Без права на память

Решение вернуться далось Гермионе нечеловеческой ценой. Каждый шаг по ухоженной тропинке к чёрным воротам Малфой-Мэнора был похож на предательство самой себя, Джинни, всего, во что она верила. Голос разума кричал, что это безумие, что она лезет в пасть к львице, которую сама же и спровоцировала своим отсутствием. Но какая-то тёмная, неукротимая часть её души, та самая, что жаждала боли чтобы заглушить другую боль, тянула её вперёд. Она была разорвана надвое, и ни одна из половин не могла победить. Нарцисса ждала её на том же месте. Но на этот раз на её лице не было ни холодной уверенности, ни томного ожидания. Её осанка была напряжённой, как у хищницы, готовящейся к прыжку, а во взгляде, остановившемся на Гермионе, читалась ледяная, не скрываемая более ярость. Она не стала дожидаться, пока Гермиона подойдёт близко. Резким движением она распахнула ворота, схватила Гермиону за руку выше локтя с такой силой, что та ахнула от боли, и почти потащила её за собой, не говоря ни слова. Они прошли мимо парадной лестницы, мимо знакомых коридоров, ведущих в спальню. Нарцисса, не останавливаясь, повела её вглубь дома, в ту его часть, где стены становились грубее, а воздух — спёртым и влажным, пахнущим землёй, плесенью и чем-то металлическим. Она резко распахнула тяжелую дубовую дверь, и Гермиона увидела узкую каменную лестницу, уходящую в темноту. Сердце упало. «Нет, — промелькнуло в голове. — Только не это». Но сопротивляться было уже поздно. Нарцисса с силой толкнула её вперёд, и Гермиона едва не полетела вниз по скользким ступеням. Они оказались в сыром, низком подвале. Скудный свет проникал сквозь зарешеченное оконце у потолка, выхватывая из мрака груду старой мебели, покрытой брезентом, и массивные, ржавые кольца, вбитые в каменную стену. Здесь не было шёлка, позолоты и призраков былого величия. Здесь была только голая, утилитарная жестокость. Нарцисса, наконец, отпустила её руку. Она повернулась, и в тусклом свете её лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и беспощадным. — Я не буду завязывать тебе глаза, — её голос гулко отдавался от каменных стен, лишённый всяких бархатных ноток. Это был голос палача. — Я хочу, чтобы ты видела. Видела каждую деталь этого места. Запомнила его. Она не стала церемониться. Её руки, сильные и цепкие, набросились на одежду Гермионы. Не было изящных движений палочкой, не было медленного, сладострастного раздевания. Она рвала. Рубашка с надрывным звуком разошлась по шву, пуговицы отлетели и зазвенели, покатившись по каменному полу. Грубые джинсы были стянуты с такой яростью, что Гермиона едва удержалась на ногах, спотыкаясь о грубую ткань у своих лодыжек. Вскоре она стояла перед ней в одном лишь простом белье, дрожа от холода и животного страха, которого не испытывала даже в самые жестокие их предыдущие встречи. Нарцисса окинула её взглядом, полным презрения и голодной злобы. — Почему ты, маленькая мерзавка, не пришла в тот раз? — её вопрос прозвучал тихо, но от этого он стал только страшнее. Прежде чем Гермиона успела найти хоть какой-то ответ, оправдание или ложь, холодные пальцы Нарциссы впились в её обнажённую грудь. Она сжала её с жестокой силой, заставив Гермиону ахнуть, а затем больно, выкручивающим движением потянула за сосок. Острая, жгучая боль пронзила тело, и из сжатых губ Гермионы против её воли сорвался короткий, высокий писк. Слёзы брызнули из глаз. — Я задала вопрос, — холодно произнесла Нарцисса, не отпуская свою жертву. — Я ждала. А тебя не было. Ты посмела заставить меня ждать. Меня. В её глазах горела не просто злость, а оскорблённая гордыня, ярость феодальной леди, которой перечила крестьянка. И это было в тысячу раз опаснее простой жестокости. Мысли путались, смешиваясь с болью в груди и животным страхом. Язык отказался повиноваться, выдавая лишь прерывистое, хриплое дыхание. Что она могла сказать? Что её отговорили? Что ей стало стыдно? Любое оправдание звучало бы как слабость, а любая попытка солгать была бы тут же учуяна этим хищным инстинктом. Но