Брат по выбору

В гостиной повисла тягучая, неловкая тишина, будто воздух стал густым и непрозрачным. Все взгляды — полные ненависти, страха, холодной оценки и вынужденного нейтралитета — были прикованы к женщине, стоявшей на пороге. Аудата, казалось, не замечала этого напряжения. Ее губы растянулись в широкой, неестественной улыбке, и она окидывала комнату жадным, оценивающим взглядом. Мидей сжигал ее ненавидящим взглядом, словно силой мысли пытаясь вытолкнуть ее за дверь и навсегда запереть ее. Фаенон сидел, вжавшись в диван, маленький и испуганный, с трудом веря, что эта незнакомка может иметь к нему какое-то отношение. Мама? Нет, его мама — это Горго, с ее строгим взглядом и тайными ласковыми словами. Эта женщина — призрак из другого, несуществующего прошлого. Горго, в свою очередь, с первого взгляда оценила поношенную, не первую свежесть одежду, неухоженные руки и тусклые волосы Аудаты. Это была не просто бедность, а следствие долгой жизни в лишениях. Еврипон же, откинувшись на спинку дивана, старался сохранить маску невозмутимого хозяина, но его пальцы тихо барабанили по колену. — У вас тут… очень красиво, — наконец нарушила молчание Аудата, ее голос прозвучал слащаво и подобострастно. Она с нескрываемым восхищением разглядывала лепнину на потолках и дорогие вазы в нишах. — Я так рада, что Кевин вырос в таких условиях… — Я Фаенон, — поправил он ее, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Его пальцы впились в бархатную подушку рядом. Женщина сделала вид, что удивлена. —Оу… Так тебе поменяли имя? — она кивнула, как будто это была сущая мелочь. — Ну, хорошо… Фаенон, так Фаенон… Красивое имя… — Она провела рукой по своим спутанным, тусклым волосам, пытаясь их пригладить. — А я Аудата… твоя мама. Парень резко покачал головой, будто отгоняя наваждение. —Мою маму зовут Горго, — он сглотнул ком, вставший в горле. — Ты не моя мама… Ты бросила меня… — он опустил взгляд, чувствуя, как предательская теплота подступает к глазам. Почувствовав, как нарастает буря, Горго быстро поднялась. Взглядом, не терпящим возражений, она велела Мидею и Еврипону выйти. Мидей сопротивлялся, его взгляд был полон паники, но отец, тяжело вздохнув, взял его за плечо и увел. Двое охранников у дверей остались, неподвижные и бдительные. — Оу, я не претендую на роль твоей матери, — с пафосом произнесла Аудата, делая скорбное лицо. — Я давно не имею права так себя называть… Но у меня были причины, милый… Ни одна мать не может просто так оставить своего ребенка… И я просто жертва обстоятельств… такая же, как и ты когда-то… — Она осторожно поднялась и опустилась рядом с ним на диван, ее рука легла ему на плечи с показной, неестественной нежностью. Ее слова, словно ключ, сорвали замок с его души. Фаенон больше не мог сдерживаться. Глухие, горловые рыдания вырвались наружу. Он вспомнил те бесконечные ночи в приюте, когда он, уткнувшись в подушку, шептал: «Мама, забери меня». Он вспомнил страх, унижения и леденящее одиночество. Но следом, как спасительный противовес, нахлынули другие образы. Еврипон, стиснув зубы от боли в спине, но гоняющий с ним в мяч во дворе, потому что мальчик попросил. Горго, откладывающая важный звонок, чтобы посмотреть с ним дурацкий мультик, обняв его за плечи. И Мидей… Всегдашний, неизменный Мидей, его брат, его щит и его крепость. — Ты мне не нужна… — прошептал он, его голос прерывался от слез. — У меня есть и мама, и семья… — Но он не отстранился. Его тело, преданное детской памятью, позволило рукам этой чужой женщины обнимать себя, искать в нем отклик. — Давай поедем домой?.. На пару дней… — ее голос стал мягким, вкрадчивым, как сладкий сироп. Ее пальцы медленно гладили его светлые, чистые волосы, такие непохожие на ее собственные, тусклые и пропахшие потом и нищетой. — Познакомишься с бабушкой… Увидишь свою сестрёнку… Разве не хочешь увидеть кого-то, кто тебе родной по крови?.. Ее слова текли, как мед, обволакивая и усыпляя бдительность. Они обещали что-то простое и понятное — связь, корни, принадлежность. И в этом обещании было так легко утонуть. И Фаенон кивнул, все еще не в силах остановить слезы. —На пару дней… — он тихо обнял ее в ответ, стараясь не обращать внимания на резкий запах дешевого мыла и чего-то противного, исходивший от ее одежды. Он согласился. Но не ради матери и ее сладких речей. Ради одного-единственного