Брат по выбору

Новый день. Солнечные лучи мягко стелились по глянцевым полам пентхауса, отражаясь в огромных панорамных окнах, за которыми безмятежно простирался город. Воздух был чистым, наполненным ароматом свежесваренного кофе и тишиной. Блаженной, глубокой тишиной, в которой не было места вчерашнему кошмару — ни пугающим звукам, ни детскому плачу, ни крикам чужих, озлобленных людей. Всё будто начиналось с чистого листа, отполированного до блеска, как эти самые полы. Но не для Мидея. Для него тишина была оглушительной, а солнечный свет — слишком ярким, режущим глаза. Он сидел, забившись в угол дивана, и наблюдал. Всегда, с самого детства, в его душе тлел тлеющий уголек ревности. Он ревновал брата ко всему живому — к одноклассникам, к учителям, к случайным прохожим, задержавшим на нем взгляд. Порой ему казалось, что он ревнует даже к неодушевленным предметам, отнимавшим внимание Фаенона. Его буквально выворачивало наизнанку, стоило ему лишь подумать, что брат сегодня предпочел провести время с отцом, а не с ним. А сейчас… сейчас начиналась самая изощренная пытка. Фаенон сидел на мягком персидском ковре в гостиной, прислонившись спиной к дивану. На его коленях, закутанная в мягкую белую пеленку, лежала малышка. Он бережно, с сосредоточенным видом, которого Мидей никогда раньше у него не видел, кормил ее из бутылочки. Его пальцы нежно придерживали головку младенца, а взгляд был полон такой теплой, умиротворенной нежности, что у Мидея в горле встал ком. «Маленькая разлучница!» — пронеслось в его голове ядовитое, несправедливое, но такое сильное чувство. — Фаенон, — жалобно, почти по-щенячьи, промямлил Мидей, подползая ближе и протягивая брату заветный джойстик. — Давай поиграем, ну? Хоть одну партию. Парень даже не повернул головы. Его внимание всецело принадлежало ребенку. — Нет. — коротко и твердо отрезал он, мягко покачивая коленом. — Я должен следить за сестрой. — Его рука отмахнулась от джойстика и от назойливой просьбы Мидея с таким легким, небрежным безразличием, словно он отгонял мушку. Мидей сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не был жестоким человеком, но эту крошечную, беззащитную девочку он ненавидел всем своим существом. Она появилась в их жизни всего вчера, а уже успела украсть самое ценное — безраздельное внимание и любовь его брата! В гостиную бесшумно вошла Горго. Ее опытный материнский взгляд сразу скользнул по сыновьям, и на ее лице появилась легкая тень. Ей не было ведомо о вчерашнем поцелуе, но она, как мать, чувствовала натянутую, незримую струну между ними. Что-то случилось. Что-то, что оставило после себя неловкость и тихую обиду. — Ну что, как наши дела, серебряшка? — ласково промурлыкала она, наклоняясь и с профессиональной легкостью забирая у Фаенона малышку. Имя девочки так и осталось неизвестным, и Горго, почти не сомневаясь, назвала ее Мерготой — чтобы перекликалось с ее собственным именем и звучало как часть семьи. На удивление, Горго с легкостью приняла нового ребенка. Казалось, с взрослением мальчиков в ее жизни образовалась пустота, которую она сама не осознавала. И вот снова появился кто-то маленький, беззащитный и остро нуждающийся в материнской заботе, и ее сердце отозвалось мгновенно. — Мам, аккуратнее. — Фаенон тут же встревожился, поправляя ее руку, чтобы та держала головку малышки правильно. Женщина фыркнула, и в ее глазах вспыхнули веселые искорки. — Я двоих сыновей вырастила, а ты мне еще указывать собрался? — она нежно ткнула его пальцем в лоб и, убаюкивая Мерготу, вышла из гостиной, чтобы докормить ее в более спокойной обстановке. Теперь, наконец, оставшись наедине, Мидей сделал новую попытку. Он подполз еще ближе, его голос стал заискивающим. — Ну же, теперь-то ты свободен. Давай поиграем. Тебе нужно отвлечься от всех этих… событий. — Он снова протянул джойстик, словно