Ворон

Дорога в Сибирь заняла больше двух месяцев. Долгие недели пути через леса и степи, через реки и болота, через земли, где русская речь звучала все реже, а потом и вовсе исчезла, сменившись гортанными выкриками местных племен. Через Волгу переправлялись на пароме у Казани — город, только что взятый царем, еще дымился от пожаров. Стражники на переправе смотрели подозрительно на повозку с мужчинами, но золото, оставленное Снейпом, творило чудеса — никто не спрашивал грамот, не интересовался, куда и зачем едут. За Камой начинались дикие земли. Здесь не было царской власти, не было опричнины, не было страха. Только бескрайние леса, где сосны поднимались к небу как колонны исполинского храма, где медведи были хозяевами, а человек — редким гостем. На исходе сентября, когда леса уже золотились осенней позолотой, они нашли место. Поляна у излучины реки, защищенная с трех сторон холмами, с четвертой — водой. Земля черная, жирная, плодородная. Лес вокруг полон дичи — следы оленей, кабанов, боровой птицы. Река чистая, полная рыбы — хариус выпрыгивал из воды, ловя мошкару, а на глубине угадывались тени тайменей. — Здесь, — сказал Снейп, спрыгивая с повозки. Он ходил по поляне, срывал травинки, растирал землю между пальцами, пробовал воду из родника, бившего из-под камней. — Земля хорошая. Вода целебная — железо в ней и еще что-то… серебро, кажется. И травы… — он присел на корточки у края леса. — Зверобой, душица, иван-чай. А там, смотрите — дикая малина, костяника. И грибы будут — белые, рыжики. Гарри смотрел на него и не мог наглядеться. За время пути Снейп изменился. Синяки сошли, а разбитая губа зажила. Но дело было не только в этом. Исчезла та вечная напряженность, что делала его похожим на натянутую струну. Плечи расправились, взгляд стал спокойнее. Он все еще был острым на язык, но яд из его слов ушел, осталась только привычная ехидность. Дом строили всем миром. Рубили лес — сосны в два обхвата, прямые как стрелы. Гарри с Роном работали топорами, валили деревья. Братья Уизли обтесывали бревна. Невилл с Симусом копали погреб. Дин с Оливером конопатили щели мхом. А Снейп оказался хозяйственным. Он размечал, где быть избе, где амбару, где бане. Следил, чтобы углы были ровными, чтобы бревна ложились плотно, чтобы печь стояла где надо — в центре избы, чтобы все углы грела. К первому снегу изба была готова. Большая — на всех хватало места. С русской печью, которую сложил мастер из соседнего поселения вогулов за два куска английского сукна. С широкими лавками вдоль стен. С красным углом, где Снейп неожиданно для всех повесил икону Богородицы — не из благочестия, как он объяснил, а “для порядка, как у людей положено”. Первую зиму пережили трудно, но дружно. Гарри с друзьями охотились — на лосей, на кабанов, на боровую дичь. Научились ставить силки на зайцев, капканы на соболей и куниц. Мясо солили, коптили в специально построенной коптильне. Шкуры выделывали — Снейп знал секрет, как сделать их мягкими, используя кору дуба и мозги убитых животных. В конце той первой зимы случилась беда. Гарри с Роном выследили росомаху, разорявшую их капканы. Зверь оказался старым и злым. Когда Гарри полез в расщелину, где укрылась росомаха, та бросилась на него — полоснула когтями по груди, прокусила плечо до кости. Рон едва оттащил его, истекающего кровью. Не отходя от Гарри четыре дня и четыре ночи, Снейп промывал раны отварами, накладывал травяные припарки, вливал снадобья. Друзья видели, как дрожат его руки, когда он меняет повязки. Слышали, как он шепчет над больным — не то молитвы, не то заклинания, не то просто мольбы: “Не смей. Слышишь? Не смей меня оставлять.” Когда на пятый день жар спал и Гарри открыл глаза, Снейп упал рядом без сил и проспал сутки, не просыпаясь. А когда очнулся и увидел, что Гарри пытается сесть, наорал на него так, что слышно было в лесу. — Лежать! Еще раз дернешься — привяжу к лавке! Но руки, проверявшие повязки, были нежными как у матери. А еще была рыбалка. Река подо льдом жила своей жизнью, и если знать места, можно было натаскать хариусов, налимов, даже осетра однажды вытащили — пудовый красавец, которого закоптили и растянули на всю зиму. Из Снейпа вышел прекрасный хозяин. Он научился печь хлеб — черный, ржаной, с той особой корочкой, что хрустит на зубах. По праздникам пек пироги — с капустой, с грибами, с брусникой. Варил взвары — густые отвары из ягод с медом, которые можно было хранить всю зиму. Квасил капусту, солил огурцы (семена выменяли у проезжих купцов на соболиные шкурки), мочил яблоки-дички и бруснику. — Откуда ты все это знаешь? — спросил как-то Гарри, глядя, как Снейп месит тесто для хлеба. Длинные пальцы, привыкшие к склянкам с ядом, теперь работали с мукой и водой, создавая основу жизни. — Мать учила, — коротко ответил Снейп. — Когда отец не бил. Она говорила — мужчина должен уметь себя прокормить, не полагаясь на баб. Изба всегда была чистой — Снейп следил за этим со свирепостью военного лекаря. Полы мыли. Белье кипятили с щелоком из золы. По весне все перетряхивали, выносили на солнце, проветривали. Мыться приходилось, хотели они того или нет — баня была обязательна. Той зимой едва не потеряли Невилла. Провалился под лед на реке, пока проверял верши. Вытащили быстро, но лихорадка свалила его в тот же вечер. Горел как в огне, бредил, звал мать, которую убили еще в младенчестве. Ночи напролёт Снейп не смыкал глаз, проверяя лекарства и припарки. Растирал Невилла спиртовыми настойками, поил отварами коры ивы и малины, делал припарки на грудь из барсучьего жира с травами. На третью ночь, когда Невилл начал задыхаться, Снейп велел натопить баню до одури и сидел там с больным, заставляя дышать паром с пихтовым маслом. Невилл выжил. Когда пришел в себя, Снейп отвесил ему такую оплеуху, что тот снова чуть сознание не потерял. — Это чтобы помнил — лед в феврале тонкий! Дубина стоеросовая! Но потом сам же поил выздоравливающего куриным бульоном с ложки. Дотошность Снейпа в заботе о здоровье была безгранична: чихнул кто — и кружка горячего отвара уже в руках, а ноги парились по его приказу. Любой загноившийся порез немедленно вскрывался, промывался и засыпался порошком из сушёных трав. Заболевший зуб вырывался без разговоров, невзирая на мольбы потерпеть. — Лучше один раз вытерпеть, чем помереть от заражения крови, — говорил он, орудуя страшными щипцами. Но после всех экзекуций всегда давал настойку мака от боли и сидел рядом, пока страдалец не засыпал. Весной распахали поле — небольшое, на пробу. Посадили рожь, овес, репу, лук. Снейп разбил огород у дома — грядки были ровными, размеченными колышками. Посадил не только обычные овощи, но и лекарственные травы — мяту, мелиссу, валериану, пустырник. С местными племенами — вогулами и остяками — установили добрые отношения. Те приходили менять рыбу и дичь на железные наконечники для стрел, которые ковал Невилл. А когда у старейшины заболел внук — лихорадка косила детей в их стойбище — Снейп пошел лечить. Вернулся через три дня. — Выживут все, — сказал он, падая на лавку без сил. — Болотная лихорадка. Знакомая зараза. С тех пор его стали звать Черным Знахарем — за вечные черные одежды, которые он не сменил даже здесь, в Сибири. Приходили