Пророчество

      Морозный декабрьский воздух резал лёгкие, словно осколки льда. Маленький городок утонул в непроглядной тьме — ни снег, ни луна не осмелились разбавить эту вязкую, гнетущую черноту. Лишь редкие фонари отбрасывали дрожащие круги света, в которых то и дело мелькали случайные тени. Мало кто из людей рисковал бродить по ночным улицам без особой необходимости. Вечерние прогулки стали роскошью, которую могли позволить себе лишь единицы.       В одном из переулков, сливаясь с сумраком, двигались две фигуры. Они скользили между домами, будто призраки, ни звука, ни лишнего движения. Только настороженные взгляды, мечущиеся от поворота к повороту, выдавали их напряжение. Пожиратели смерти сновали повсюду, и любая ошибка могла стоить им жизни. И они ее чуть не совершили, лишь чудом оставшись незамеченными свидетелями.       В конце улицы, под холодным светом фонаря, застыли две статные фигуры. Драко Малфой и его отец Люциус Малфой. Эту семейку сложно было с кем-то спутать: платиновые волосы, надменные профили, осанка, будто они властвовали над этим мрачным миром. Даже в тусклом освещении читалось их презрение — к грязи под ногами, к темноте, к тем, кто не достоин дышать одним воздухом с ними.       Те, кто прятался в тени, знали: за этой аристократической внешностью скрывается нечто куда более отвратительное. Жестокость. Алчность. Трусость, умело замаскированная под благородство и стать. Ненависть к ним кипела в груди наблюдателей, обжигая изнутри, но они могли лишь тихо смотреть, накапливая свою ненависть.       Под фонарём, словно на сцене для мрачного спектакля, стояла девушка. Её плечи дрожали, но она не смела пошевелиться. Страх сковал каждую клеточку ее тела, в ожидании неизбежного. Чистокровные маги возвышались над ней, как судьи, вынесшие приговор без суда и доказательств. Она — маглорождённая. А значит, по их меркам — ничто.       Вокруг царил хаос и неразбериха. Охота на грязнокровок, бывших мракоборцев и членов Ордена Феникса. Любой, кто попадал в поле зрения приспешников Волан‑де‑Морта, подвергался проверке. И в случаи подозрении, что, бывало, чаще всего, — смерти. Иногда — ради порядка. Иногда — ради удовольствия.       «Великая чистка», — так это называли. Но этими словами чаще всего оправдывали себя простые убийцы, насильники и просто сумасшедшие маньяки — верные прислужники тёмного господина.       Пожиратели смерти рыскали по улицам, егери прочёсывали леса. Мало кому удавалось скрыться, а награда от Тёмного Лорда манила их, развязывала руки, превращая в неконтролируемых зверей. Впрочем, их никто не останавливал, а безнаказанность — пьянила. Конечно, Волан‑де‑Морт не стремился истребить всех — ему нужно было лишь показать силу, подавить волю, заставить дрожать тех, кто ещё питал надежду.       А его последователи… Они всегда переходили границы, хотя, признаться, он никогда и не ограничивал своих подчинённых жесткими рамками. Именно это и развязывало им руки, позволяя творить бесчинство, убивая, иногда неповинных волшебников, а иногда даже обычных маглов…       И этот случай был не исключением.       — Убей ее, — обыденным тоном, с легким раздражением в голосе глава рода Малфоев обратился к сыну, поторапливая его. — Нам пора, мы и так задержались!       Девушка, сидя на холодной земле под светом уличного фонаря, с мольбой в глазах смотрела на молодого парня. Она знала его. Они вместе учились в Хогвартсе, только вот она училась на Пуффендуе. Сюзанна Ричардс — тихая, симпатичная девушка, когда-то дружившая с Гермионой, входившая в отряд Дамболдора, но, к ее же несчастью, маглорождённая. Судьба этой ведьмы была предрешена, еще в тот момент, когда Малфои ее заметили. И, возможно, Драко бы отпустил сокурсницу, если бы не присутствие отца, который всеми фибрами своей гниющей души хотел заполучить желанный приз от своего господина, правда руками собственного сына. Глава семейства не хотел марать свои и без того окровавленные руки. Впрочем, у Люциуса было оправдание, как он говорил: «Так я позволяю ему учиться жить в этом мире. Он должен уметь ЭТО делать». Но это было лишь прикрытием собственной никчемности, беспомощности и трусости. Недолгое время, проведённое в Азкабане и ранение, после выхода из тюрьмы, сильно подкосили мужчину, словно превратили его в другого человека.       — Прошу… Не надо… Я исчезну, обещаю, Драко, — глаза, полные слез и страха, смотрели на юношу, который был властен над судьбой пуффендуйки.       Девушка понимала, что вряд ли ее слова смогут пробить ледяную стену в его душе, которую можно было увидеть невооружённым взглядом. Как-то повлиять на юношу было не в ее силах, они даже не были ни то, что знакомыми, а пересекались за семь лет всего пару раз. Сюзанна была уверена, что слизеринец даже не помнит ее, но она ошибалась. Волшебник помнил, не потому что хотел помнить, а потому что Ричардс какое-то время очень плотно общалась с Грейнджер, а те, кто был рядом с его Гермионой автоматически откладывались в памяти парня.       — Ты прав, отец! — согласился юноша, что было редкостью в последнее время.       Палочка молодого наследника рода поднялась, и рука не дрогнула, когда зеленая вспышка света пронзила тело неугодной. Ни один мускул не пошевелился, когда яркий луч вспыхнул и тут же исчез.       — Нужно скорее с этим покончить, — серые глаза с равнодушием смотрели на обмякшее тело, лежащее в грязи.       Он не почувствовал ровным счетом ничего. Никогда девушка молила о помиловании, никогда ее тело пронзило смертельное заклинание, а взгляд потух.       «Так надо», — мысли роились в голове как пчелы в улье, но он оставался спокойным. Несмотря на то, что в душе у него было облегчение, которое странным теплом обволакивало тело. Лишь когда рука отца легла на плечо, он отвел взгляд от трупа, покидая место убийства.       В тени кто‑то сдавленно выдохнул.       — Нельзя, — прошептал один, сжимая предплечье другого. — Нам нельзя попасться.       — Я остановлю всё это, — сквозь зубы процедил второй. — Чего бы мне это ни стоило.       Чета Малфоев покинула место преступления, продолжая патрулировать улицы. Скрывающиеся в тенях домов фигуры направились в противоположную им сторону, намереваясь как можно скорее добраться до цели. И лишь тело ни в чем неповинной девушки так и осталось лежать под фонарем.       Холодный ветер бил в лицо, заставляя Люциуса поднять воротник пальто, отгораживаясь от резких порывов. Но в отличии от отца, Драко не чувствовал холода, ему даже нравилось покалывание на щеках. Мороз остужал тот странный, пьянящий жар, который разливался в груди после произнесенного заклинания. «Авада Кедавра» больше не казалась ему чем-то запретным или страшным. Отныне это был лишь инструмент, для достижения собственных целей.       «Это так просто», — мысли и пугали, и разжигали в нем огонь все сильнее, будоража сознание.       Драко шел быстро, размашисто, чувствуя свое превосходство и безнаказанность. Сколько всего он мог теперь сделать, и сколько сделал уже…       Позади раздался судорожный вздох и неритмичный стук трости о брусчатку. Люциус снова отстал. Стараясь поспевать за сыном, он выдохся раньше, чем думал.       Драко резко остановился, но он не обернулся. Его губы искривились в едва заметной усмешке, полной снисходительного презрения, направленное на человека за спиной.       «Некогда великий интриган, серый кардинал Министерства, теперь ты напоминаешь побитую дворнягу, которая боится собственного хозяина и вздрагивает от каждого шороха. Азкабан высосал из тебя стержень, оставив лишь пустую, дрожащую оболочку», — ему не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в своих мыслях, но он все же посмотрел на него.       — Тебе не следовало идти со мной, — бросил Драко с нисходящей усмешкой. Голос его звучал ровно, почти ласково, но в этой ласке сквозил яд.       Люциус, опираясь на трость с серебряным набалдашником в виде змеи, тяжело шагал по брусчатке. Его некогда прекрасное лицо, осунулось. Трехдневная щетина и темные круги под глазами выдавали его болезненное состояние, делая его легкой мишенью в случаи битвы. Он и сам понимал, что не в лучшей форме, но прохлаждаться в четырёх стенах и видеть сочувствующие взгляды было тяжелее, чем нагнать собственного сына.       — Постарайся держать себя в руках. Лорд не терпит слабости, а ты сейчас — её живое воплощение, — Драко был неаккуратен в словах, даже резок.       — Не смей… — прохрипел он, и голос его сорвался. Люциус сглотнул, выпрямился, пытаясь собрать остатки былой гордости, как собирают осколки разбитой вазы. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Драко.       Драко заглянул в глаза отца, пытаясь разглядеть там ту уверенность и силу, которую он пытался передать своими действиями. Люциус же не видел в родных глазах ни страха, ни уважения, ни даже сожаления о сказанном. Серая бездна глаз пугала своей ледяной пустотой, за которой скрывался странный огонь желания и превосходства. Это пугало мужчину.       — Разве? — Драко чуть склонил голову набок. — Я лишь забочусь о нашей репутации. Ты ведь сам учил меня: Малфои не должны выглядеть жалко. А ты сейчас выглядишь именно так. Без власти. Без сил. Всего лишь тень человека, которым ты был.       Это был удар под дых, попадание в десятку, чего Люциус уж точно не ожидал от него. Но вместо того, чтобы сдаться и признать свое поражение, в глазах старшего Малфоя вдруг вспыхнул тот самый холодный огонь, который когда-то заставлял министров магии почтительно склонять головы. Страх отступил, уступив место уязвленному самолюбию патриарха.       Люциус сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Он был слаб физически, но в этот миг в нём проснулась та самая чистокровная спесь, которую невозможно вытравить ни тюрьмой, ни пытками.       — Я всё ещё твой отец, мальчишка, — прошипел он, и в его голосе зазвенела сталь, неожиданная и острая. — И я всё ещё глава этого Рода. То, что Лорд испытывает нас, не дает тебе права забывать своё место. Ты стоишь здесь, одетый в шелка, сытый и живой только потому, что я годами выстраивал этот путь. Моя «слабость» — это плата за твое будущее. Так что прикуси свой язык, пока я не вспомнил, что для воспитания уважения палочка не нужна.       Драко замер. Распалённый и безнаказанный он вовсе забыл о сдержанности. Но парень был удивлен.       «В этой развалине всё ещё тлеют угли? Это… Интересно», — он все глубже погружался в свое тёмное я, позволяя ему брать над собой верх.       — Как скажешь, отец, — тихо произнес Драко, и в его голосе прозвучала фальшивая покорность, которую Люциус, в своем желании утвердиться, принял за чистую монету.       — Идём. Мы не должны заставлять Его ждать.       Драко развернулся и продолжил путь, снова ускоряя шаг. Не осознано погруженный в свои мысли, он даже не заметил, что вновь оставил отца далеко позади.       Люциус смотрел в спину сына еще несколько секунд, чувствуя, как по спине, несмотря на мороз, стекает холодный пот. В этом покорном «как скажешь» ему послышалось что-то зловещее, что-то, от чего инстинкты старого хищника взвыли сиреной тревоги. Он не узнавал своего сына. Этот юноша, идущий впереди, был чужим. И, возможно, куда более опасным, чем те, кто скрывался в темноте ночных улиц.