слова, которое прозвучало для него как магический ключ. Сестрёнка. У него есть сестра. Кровная сестра. И он почувствовал жгучую, необъяснимую ответственность. Он обязан ее увидеть. Обязан убедиться, что с ней все в порядке. Купить ей платье или игрушку. Посмотреть в глаза ребенку, который, возможно, так же одинок, как он сам когда-то. Это было не предательство по отношению к семье, что вырастила его. Это была долг, внезапно на него свалившийся. Долг крови. ~~~ — Я всего на пару дней… — Фаенон тяжело вздохнул, его рука автоматически поглаживала взъерошенную рыжую голову брата, прижавшегося к нему в истеричном порыве. Тело Мидея сотрясали безостановочные рыдания, заглушавшие все вокруг. — Я вернусь, хорошо? Обещаю. — Его слова, казалось, разбивались о стену отчаяния, которую выстроил Мидей. Тот лишь сильнее вцепился в его футболку, словно она была якорем в бушующем море. —Нет… Пожалуйста, не уходи… Я хочу с тобой… Можно? Пожалуйста… — он поднял на брата умоляющий взгляд, и его желтые, как у испуганного котенка, глаза, залитые слезами, продолжали молить даже без слов. Аудата, стоявшая поодаль, слишком решительно покачала головой, ее лицо исказила маска показной жалости. —Оу, нет-нет, милый, я не могу пригласить и тебя, — ее голос звучал слащаво и фальшиво. — Я живу очень бедно… даже слишком. Я не знаю, где будет спать мой Кевин, а уж тебя я точно не смогу приютить. Фаенон почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он наклонился и мягко поцеловал брата в мокрую от слез щеку, потом потрепал его по ярким, непослушным волосам. —Я люблю тебя, — сказал он просто и ясно, стараясь вложить в эти слова всю свою уверенность. — Увидимся совсем скоро. — Он поиграл с ним, легонько коснувшись своим носом его носа, детский жест, который всегда их смешил. И это сработало. На мгновение. Рыдания Мидея сменились прерывистыми всхлипами, а на его губах дрогнула слабая, несчастная улыбка. —Я тоже тебя люблю… — прошептал он и, сделав над собой невероятное усилие, ослабил хватку и отступил на шаг, пропуская брата к выходу. Это был жест капитуляции, полный безысходности. — Надеюсь, ты хорошо проведешь время, сынок, — Еврипон опустил тяжелую, твердую ладонь на плечо Фаенона, и в этом кратком прикосновении читалась и поддержка, и скрытая тревога. Горго, не выпуская Мидея из объятий, смотрела на Фаенона. Ее объятие было скорее смирительной рубашкой для ее кровного сына, чтобы он не бросился вдогонку. Она не сочла нужным прощаться — в ее взгляде читалась не надежда, а твердая уверенность, что это не прощание. Они еще увидятся. И лишь когда массивные кованые ворота за его спиной с глухим стуком закрылись, Фаенона накрыло осознание. Впервые в жизни он уезжал куда-то на несколько дней. И впервые — без Мидея. Воздух за пределами их имения показался ему чужим и разреженным. Увидев, что Аудата уже удаляется по тротуару, он зашагал быстрее, нагоняя ее, все еще пытаясь переварить грядущее. Он увидит своих кровных родных… и, возможно, наконец узнает, почему мать бросила его. — Так почему? — его голос прозвучал громче, чем он планировал, нарушая вечернюю тишину элитного района. Он поравнялся с ней, внимательно вглядываясь в ее профиль. В голове роились десятки вопросов, но нужно было начать с самого главного. — Почему ты оставила меня в приюте? Аудата на мгновение замялась, ее взгляд стал отрешенным. —Твой отец… — она начала, и ее голос дрогнул, — Он был сумасшедшим. Избивал меня, пил и снова избивал… — Она отвела взгляд в сторону, нервно закусив губу. — Возможно, даже принимал что-то… Надеюсь, ты ничем таким не занимаешься? А то гены у тебя… не самые лучшие. — Она бросила на него быстрый взгляд и грустно улыбнулась, словно делясь невинной тайной. Фаенон почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Он покачал головой. —Нет, нет… Папа всегда говорил, что это наш выбор... Но ребенка наркомана он перестанет считать своим… — Он провел рукой по плечу, будто внезапно ощутил холод. Он никогда даже не пробовал курить, боясь не оправдать их доверия. — «Папа», значит? — Аудата хмыкнула, и в ее голосе прозвучала едва уловимая насмешка. — Значит, ты правда считаешь их своими родителями? — Она бросила на него колкий взгляд, а потом снова уставилась на дорогу, ведущую из богатого квартала в менее благополучные. — А как так вышло, что они тебя забрали? Я мало о них знаю… но