Кубки крови

Маргарет стояла на крыше поместья, глядя на тёмный двор, где серебряный свет луны играл на холодных плитах. Тьма вокруг казалась густой и живой, но сердце билось ровно, а дыхание было спокойным. Всё, что раньше казалось пугающим и чуждым - страхи, слабости, недавние желания власти - настигло её и пришлось с этим столкнуться лицом к лицу. Она впервые почувствовала, что сама достаточно сильна. Не армия мертвых, не ритуалы, не власть, не звание повелительницы загробного мира, не чужая сила - она сама была своей силой. И впервые ей это понравилось. Внизу, в зале, Аскалон всё ещё сжимал кулаки. Он бродил по ночным коридорам поместья, его глаза блестели чуждым светом, а тьма в груди стала ощутимой, как груз. Чужая энергия, что проникла в него с кровью Виктора, сверкала в глазах, нагоняя холод и тревогу. И даже он, посланник иных сфер, ощутил беспомощность. Виктор стоял в тени окна, глядя на ночной двор. Он чувствовал, что контроль ускользнул, но не мог понять, кто теперь управляет ходом событий. В его мыслях прямо сейчас зрело решение собрать вещи и уехать подальше от этого поместья, чтобы больше никогда не видеть ни его, ни Маргарет. В нём что-то оборвалось и он вдруг увидел свою глупую, слепую одержимость, которая не имела совершенно никакого смысла. Хоть он и презирал сам себя, он был свободен, ещё сам того не видя за терпкой горечью. Тем временем, Феликс так напуган и озабочен, что воображает, будто умершие всё же пришли чтобы уплатить свои квитанции и долги. Он носится по двору, умоляя мертвых вернуть свои долги. В его фантазии лица с портретов фамильных гробниц оживали, тянулись к нему с расписками и квитанциями, словно посмеиваясь над его тщетными усилиями. Маргарет наблюдала за этим с крыши, улыбаясь. Мёртвые остались спать, ритуал пошёл не по плану, а Маргарет стояла и крутила в руках кольцо, думая о своих прежних мечтах. Всё пошло не так, как в книгах, как она себе представляла в бесконечных планах и схемах: процесс ритуала, правление миром мёртвых, - это всё больше походило на плохую декорацию. Она же почувствовала странное облегчение: никто не восстал и никто не посмотрел на неё с осуждением - кроме собственного отражения.