лечиться и русские из дальних заимок, и местные. Платили чем могли — мёдом диких пчел, воском, мехами, вяленой рыбой. Снейп никому не отказывал, хотя ворчал для порядка. Летом второго года пришел купеческий обоз — искали новые пути в Мангазею, город-легенду за Уралом. Купцы ахнули, увидев запасы мехов — соболя, куницы, песца, даже несколько чернобурок. — Богатство у вас тут, хозяева, — сказал старший купец, перебирая шкурки. — В Москве за одну такую чернобурку боярскую шубу дать можно. Договорились — купцы будут приходить два раза в год, осенью и весной. Забирать меха, мед, воск. Привозить соль, железо, порох, ткани, муку, когда своей не хватает. На третий год с купцами приехала девушка — дочь старшего приказчика. Звали ее Гермионой, и была она необычной для купеческой дочки — умела читать и писать, знала счет, и даже немного латынь разумела. — Батюшка учил, — объяснила она, смущаясь под изучающим взглядом Снейпа. — Говорил, грамотная жена — клад для купца. Рон влюбился с первого взгляда. Ходил за ней как пришибленный, краснел, когда она на него смотрела, нес всякие глупости, пытаясь произвести впечатление. Гермиона сначала посмеивалась, потом присмотрелась — парень видный, работящий, не дурак, хоть и языком иногда мелет без толку. Когда купцы собрались уезжать, Рон набрался храбрости: — Оставайся. Будь моей женой. Гермиона посмотрела на отца. Тот вздохнул: — Воля твоя, дочка. Парень хороший, место тут богатое. Жить будете. Свадьбу сыграли тут же, чтобы купец мог присутствовать. Снейп был за свата — говорил складно, к месту, даже прослезил невесту рассказом о том, какой Рон верный друг и надежный человек. После свадьбы стало ясно — дом нужно расширять. Молодым требовалось свое пространство, да и Гарри со Снейпом хотелось уединения. Всю осень достраивали избу. Доделали еще две комнаты — одну для Рона с Гермионой, другую для себя. Но главное — двери. Снейп настоял на толстых, крепких дверях из морёного дуба, с тяжелыми засовами. — Чтоб ни звука наружу не выходило, — сказал он мастеру-плотнику из вогулов. Теперь общая изба стала местом сбора — там готовили, ели, проводили вечера. А ночами расходились по своим углам. Гермиона обустроила их с Роном комнату с женской основательностью — занавески на окно, вышитые подушки, даже половичок сплела из лоскутов. Снейп только покачал головой: — Бабья напасть. Скоро весь дом в рюшечках будет. Но когда Гермиона сшила и для их с Гарри комнаты занавески — простые, темные, но добротные — принял с неожиданной благодарностью. Гермиона оказалась находкой. Она не только вела все счета и переписку с купцами, но и стала помощницей Снейпу. Быстро выучила свойства трав, научилась готовить простые снадобья, помогала при родах в соседних заимках. — Наконец-то человек с мозгами, — говорил Снейп, обучая ее премудростям врачевания. — А не эти бараны, которые ромашку от полыни отличить не могут. — Эй! — возмущался Гарри. — Я твой личный, между прочим. — Ты — мой баран особенный, — Снейп притягивал его к себе. — Красивый, сильный, но баран. Так и потекла жизнь. Летом — охота, рыбалка, сбор ягод и грибов, заготовка сена для двух коров и лошадей (купили у вогулов). Осенью — сбор урожая, засолка капусты, последняя охота перед снегами. Зимой — обработка шкур, починка снастей, долгие вечера у печи. Весной — пахота, посадка, первая рыба после ледохода. Ночами, когда дом затихал и только поленья потрескивали в печи, они любили друг друга с той неспешной нежностью, что приходит только с годами. Уже не было той отчаянной страсти первых месяцев, когда они не могли насытиться друг другом. Теперь