Нарциссу уже наскучило ждать ответа. Её терпение, и без того тонкое, лопнуло. С яростным рывком она стянула с Гермионы последний лоскут ткани — простые хлопковые трусики, порвавшиеся в её изящных, но сильных пальцах. Голую, дрожащую Гермиону она с силой прижала к шершавой, холодной каменной стене. Ледяной холод обжёг кожу, заставив её вздрогнуть и попытаться вырваться, но было поздно. С лязгом, оглушительным в звенящей тишине подвала, на её запястья защелкнули холодные, тяжелые металлические кандалы. Они были старые, ржавые, не магические, а самые что ни на есть настоящие. Они больно впились в кожу, намертво приковав её к стене, оставив абсолютно беспомощной и открытой. — Так ответишь или нет? — повторила Нарцисса, и её голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. Её рука скользнула между её ног. Не лаская, не готовя, а сразу грубо, с мрачной, торжествующей удовлетворенностью начала тереть её промежность. Ибо к своему величайшему стыду и унижению, Гермиона чувствовала, что её щёлочка уже предательски мокрая от этого проявления чистой, ничем не приукрашенной силы. Её тело, вопреки разуму, уже капитулировало. — Ладно, забудь, — Нарцисса отмахнулась, будто от назойливой мухи, — мне это не так интересно, дрянь. Её глаза, тёмные и блестящие, как у совы в ночи, с откровенным сладострастием пожирали каждую линию её обнажённого тела, каждую родинку, каждый мурашек, вызванный холодом и страхом. А пальцы её продолжали своё грубое, унизительное дело, втирая её собственные соки в кожу, демонстрируя ей самой её животную, неконтролируемую реакцию. — Как позабавимся на этот раз, грязнокровка? Прежде чем Гермиона могла что-либо понять, Нарцисса набросилась на неё. Не поцелуй, а нападение. Её губы впились в губы Гермионы с такой силой, что тотчас почувствовался медный, знакомый вкус крови. Нарцисса укусила её за нижнюю губу, заставив ту вскрикнуть в её жестокий рот, а затем с наслаждением принялась слизывать выступившую кровь, смешивая её с их общими слюнями. Это было осквернение, пометка своей собственности. И в тот же миг, пока сознание Гермионы плыло от шока и боли, её свободная рука резко, без капли смазки, без намёка на подготовку, ввела в неё три пальца разом, до самых костяшек. Боль была ослепительной, разрывающей, белой и горячей. Это было не проникновение, это было насилие. Грубое, калечащее вторжение, рвущее нежные ткани. Из горла Гермионы вырвался не крик, а высокий, дикий, нечеловеческий визг. Она забилась на цепях, брыкая ногами по воздуху, пытаясь отстраниться, но кандалы лишь глубже впивались в запястья, а пальцы Нарциссы — в её плоть. А Нарцисса, возбуждённая этим проявлением власти, этим животным страхом и болью, начала двигать рукой. Не просто двигать — она начала вколачивать, вбивать свои пальцы в неё с жестокой, неистовой скоростью, разрывая её изнутри под её оглушительные, безумные вопли. Каждый толчок отдавался новой волной агонии, смешивающейся с шоком и ошеломляющим, извращённым унижением. Её приказ «Прекрати!» прозвучал жалко и беспомощно, потерявшись в гулком эхо подвала и её же собственных рыках. Это не было требованием. Это был стон раненого животного, который лишь сильнее распалил хищницу. Нарцисса издала низкий, горловой звук, похожий на рычание. Её свободная рука, сильная и неумолимая, впечатала бедра Гермионы в холодный камень, лишив её последней возможности вырваться, сделать хоть какое-то движение для защиты. Она продолжала своё грубое, методичное насилие, каждый толчок её пальцев заставлял тело Гермионы биться в конвульсиях в кандалах. — Ты чего-то хочешь, шлюха? — прошипела она, её дыхание стало частым и прерывистым от возбуждения. — Говори чётче. Но говорить Гермиона уже не могла. Её мир сузился до боли, до хлюпающего, непристойного звука, до запаха собственного страха и дорогих духов насильницы. И тогда Нарцисса, не вынимая пальцев, с жестокой, экспериментаторской любознательностью, раздвинула её ноги ещё шире, до предела, заставляя связки гореть огнём. Гермиона почувствовала, как внутри