***

      — Ветер уносил обрывки заклинания отмены, а они шли прочь — каждый своей дорогой, но с одним и тем же чувством в сердце: любовь, очищенная от чар, оказалась куда хрупче, чем они думали. И куда ценнее.       Девушка аккуратно провела палицами по новой странице оконченного романа. Чтение в слух стало для нее отрадой и возможностью говорить хотя бы с героями из книг. Не сказать, что сопливая любовная история пришлась ей по душе, но возможность пусть и на миг, пусть всего лишь мысленно оказаться в другой реальности согревала ее изнутри. Она бережно перевернула страницу, а ей на колени плавно упал кусочек свернутой бумаги. Гермиона очень удивилась, но отложив томик, взяла в руки записку. Развернув ее, Грейнджер увидела исписанный пожелтевший лист бумаги с выцветшими чернилами знакомым изящным почерком, с огромным количеством помарок и зачёркиваний.

«Гермиона,

Я не знаю, что пишу. Это глупо. Забудь.

Ты… ты просто невыносима. Постоянно в книгах, вечно такая вся из себя. Я…

Я ненавижу тебя.

Нет, не так.

Гермиона,

Я ненавижу то, что ты делаешь со мной. То, что ты заставляешь меня чувствовать при каждой нашей встрече. То, как я ловлю каждый твой взгляд, каждое слово, каждый вздох.

Ты — моя проклятая слабость. Моя ошибка. Моё наваждение.

Знаю, это бессмысленно. Знаю, ты никогда не посмотришь на меня так, как я смотрю на тебя. Но я больше не могу молчать. Каждый раз, когда я вижу тебя, внутри что‑то рвётся наружу — и я не в силах это остановить.

Так не должно… Это неправильно… Я не могу…

Прочти это и забудь. Или запомни. Мне уже всё равно.

Д.

Мне не всё равно, я всё ещё ловлю каждый твой взгляд.

P.S. Это ответ на твой главный вопрос.»

      Гермиона замерла, словно время вокруг неё остановилось. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове вихрем крутились мысли, сталкиваясь и рассыпаясь на тысячи осколков. Она перечитывала записку снова и снова — медленно, вслушиваясь в каждое слово, будто пытаясь уловить между строк то, что Драко не решился написать напрямую.       «Он… чувствует это? Всё это время чувствовал?»       Перед глазами всплыли обрывки воспоминаний: его насмешливый взгляд в коридорах Хогвартса, резкие слова, брошенные в её адрес, внезапная помощь в самой неожиданной и ужасающий ситуации. Теперь всё это обретало новый, пугающий смысл.       Она провела пальцами по пожелтевшей бумаге, словно пытаясь ощутить тепло его руки, державшей перо. Внутри неё бушевала буря противоречий. С одной стороны — годами выстроенный образ Драко Малфоя: высокомерного, язвительного, холодного. С другой — эти строки, полные боли, смятения и… любви?       «Любовь? Может ли это быть любовью? Может ли это вообще быть правдой?»       Гермиона нервно усмехнулась. Мысль казалась абсурдной, но в то же время — пугающе реальной. Она вспомнила, как он смотрел на неё в последнее время — не с презрением, а с чем‑то иным, неуловимым, что она не могла определить. Теперь она понимала, что это было… Или всё же это был всего лишь мираж?       Её пальцы сжались в кулаки, смяв край записки.       «Что мне делать? Что сказать? Как смотреть ему в глаза после этого? Я никогда не думала о нём так. Никогда не позволяла себе подобного».       Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца.       «Почему оно так бьётся? Почему мне так трудно дышать?»       В голове царил хаос: страх, растерянность, любопытство, и… Радость? Самое странное и необъяснимое чувство, вызывающее еще больше вопросов.