Без права на память

Дрожащими пальцами Гермиона развязала кожаную ленту на лапке ворона. Птица, выполнив свою миссию, молча взмыла в серое небо и растворилась в дымке. В руке остался маленький, тяжёлый футляр. Внутри, на идеально выглаженном пергаменте, всего одна строчка, выведная острым, элегантным почерком, знакомым до боли: «Я соскучилась. Жду во вторник. Н.» Ни угроз. Ни намёка на ярость за последний «визит». Просто… констатация. И от этого стало ещё страшнее. Что это? Новая игра? Изощрённая ловушка? Неделя до вторника прошла в мучительных метаниях. Разум кричал, чтобы она сожгла эту записку, забыла как страшный сон, рассказала всё Джинни и пошла в Министерство. Но другая часть, тёмная, зависимая, уже оправляющаяся от шока, шептала о бархатном голосе, о властных руках, о той власти, что эта женщина имела над ней. О том, что та боль была лишь… частью чего-то большего. И вот она стоит. У старого тиса. Сердце колотится, но уже не только от страха. От предвкушения. От стыдного, неконтролируемого возбуждения. Карета Люциуса ещё не скрылась за поворотом, а Нарцисса уже вышла из дверей. Но на этот раз её походка не была стремительной и гневной. Она шла медленно, томно, с лёгкой, едва уловимой улыбкой на идеальных губах. Она подошла вплотную, не говоря ни слова, и просто взяла Гермиону за подбородок, заставив посмотреть на себя. — Ты пришла, — произнесла она, и в её голосе не было ледяной стали. Он был низким, бархатным, обволакивающим. — Я знала. Вместо того чтобы тащить её в подвал, Нарцисса мягко, но уверенно повела её за собой в главный дом, по знакомым коридорам, прямиком в свои личные покои. Воздух здесь пах дорогими духами, ладаном и… чем-то новым. Ожиданием. Она заперла дверь и повернулась к Гермионе. И вместо удара, оскорбления или приказа раздеться, Нарцисса сама приблизилась к ней. — Дай мне, — прошептала она, и её пальцы, на этот раз нежные и неторопливые, принялись расстёгивать пуговицы на той самой, когда-то порванной рубашке. Она снимала с Гермионы одежду, как будто раздевала драгоценность, снимая слой за слоем её защиты, её страхов. Каждое прикосновение было лёгким, почти воздушным, заставляя кожу гореть иным, непривычным огнём. И затем, когда Гермиона стояла перед ней обнажённая, сбитая с толку этой нежностью, Нарцисса сделала то, чего та никак не ожидала. Она начала раздеваться сама. Она делала это медленно, с театральной, чувственной грацией. Скольжение платья с плеч, шелест шёлка, падающего на пол. Вот её шея, ключицы, вот — идеальной формы, упругая грудь с тёмно-розовыми, набухшими от возбуждения сосками. Вот плоский живот, округлые бёдра… И вот она сама, вся, во всей своей ослепительной, зрелой, аристократичной красоте, предстала перед изумлённой Гермионой. Гермиона застыла, не в силах отвести взгляд. Её рот был приоткрыт, и она с ужасом и восторгом почувствовала, как по её подбородку потекла тонкая струйка слюны. Она не заметила этого. Она была гипнотизирована. Нарцисса заметила. Уголки её губ дрогнули в торжествующей, снисходительной улыбке. Она медленно провела руками по своей собственной груди, с лёгким нажимом лаская себя, её глаза не отрывались от покрасневшего лица Гермионы. — Если хочешь меня, грязнокровка, — промурлыкала она, и её голос был похож на струящийся мёд, — то докажи, что ты достойна меня трогать. Это был не приказ. Это был вызов. Искусительный, порочный, невероятный вызов. И он был в тысячу раз страшнее любой плети. Потому что теперь борьба была не с болью, а с самой собой, со своим собственным унизительным, всепоглощающим желанием. Воздух в спальне стал густым и сладким, как наркотик. Нарцисса купалась в этом чувстве абсолютного превосходства, в осознании того, что каждое её движение, каждый взгляд сводит с ума эту юную, неопытную девушку. Власть, которую давала боль, была примитивной. А вот эта власть — власть над желанием, над самой душой — была поистине королевской. С лёгкой, почти невесомой силой она толкнула Гермиону на широкую кровать. Та упала на спину на шёлковое покрывало, не в силах сопротивляться, её глаза были по-прежнему прикованы к обнажённому телу аристократки, полные немого вопроса и шока. Нарцисса последовала за ней, скользя по постели как большая кошка. Её руки мягко, но неумолимо раздвинули ноги Гермионы, открывая её взгляду всю её смущённую, влажную от возбуждения наготу. Гермиона попыталась сомкнуть бёдра, старый инстинкт стыда, но взгляд