Тихая ночь

      Артём проснулся посреди ночи от чувства пустоты рядом и странного холода вокруг. Он был уверен, что засыпал в объятиях Толи, который всё равно полез спать вместе, несмотря на простуду старшего и все отговаривания под предлогом: «Ты же тоже заболеешь». Но где же он теперь?       И всё же тревога быстро сходит на "нет", поскольку Артём улавливает далёкие приглушённые звуки тихого перебора струн. Он был таким мягким и нежным... Почти невесомым... Прямо-таки обволакивающим, как тёплое молоко с маслом, которое пил Тукаев перед сном, чтобы согреть горло и уменьшить боль в нём. В этих плавных нотах сразу распознались движения рук Толи: вероятнее всего, либо не смог заснуть, либо тоже проснулся и ушёл на дальний балкон, чтобы поразмышлять о своём, но при этом не разбудив Тёму.       В какой-то степени это действительно было так, однако же истинная цель Ломова была донельзя проста: полюбоваться ясным звёздным небом, тишиной ночи и такого шумного днём города. А ещё послушать. Просто молча послушать внешние звуки без лишних призвуков в виде вечно проезжающих машин, сигнализаций, ну, и, конечно же, работы. Потом как-то вдохновение само накатило, поэтому Толик и взял гитарку.       Последняя нота наконец срывается со струны и растворяется в воздухе, и за спиной раздаётся мягкое, на улыбке:       — Не сиди на полу, простудишься.       Толя дёргается, резко оборачиваясь и удивлённо глядя прямо в глаза Артёму, а после стыдливо отводит взгляд, встаёт и глупо улыбается, отряхиваясь и переминаясь с ноги на ногу.       — Прости, я разбудил тебя, да?       — Нет, я сам проснулся. Мне просто стало холодно без тебя.       Вот так просто. Просто замёрз. И тело Толи само откладывает инструмент на пол, а затем, как крохотный ребёнок, тянется своими рученьками к Тёме, его Тёме. Раз уж он для Толи, который вечно мёрзнет, персональный радиатор, то сам Толя тоже должен поделиться всем теплом, что у него есть. Артём привычно мгновенно отзывается и в следующую секунду мерно дышит Толе куда-то в стык между шеей и плечом.       — Ты сам этот перебор сейчас придумал?       — Последний? Ага, почему-то думал о тишине, ночи, тебе, вот и родилось.       — Очень красиво получилось. Ты умничка, Толь.       Краска в очередной раз приливает к скулам и кончикам ушей младшего. Он всё никак не может привыкнуть к похвале. К искренней и чистой похвале.       — Ну, чего ты... Обычные нотки, ничего особенного.       Артём тихонько хихикает, горячим дыханием обжигая шею Толи и заставляя его мало того, что засмеяться в ответ, так ещё и покрыться всего с ног до головы мурашками.       — Как же, ничего особенного, ты же думал о целом мне, когда писал эту мелодию. Или я не особенный?       Толя тут же распахивает глаза, берёт Артёма за плечи и абсолютно ошарашенно мечется глазами по его лицу.       — Нет, вовсе нет! Ты у меня самый-самый особенный... Общество защиты Артёмов может спокойно выдохнуть: я считаю их основателя самым особенным и исключительным человеком на всей земле. Если бы не ты, я не знаю, где бы я нынче был... Поэтому...       Ломов быстро-быстро всё это тараторит, но Артём оказывается быстрее: он хитро улыбается и нежно целует Толю, тем самым внося своё последнее слово и оставляя его за собой. Пару раз легонько прикусывает, а затем тут же зализывает. Толя неторопливо отвечает на поцелуй, тоже не оставаясь в долгу.       — Эх, горе луковое моё и самое талантливое, пошли спать? Основатель Общества защиты Артёмов требует спокойного больничного сна вместе с его любимым.       — Хах, ну, хорошо, пойдём, золотко. Только я гитару в чехол уберу, и пойдём, хорошо?