они ведь богачи, элита. Слова не для простых смертных. — Их родной сын попросил забрать меня, — Фаенон смущенно потупился. Детские воспоминания были смутными, но Горго часто рассказывала эту историю, как маленький Мидей умолял «забрать братика». — Мы с ним были одноклассниками… а сейчас мы братья. — При этих словах на его губах непроизвольно расплылась теплая, искренняя улыбка. Аудата ничего не ответила. Она лишь угрюмо смотрела перед собой, уйдя в свои мысли. Ее молчание было красноречивее любых слов. Она не проронила больше ни звука, ведя сына по все более унылым улицам к своему жилищу, в его прошлое, которое он так старался забыть. ~~~ Всю дорогу до дома матери Фаенон пытался внушить себе мысль, что роскошь — не удел каждого, и что достойные люди могут жить в скромных условиях. Он искренне старался заглушить в себе брезгливость и страх, которые поднимались комом в горле с каждым шагом по все более убогим и безлюдным улицам. Но когда они наконец остановились перед тем, что Аудата назвала «домом», у него перехватило дыхание. Это была не бедность — это было запустение. Домишко, покосившийся и почерневший от времени, выглядел так, будто его покинули все живые души много лет назад. Он не сдержался и повернулся к матери, его голос дрогнул от ужаса: —Да ну… Ты правда здесь живешь?.. С малышкой?.. Это же небезопасно… особенно с ребенком… — Каждое слово вырывалось с трудом, пропитанное шоком и неподдельным страхом. Мысль о том, что в этом рушащемся сооружении, больше похожем на декорацию к фильму ужасов, живет маленький ребенок, повергла его в ступор. Аудата лишь пожала плечами, ее лицо не выразило ни смущения, ни беспокойства. —Ну, прости, я не работаю. Живем на пенсию бабушки и мои пособия. Этого на нормальный дом не хватает, — она толкнула дверь, которая, как оказалось, даже не была заперта, и вошла внутрь, не оборачиваясь, будто была уверена, что он последует за ней. Фаенону стало стыдно за свой вопрос. Он почувствовал себя тем самым избалованным мажором, свысока взирающим на тех, кому повезло меньше. «Черт, так нельзя, — пронеслось у него в голове. — Ты здесь, чтобы помочь». Сделав глубокий вдох, он переступил порог. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то кислым. Он старался не смотреть на облупившиеся обои, груды тряпья в углу и грязь на полу, мысленно сосредоточившись на образе сестренки. По дороге он зашел в магазин и купил ей мягкого плюшевого зайца и коробку конфет — на случай, если она уже умеет их есть. Аудата так и не дала внятного ответа, сколько ее дочери лет. И вот он увидел ее. Не сестру, а ее колыбель. Деревянная, когда-то, наверное, белая, а теперь серая и покрытая трещинами колыбель. Дерево у основания подгнило и потрескалось, а над ней висел самодельный мобиль из потрескавшихся пластиковых фигурок, который, казалось, вот-вот рухнет на ребенка. Забыв о всяких приличиях, Фаенон поспешил к колыбели, сердце его бешено колотилось. Сделав еще один глубокий, прерывистый вдох, он заглянул внутрь. И его мир остановился. Маленькое тельце, закутанное в грязную, когда-то розовую кофточку. Но не это привлекло его взгляд, а кожа на пухлых ножках младенца. Она была покрыта ужасающими красными пятнами, коростами и мокнущими язвами. От ребенка исходил сладковато-гнилостный запах, от которого свело желудок. Фаенон схватился за край колыбели так, что побелели костяшки пальцев. Волна тошноты подкатила к горлу. —Какого… — он прохрипел, отшатываясь. Его руки затряслись. Ребенок, его сестра, буквально разлагалась заживо, а их мать в это время… наливала чай? — На врача денег нет, — беспечно, словно сообщая о погоде, ответила Аудата, ставя на стол закопченный чайник. — Я видела по телевизору, что у детей бывают такие высыпания. Само пройдет… рано или поздно. — Она отпила глоток из кружки. — Нет! — его крик прозвучал оглушительно в гнетущей тишине лачуги. — Так нельзя! Ей нужен врач! Сейчас же! Он боялся прикоснуться к сестре, опасаясь сделать ей еще больнее, но ему нужно было проверить, дышит ли она. Он выхватил телефон, дрожащими пальцами пытаясь набрать номер скорой. «Господи, только бы они нашли этот адрес…» И в этот момент он почувствовал страшный, глухой удар в затылок. В ушах зазвенело, мир поплыл перед глазами. Последнее, что он успел осознать, — это звук тяжелых, чужих шагов на скрипящем полу… А потом его поглотила темнота.