что-то невыносимо растягивается, и прежде чем её мозг успел осознать новый уровень кошмара, Нарцисса, преодолевая сопротивление плоти, с влажным, отвратительным звуком втиснула в неё четвёртый палец. Боль стала абсолютной, всепоглощающей. Это было уже не просто проникновение, это было насильственное расширение, разрыв. Гермиона закричала, но её крик сорвался на хрип, её глаза закатились, сознание поплыло, пытаясь найти спасение в отключке, но неумолимая ярость Нарциссы не отпускала её. Пальцы внутри не просто двигались. Они сгибались, крючились, с безжалостным давлением искажая её изнутри, давя на переднюю стенку, на те точки, о которых она сама, возможно, не знала, выворачивая её сокровенную плоть наизнанку. Нарцисса удерживала её за бедро, не давая дёрнуться, фиксируя для своего чудовищного «исследования». Задыхаясь, вся в слезах и слюнях, Гермиона чувствовала, как та вынимает пальцы. На миг наступила пустота, жгучая и разорванная. Она судорожно, бессмысленно попыталась сомкнуть ноги, но её удерживала стальная хватка. И тогда она увидела это. Нарцисса смотрела на неё, её глаза горели одержимостью. Она сложила пальцы «лодочкой», создав из своей кисти единый, жёсткий, костяшками наружу клин, щедро смазанный её же кровью и влагой. — Нет… — успел выдохнуть кто-то хриплым голосом, и лишь через мгновение Гермиона поняла, что это был её собственный голос. — Нет, пожалуйста, не надо… Мольба осталась без ответа. С мрачной, сосредоточенной решимостью Нарцисса приставила сложенную руку к растёкшемуся, воспалённому входу. И с одним мощным, разрывающим толчком впечатала в неё всю кисть, до запястья. Боль была настолько чудовищной, что сознание Гермионы не выдержало. Её мир взорвался ослепительной белизной, а затем погрузился в бездонный, спасительный чёрный мрак. Сознание вернулось к ней волнообразно, пробиваясь сквозь толстый слой липкого, чёрного забытья. Первым пришло обоняние: запах ржавого металла, влажного камня и… крови. Её собственной крови, сладковатый и медный. Потом ощущения. Холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод каменного пола под обнажённой кожей. И боль. Всепоглощающая, пульсирующая, огненная боль между ног, такая интенсивная, что на несколько секунд она забыла, кто она и где. Казалось, её распилили пополам тупым ножом и забыли зашить. Она лежала на боку, поджав колени в тщетной попытке защититься, сжать то, что было разорвано. С трудом открыв опухшие, слипшиеся от слёз глаза, она увидела тусклый свет, падающий из открытой двери подвала. Её не заперли. Это последнее презрение — даже не счесть её достаточно опасной, чтобы запирать. Она шмыгнула носом, и движение отозвалось ноющей болью в лице. Медленно, будто конечности были налиты свинцом, она подняла руку к лицу. Пальцы наткнулись на липкую, уже подсохшую корку под носом и на щеке. Кровь. Сняв с неё кандалы, Нарцисса просто позволила ей рухнуть без чувств на пол, не потрудилась даже перевернуть её или подложить что-то под голову. Она была просто мусором, отходом её садистской игры, который убрали с дороги, отодвинув в угол. Новая волна слёз, горьких и бессильных, хлынула из её глаз, оставляя чистые полосы на грязном, испачканном кровью лице. Она попыталась пошевелиться, и боль внизу живота пронзила её белым горячим светом, заставив сдавленно застонать. Всё тело ныло, каждую мышцу ломило, будто её избили палками. «Никогда, — пронеслось в её пустой, выжженной голове. — Никогда больше. Никогда». Она должна была уйти. Сейчас же. Пока Нарцисса не вернулась. Собрав всю свою волю в кулак, она заставила себя встать на колени. Мир поплыл перед глазами. Она опёрлась ладонью о холодную стену, оставив на камне кровавый отпечаток, и медленно, мучительно поднялась на дрожащие ноги. Каждый шаг отзывался разрывной болью в промежности, заставляя её скривить рот в беззвучной гримасе. Её взгляд забегал по подвалу, ища спасения — её одежду. Рубашка висела на каком-то ящике, порванная и испачканная. Джинсы валялись в луже чего-то тёмного. Трусиков она не нашла — видимо, Нарцисса унесла их с собой как трофей или выбросила с отвращением. Одеваясь, она рыдала тихо, прерывисто, давясь собственными слезами и соплями. Каждое движение давалось с трудом. Грубая ткань джинсов больно терла о воспалённую, разодранную кожу. Она не пыталась застегнуть (да и не на что было) порванную рубашку, просто натянула её на себя, стараясь хоть как-то прикрыться. Один последний, полный ненависти и ужаса взгляд она бросила вглубь подвала — на те самые кандалы, на тёмное пятно на полу, где она лежала. Это место теперь навсегда будет преследовать её в кошмарах. И, шатаясь, едва переставляя ноги, она побрела к выходу, к тому узкому лучу света, что вёл из этого ада наружу. Она шла, и в её голове стучала лишь одна мысль, смешанная с ритмом боли: «Никогда. Никогда. Никогда». Мир закрутился и сжался в туннель. Вместо знакомых стен своей гостиной, Гермиона, движимая чистейшим животным инстинктом, крутанyла на пятках и исчезла в мучительном вихре аппариции. Её выбросило не в её тихую, пустую квартиру, где её ждали лишь призраки её стыда. Её ноги, подкашиваясь, приземлились на скрипучий половик перед знакомой дверью на площади Гриммо. Она едва успела постучать — слабо, беспомощно, — как дверь распахнулась. На пороге стояла Джинни, в домашних толстых носках и с растрёпанными волосами, с недоумением на лице, которое в долю секунды сменилось шоком, а затем леденящим душу ужасом. — Миона! Боже правый! Джинни резко втянула её внутрь, захлопнув дверь, как будто за ними гналась погоня. Её глаза бегали по Гермионе: порванная, испачканная в чём-то тёмном рубашка, смертельно бледное лицо в засохших пятнах крови и слёз, пустые, невидящие глаза. — Ты же обещала… — прошептала Джинни, но тут же замолкла, поняв всю бессмысленность этих слов. Она повела подругу в гостиную, усадила на диван, укутала в большой вязаный плед, который валялся рядом. — Сиди, не двигайся. Я сейчас, чаю заварю. Но Гермиона не могла остановиться. Её тело била мелкая, прерывистая дрожь, а по щекам снова, словно из ниоткуда, потекли тихие, бесконечные слёзы. Они текли сами по себе, без рыданий, будто выжимая из неё последние остатки чувств. Джинни вернулась с двумя кружками, но, увидев её, замерла на месте, поставила чайник на стол и опустилась перед ней на колени, заглядывая в глаза. — Гермиона? Что случилось? Говори. Ты меня пугаешь. И слова полились. Тихо, монотонно, без эмоций. Словно она зачитывала протокол о вскрытии самой себя. Про подвал. Про кандалы. Про холод камня. Про то, как Нарцисса вбивала в неё пальцы, а потом… потом руку. До запястья. Она говорила о боли, о звуках, о своём собственном предательском теле, о том, как потеряла сознание, а очнулась одна в луже собственной крови и стыда. Когда она замолчала, в комнате повисла гробовая тишина. Лицо Джинни из бледного стало алым, а затем багровым. Её кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Сука! — её голос прорвался не криком, а низким, хриплым, ядовитым шипением, полным такой чистой, беспримесной ненависти, что, казалось, воздух затрещал. — Ебаная Малфой! Гнида! Тварь! Я убью эту шалаву! Я найду её и превращу в окровавленное месиво! Я ей кишки на её же чертовы портреты предков размажу! Она вскочила, словно её ударило током, и начала метаться по комнате, хватая всё, что попадалось под руку — подушки, книги, — и швыряя обратно с яростью, которую не могла сдержать. Гермиона же не реагировала. Она просто сидела, укутанная в плед, и смотрела в одну точку на стене, безмолвная и разбитая. Её молчание было красноречивее любых слёз. Это была тишина после катастрофы. Ярость Джинни постепенно стала утихать, сменившись острой, колющей жалостью и осознанием того, что нужно делать прямо сейчас. Она снова опустилась перед ней на колени, её голос стал мягче, но всё ещё дрожал. — Ладно. Ладно, — она выдохнула, больше для себя. — Позже. Сначала ты. Покажи мне. Гермиона медленно, будто сквозь воду, перевела на неё взгляд. В её глазах читался вопрос и тень прежнего стыда. — Там… — голос Гермионы сорвался на хриплый