Нарциссы, тяжёлый и полный обещания, заставил её застыть. И тогда Нарцисса коварно улыбнулась. Это была не та холодная, злая улыбка, к которой привыкла Гермиона. В ней была дьявольская, игривая искра. — Ты вся дрожишь, — прошептала она, и её губы были так близко к коже внутренней поверхности бедра Гермионы, что та почувствовала их тепло. — От страха? Или от желания? Прежде чем Гермиона нашлась что ответить, Нарцисса склонила голову ниже. И сделала то, чего Гермиона никак не могла ожидать. Не грубое проникновение, не боль, не унижение в привычном смысле. Мягкий, влажный, невероятно нежный язык плавно провёл по всей длине её щёлочки, от самого низа до чувствительного, воспалённого бугорка. Гермиона вздрогнула так, будто её ударило током. Из её губ вырвался не крик, а глухой, перехваченный стон изумления. Её руки впились в шёлк покрывала. Это было… это было… Нарцисса не останавливалась. Её движения языком были мастерскими, точными и безжалостно эффективными. Она не просто лизала, она исследовала, вкушала, наслаждалась. Она водила кончиком языка туда, где пульсировало желание, заставляя Гермиону выгибаться в немом экстазе, а затем мягко, но настойчиво погружалась глубже, к самому входу, лаская и его, заставляя её терять рассудок. Это была пытка наслаждением. Абсолютная, тотальная власть через даруемое блаженство. Гермиона металась по постели, её рыдания теперь были не от боли, а от переполняющих, неконтролируемых ощущений, от осознания того, что её заклятый враг, та, что мучила и унижала её, теперь доводит до края своим ртом. Нарцисса смотрела на неё снизу, её глаза, тёмные и блестящие, были полны торжества. Она контролировала каждую её судорогу, каждый стон. Она знала, что делает, и делала это виртуозно, доказывая своё превосходство не силой, а умением, доводя её до исступления одной лишь лаской. — Вот видишь, — прошептала она, ненадолго прервавшись, её губы блестели влагой, — я могу дать тебе не только боль. Но ты получишь это только тогда, когда я захочу. Как я захочу. И снова склонилась, чтобы продолжить свою сладкую, изощрённую пытку, оставляя Гермиону полностью во власти невыносимого, унизительного наслаждения. Всё её тело было натянуто как струна, каждый нерв пел от нарастающего, невыносимого напряжения. Волна оргазма уже подбиралась к самой поверхности, готовая накрыть с головой и вынести прочь из этого безумия хоть на мгновение. Гермиона уже почти забылась, её бедра сами двигались навстречу этому мастерскому, порочному рту. И в этот самый миг Нарцисса резко отстранилась. Она медленно, с демонстративным наслаждением провела языком по своим влажным, запекшимся губам, смакуя вкус Гермионы. В её глазах плясали жестокие, весёлые искорки. — Нет, грязная девчонка, — её голос прозвучал низко и насмешливо. — Так быстро ты не кончишь. Это было бы слишком милостиво с моей стороны. Гермиона лежала, тяжело дыша, дрожа от неудовлетворённости и внезапно нахлынувшего холодного страха. Что ещё? Что она задумала? — Я возьму тебя этим, — заявила Нарцисса, и её палочка появилась в руке как по волшебству. Лёгкое, почти небрежное движение — и в воздухе с лёгким шелестом материализовался массивный двойной страпон. Он был больше и внушительнее всего, что Гермиона могла себе представить, тёмный и грозный на вид. — Хочешь пожарче? Я тебя сейчас огрею, — пообещала она, и в её тоне сквозила сладостная угроза. Гермиона отшатнулась, её карие глаза стали огромными от чистого, животного ужаса. Она отползла к изголовью кровати, прижимаясь к холодной резной древесине, как загнанный зверёк. — Нарцисса, нет… — её голос сорвался на жалкий, дрожащий шёпот. — Только не этим… Не надо, прошу… Но миссис Малфой уже с наслаждением закрепляла свою часть ремнями на бёдрах. Кожа мягко обтянула её, подчёркивая каждый изгиб. Она лишь коварно ухмыльнулась, видя её панику. Этот страх был для нее лучшим афродизиаком. — Именно сейчас, сучка! — её голос резко сменился с бархатного на властный и ледяной. Прежде чем Гермиона успела что-либо предпринять, сильные руки Нарциссы впились в её щиколотки. Резким, не оставляющим никаких сомнений рывком она притянула её обратно к себе, к центру кровати, грубо раздвинув её ноги. Гермиона попыталась вырваться, но её захват был железным. Нарцисса нависла над ней, и её глаза сияли холодным торжеством. Кончик массивной игрушки упёрся в её напряжённую, влажную плоть, обещая не наслаждение, а поглощение и боль. — В этот