарри с выражением, которое трудно было прочесть. Той ночью Гарри не мог сомкнуть глаз. Он лежал на узкой лавке в своей келье, и перед глазами вставали картины прошедшего дня — страх в глазах княжеских дочерей, достоинство старого князя, отчаянный крик дворовой девчонки. Малюта предупреждал, что служба будет грязной, но одно дело знать умом, другое — видеть своими глазами. За окном прокричала ночная птица. В соседней келье кто-то бормотал молитвы — один из простых опричников замаливал дневные грехи. Духота стояла невыносимая, воздух словно загустел от ладана и страха, пропитавших стены слободы. Гарри поднялся и вышел во двор. Ночная прохлада обдала лицо, принеся облегчение. Луна освещала постройки призрачным светом, превращая знакомые очертания в нечто потустороннее. Где-то далеко выла собака — или волк, забредший к человеческому жилью. Ноги сами привели его в дальний сад при государевой аптеке. Здесь, среди грядок с лекарственными травами, царила особая тишина — не мертвая, как во дворце, а живая, наполненная шорохами и запахами. Полынь мешалась с чабрецом, мята с валерианой, создавая дурманящую смесь. И тут он увидел его. Снейп стоял на коленях у дальней грядки, срезая что-то маленьким серебряным серпом. Лунный свет превращал его черные одежды в часть ночи, только бледные руки выделялись, двигаясь с точностью лекаря, выполняющего сложную операцию. — Белена, — произнес Снейп, не оборачиваясь. — Ядовитее всего в полнолуние. Хотя ты, полагаю, пришел не за уроками травоведения, Гарольд. — Откуда ты знал, что это я? — У каждого своя поступь. Твоя — уверенная, но напряженная. Воин, который не может расслабиться даже ночью. — Снейп поднялся, отряхнув колени. — К тому же от тебя пахнет кровью. Не твоей, разумеется. Той девчонки, что ты спасал. Благородно. И глупо. — Ты тоже так считаешь? — Я считаю, что благородство в Александровской слободе — все равно что фонарь в пороховом погребе. Рано или поздно все взлетит на воздух. — Снейп подошел к другой грядке, и Гарри последовал за ним. — Впрочем, ты и сам это понимаешь. Иначе спал бы сейчас сном праведника. — А ты? Что ты делаешь здесь посреди ночи? — Работаю. — Снейп срезал несколько листьев с низкого кустика. — Государь страдает головными болями. Особенно после… усердной службы Господу. Маковое молочко с беленой и корнем мандрагоры — единственное, что приносит облегчение. — Опасная смесь. — Откуда ты разбираешься в травах? — В голосе Снейпа прозвучало любопытство. — На войне приходилось самому раны залечивать. — Война… — Снейп выпрямился, глядя на луну. — Честное ремесло по сравнению с тем, что творится здесь. На войне хотя бы знаешь, кто враг. — Ты о ком-то конкретном? Снейп повернулся к нему, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — все углы и тени, только глаза горели черным огнем. — О всех и ни о ком. Но если хочешь знать — Яксли уже точит кинжал. Буквально. Лестрейнджи мечтают о мести. Долохов обдумывает, как использовать твою “слабость” в своих целях. А Басманов… — Снейп усмехнулся. — Басманов просто ненавидит всех, кто напоминает ему о существовании совести. Ее у него отняли много лет назад, и он не выносит тех, у кого она еще осталась. — Откуда ты все это знаешь? — Я царский секретарь, Гарольд. Я читаю письма, которые люди пишут, и те, которые они не решаются написать. Я вижу их лица, когда они думают, что никто не смотрит. И я знаю яды, которыми они готовы воспользоваться — Во всех смыслах. Снейп подошел совсем близко, и Гарри снова почувствовал этот запах — травы, надвигающаяся гроза, что-то древнее и опасное. — Хочешь совет, герой? Перестань быть предсказуемым. Благородный воин, защитник невинных — это красивая эпитафия, но плохая защита. В этом месте выживают только те, кто умеет меняться. Быть жестоким, когда нужна жестокость. Быть хитрым, когда нужна хитрость. И да — быть милосердным, когда это никто не ожидает. — Как ты? — Я? — Снейп отступил, и на его губах появилась странная улыбка. — Я давно мертв, Гарольд. Просто мое тело еще об этом не ведает. Но ты… ты еще жив. Вопрос в том, как долго ты собираешься таким оставаться. Он повернулся, чтобы уйти, но Гарри окликнул его: — Зачем ты мне это говоришь? Снейп остановился, не оборачиваясь. Гарри не был дураком. Прекрасно понимал — Малюта что-то имеет на царского лекаря, раз тот снизошел до предупреждения. Или же Снейп видит в нем нечто полезное для собственных целей. Скорее всего, и то, и другое. — В саду, — произнес Снейп после долгой паузы, — иногда вырастают самые неожиданные растения. Некоторые из них ядовиты. Другие целебны. А третьи… третьи могут быть и тем, и другим. Все зависит от дозы и от того, в чьих руках они окажутся. Он ушел, растворившись в ночной темноте так же внезапно, как появился. Гарри остался стоять среди грядок, вдыхая пряный запах трав и думая о странном человеке, который был одновременно угрозой и загадкой, ядом и возможным противоядием. Когда он вернулся в келью, первые петухи уже начинали кричать, возвещая близость рассвета. Гарри лег на лавку, но сон не шел. В воздухе все еще витал запах грозы, хотя небо было ясным.