шёпот. — Там ужасно. Болит. — Я знаю, — твёрдо сказала Джинни. — Я не буду смотреть, если не захочешь. Но нужно… нужно обработать. Магией. Заживить. Иначе будет хуже. Доверься мне. В её глазах не было ни любопытства, ни отвращения — только решимость и забота. И в этом не было ничего эротичного или постыдного — только суровая, медицинская необходимость. Гермиона, после недолгой паузы, слабо кивнула. Она была слишком разбита, чтобы сопротивляться заботе. Осторожно, как с хрустальной вазой, Джинни помогла ей прилечь на диван на спину, подложив подушку под голову. Она не стала резко стягивать джинсы, а медленно расстегнула их и помогла ей снять, отводя взгляд, чтобы дать ей хоть каплю приватности. Когда взгляд её всё же упал на повреждённую кожу, она лишь сжала губы, сдерживая новую волну гнева. Вид был действительно пугающим — синяки, ссадины, воспаление. — Расслабься, — тихо прошептала Джинни, доставая свою палочку. — Это будет «Эпискей». Может, будет немного щипать, но это быстро. Она провела палочкой с точностью и концентрацией, которую переняла у мамы, много лет залечивая братьям ссадины и синяки. Тонкая струйка исцеляющей магии, тёплая и успокаивающая, коснулась разорванной кожи. Гермиона вздрогнула, сжав кулаки, но боль почти сразу же начала отступать, сменяясь лёгким зудом заживающей ткани. Синяки стали бледнеть, ссадины стягиваться. Через несколько минут самое страшное было позади. Физическая боль утихла, оставив после себя лишь глухую, ноющую память. Джинни убрала палочку, помогла ей одеться и накрыла пледом снова. — Всё, — выдохнула она. — Готово. Гермиона не сказала «спасибо». Она просто потянулась к подруге, и Джинни обняла её, крепко и надёжно, позволяя тому, что осталось от Гермионы Грейнджер, плакать на её плече — тихо, беззвучно и бесконечно. *** Прошел месяц. Тридцать дней относительного, хрупкого спокойствия. Гермиона почти убедила себя, что тот кошмар остался в прошлом. Что она смогла вырваться. Она сидела в своей гостиной, укутавшись в мягкий плед, в руках — чашка с ароматным латте. На коленях мирно мурлыкал пушистый рыжий кот, купленный ею неделю назад в порыве желания заполнить тишину хоть каким-то живым теплом. На экране телевизора мелькали кадры какого-то бессмысленного ситкома, который она даже не смотрела, а просто слушала фоном, чтобы заглушить навязчивые мысли. Всё было бы хорошо. Почти. И тут раздался стук. Не в дверь. Чёткий, сухой, настойчивый стук в стекло арочного окна. Гермиона вздрогнула, облившись каплями горячего кофе. Кот, встревоженный её движением, спрыгнул с колен и спрятался под креслом. Мурашки, ледяные и противные, пробежали по её спине. Сердце заколотилось где-то в горле, сжимаясь в комок первобытного страха. Она знала. Узнавала. Это был не голубь, не воробей. Медленно, будто против своей воли, она повернула голову к окну. На каменном подоконнике, за стеклом, сидел он. Большой, глянцево-чёрный, как капля ночи. Ворон. Его клюв был бледным, почти слоновой кости — редкая, аристократичная порода. И в его маленьких, блестящих, как бусины, глазах светился не птичий, а почти разумный, холодный взгляд. Он снова постучал клювом по стеклу. Тук-тук-тук. Неторопливо, настойчиво, как будто отбивая такт. Он не улетал, не проявлял нетерпения. Он просто ждал. Привязанная к его лапке была не потрёпанная ветром трубка почтовой совы, а миниатюрный, изящный футляр из чёрной кожи, от которого веяло дорогой кожей и… полынью. Гермиона застыла, не в силах пошевелиться. Чашка выскользнула из ослабевших пальцев и разбилась о пол, оставив на полу тёмно-коричневое пятно. Но она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к птице. Это был не просто ворон. Это был гонец. Вестник из того мира, от которого она пыталась убежать. Его появление не сулило ничего хорошего. Только одно из двух: либо гнев за неповиновение, либо… новое, ещё более изощрённое приглашение в ад. И она с ужасом понимала, что какая-то часть её, та самая, тёмная и повреждённая, уже отозвалась на этот стук тихим, предательским трепетом.