раз, — прошипела Нарцисса, — ты будешь кончать, когда я скажу. И не раньше. Угрожающий кончик, холодный и безжизненный, давил на её вход, уже растянутый и чувствительный после предыдущих ласк. Гермиона замерла, затаив дыхание, её широко распахнутые глаза были полны немой мольбы, которую Нарцисса проигнорировала с ледяным равнодушием. Она не колебалась ни секунды. С одним грубым, безжалостным рывком бёдер Нарцисса вогнала его в неё — сразу, до самого основания, до кожи ремней, впивающихся в её лобок. Боль была мгновенной и ослепительной. Острой, разрывающей, белой и горячей. Это было не проникновение, это было насильственное вторжение, слишком большое, слишком грубое, слишком безжалостное. Казалось, её буквально разорвали изнутри. Из горла Гермионы вырвался не крик, а протяжный, хриплый, животный вой, больше похожий на стон смертельно раненного зверя. Её тело затряслось в шоковой судороге, пытаясь бессознательно вытолкнуть невыносимого захватчика, но Нарцисса своим весом и силой прижала её к матрасу, не давая пошевелиться. — Лежи смирно, — её голос прозвучал сверху спокойно, почти скучающий, но в нём слышалось тяжёлое, возбуждённое дыхание. — Принимай. Всю. Всю мою щедрость, грязнокровка. Она не двигалась несколько секунд, давая Гермионе прочувствовать каждый миллиметр, каждую пульсирующую волну боли, полное и абсолютное ощущение того, что её насилуют этим чудовищным инструментом. Слёзы ручьём текли по вискам Гермионы, впитываясь в шёлк простыней. И только тогда, с наслаждением наблюдая за её мукой, Нарцисса начала двигаться. Это не было ритмичными толчками. Это были медленные, вымеренные, невероятно глубокие и потому ещё более мучительные движения. Каждое движение входило до упора, растягивая её до предела, каждый выход почти до конца, заставляя чувствовать леденящую пустоту, прежде чем снова вогнать в неё эту боль. Боль стала фоном мира, белым шумом, в котором тонуло сознание. Но затем к ней добавилось новое ощущение — тёплое, липкое, пугающе знакомое. Гермиона закатила глаза, пытаясь увидеть, и её взгляд упал на место их соединения. По бледной коже её внутренней поверхности бёдер, смешиваясь с её собственной предательской влагой, стекала алая, жидкая нить. Кровь. Она порвалась. Снова. Увидев это, Нарцисса не остановилась. Наоборот, её глаза вспыхнули мрачным, садистским восторгом. Её движения стали ещё жёстче, ещё беспощаднее, её бёдра работали с механической, бездушной силой, разрывая нежную плоть ещё больше. Хлюпающие, влажные звуки теперь смешивались с чем-то более плотным, более тяжёлым. — Вот она, твоя чистота, — прошипела она, её голос срывался на хрип. — Вся твоя добродетель… вытекает из тебя. Ты рождена для этого, для грязи. Гермиона уже не кричала. Она лежала, безвольно раскинувшись, и тихо стонала, захлёбываясь слезами и собственным позором. Она не видела ничего, кроме узорчатого потолка, не слышала ничего, кроме этих ужасающих звуков и тяжёлого дыхания Нарциссы. Она не видела, как за огромным, слегка затемнённым окном спальни, в тени массивной колонны, стояла высокая, прямая фигура. Люциус Малфой вернулся раньше. Его холодные, бледные глаза, сузившись, были прикованы к разворачивающейся перед ним сцене. К своей жене, яростно трахающей ту самую грязнокровку, которую он презирал больше всего на свете. К её телу, изгибающемуся в знакомом ему ритме власти. К крови на бледной коже. На его лице не было ни ярости, ни ревности. Только глубокое, голодное, неприкрытое презрение. Его тонкие губы были плотно сжаты, а челюсти напряжены до скрежета. Одной рукой он опирался на свою змеиную трость, а другой… другой рукой он медленно, ритмично дрочил свой твердый член через тонкую ткань дорогих брюк. Его движения были такими же выверенными, бездушными и холодными, как и всё в нём. Он наблюдал. Наслаждался зрелищем унижения той, кто посмела считать себя равной. Наслаждался демонстрацией абсолютной власти его жены, которая была лишь продолжением его собственной. Он был теневым участником этого акта, его зрителем и соучастником. И его тихое, скрытое удовольствие от происходящего делало эту сцену ещё более оскверняющей и порочной. Нарцисса, увлечённая своей жестокостью, ничего не замечала. Она продолжала грубо насаживать на себя обессилевшую Гермиону, всё глубже и глубже погружаясь в море чужой боли и собственного всепоглощающего властного экстаза, не зная, что её спектакль имеет самого взыскательного зрителя.