их близость была глубже — они знали каждую родинку, каждый шрам, каждое чувствительное место на теле другого. Снейп становился нежным в эти моменты — гладил шрамы на груди Гарри, оставленные росомахой, целовал каждый порез, каждую отметину. — Мой израненный воин, — шептал он в темноте. — Твой, — отвечал Гарри, целуя его в висок, в острую скулу, в уголок рта. — Навсегда. Они двигались в едином ритме, неспешно, растягивая удовольствие. И когда волна накрывала их, Гарри целовал его шею, чувствуя, как бешено бьется пульс под губами. После они лежали, сплетясь телами, и Снейп позволял себе то, чего никогда не делал при других — прижимался, как большой кот, мурлыкал что-то невнятное, засыпая. Гарри гладил его по спутанным волосам и думал, что ради этих моментов стоило пройти через весь ад Александровской слободы. Как-то летом четвертого года Снейп вернулся из леса весь в крови. Гарри кинулся к нему, но тот отмахнулся: — Не моя. Медведицу от охотников отбил. Ранена была, с медвежонком. Выходил. Теперь, похоже, за мной ходить будут. И правда — через несколько дней у избы появилась медведица с медвежонком. Села у крыльца, смотрела на дверь. Снейп вынес ей хлеба, меду в плошке. Она поела и ушла. Но возвращалась еще несколько раз, пока медвежонок не подрос. — Только тебе медведи могут доверять, — покачал головой Гарри. — Звери чувствуют намерения. Я не хочу им зла — они это знают. Местные после этого случая стали звать Снейпа не просто знахарем, а Медвежьим Знахарем. Приходили лечиться даже из дальних стойбищ. Как-то осенью, когда уже лет пять прошло с их побега, Гарри проснулся от того, что Снейп не спал рядом. Нашел его у окна — тот смотрел на звезды. — Что случилось? — Ничего. Просто… думал. — О чем? — О том, как странно жизнь поворачивается. Я мог умереть на плахе. Или от яда — своего или чужого. А вместо этого… — он обвел рукой избу. — Вместо этого у меня есть дом. Семья. Ты. — Это не странность. Это справедливость, — Гарри обнял его сзади. — Ты заслужил счастье, Северус. Давно заслужил. — Я убивал людей. — По приказу. И спасал тоже. Скольких ты вылечил здесь? Десятки? Сотни? — Это не искупление. — Это жизнь. Настоящая. Не игра в чужих руках, а твоя собственная. Снейп повернулся к нему, и в лунном свете его лицо было прекрасным — не классической красотой, но той особой притягательностью, что идет изнутри. — Спасибо, — сказал он просто. — За то, что не дал мне умереть. За то, что привез сюда. За то, что любишь. — Всегда, — ответил Гарри. — До последнего вздоха и после. Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели, как первые снежинки кружатся в воздухе, обещая долгую зиму. Но в доме было тепло — печь натоплена, в погребе полно припасов, в амбаре сено для скотины. А главное — они были вместе, свободные, живые, любимые. За стеной захрапел Рон. В своем углу забормотал что-то во сне Невилл. Близнецы, как всегда, улеглись валетом. Дом жил, дышал, хранил их всех. — Пойдем спать, — сказал Снейп. — Завтра рано вставать — хлеб печь. — Опять пироги будешь делать? — Если попросишь красиво. — Северус Снейп, светоч души моей, искуснейший из пекарей, соблаговоли… — Дурак, — фыркнул Снейп и заткнул его поцелуем. Они вернулись в постель, и засыпая, Гарри думал о том, что счастье — это не громкие победы и не царские милости. Счастье — это когда твой любимый человек мирно дышит рядом, когда друзья спят за стеной, когда в печи потрескивают дрова, а за окном идет снег над вольной землей, где они наконец обрели дом. И пусть в Москве их считают мертвыми. Здесь, в сибирской глуши, они живы как никогда.​​​​​​​​​​​​​​​​