это был не кусок пластика, а оливковая ветвь мира. — Мидей… — Фаенон тяжело, с натугой выдохнул. Он оторвал взгляд от пустого места на ковре, где только что лежала сестра, и медленно повернулся к брату. Его лоб был слегка наморщен. — Я все еще прекрасно помню, как ты меня вчера поцеловал. Мидей ощутил, как по его лицу разливается густой, предательский румянец. Он откашлялся, его взгляд забегал по сторонам. — Я… я просто был безмерно рад тебя видеть… кхм… это было чисто на эмоциях! Совсем не то, о чем ты, возможно, подумал. — он залепетал, пряча руки за спину и сжимая их в замок. — Это больше не повторится. Я понял. — Я просто хочу, чтобы ты знал и четко понимал одну вещь. — Фаенон говорил медленно, подбирая слова. — Ты мой брат. Мой самый любимый и близкий человек. Но ты — мой брат. — Он сделал паузу, наблюдая, как эти слова оседают. — И… я не вижу ничего криминального в самом факте поцелуя. Но твои чувства… пусть остаются братскими. Хорошо? — Он попытался смягчить удар легкой, вымученной улыбкой. Он не хотел ссоры. Не хотел терять их связь. Мидей нахмурился, его мозг лихорадочно пытался обработать эту информацию. — Погоди… Что значит, «не видишь ничего криминального»? — его голос прозвучал сдавленно. Эти слова не складывались в единую картину. Сначала отпор, а теперь — странное, двусмысленное разрешение? — Ну, я думаю, это нормально… в определенных рамках. — Фаенон пожал плечами, стараясь придать своим словам как можно более обыденный вид. — Конечно, не в засос и не со страстью… но просто так, чмокнуть в щеку или в лоб кого-то самого близкого — можно. Это же проявление заботы. — И затем, словно желая поставить точку и вернуть все на круги своя, он быстрым движением выхватил джойстик из ослабевших пальцев Мидея. — А теперь хватит болтать! Давай включай игру! — он лукаво улыбнулся и легонько толкнул брата локтем в бок. Мидей вздрогнул от прикосновения, но тут же, как ошпаренный, схватился за второй контроллер. Он быстро запустил игру, шлепнулся на ковер рядом с Фаеноном, их плечи снова соприкоснулись. В груди у него что-то болезненно сжалось и одновременно отпустило. Черт… Какая же это была пытка — неопределенность. И какое блаженство — снова быть рядом, слышать его смех, чувствовать его тепло. Пусть даже с новой, хрупкой границей между ними. Главное, что Фаенон был здесь. С ним. ~~~ Тихий, наполненный мягким послеобеденным светом кухонный простор казался островком спокойствия в большом доме. Солнечные лучи, преломляясь в хрустальной вазе с фруктами, отбрасывали на полированный стол радужные зайчики. Еврипон, сняв пиджак и расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, с сосредоточенным видом дегустатора уплетал легкий фруктовый салат. Обед был давно, а до ужина еще далеко — классический мужской «перекус», не отягощенный мыслями о калориях. Для него финансовая сторона вопроса появления нового ребенка в семье не существовала в принципе. Малышка, две, три — это были не статьи расходов, а просто новые строки в их общей семейной истории. Кошелек, как и его сердце, казались достаточно вместительными. Дверь бесшумно открылась, и в кухню вплыла Горго. Она держала на руках Мерготу, завернутую в мягкий, цвета шампанского, конверт. Лицо женщины светилось той особой, сосредоточенной нежностью. Она твердо решила вытащить эту кроху из скорлупы ужаса, в которой та пребывала. — Мерги, солнышко, смотри-ка, — ее голос был мелодичным шепотом, будто она делилась великой тайной. — Это папа. Папа кушает. — Она мягко развернула девочку, чтобы та увидела сидящего за столом мужчину. — Хочешь сказать папе «привет»? Давай, поздоровайся с ним. Но вместо любопытства в больших, еще не умеющих фокусироваться должным образом глазах Мерготы вспыхнула знакомая паника. Она резко развернулась, вцепилась тонкими пальчиками в шелковый воротник блузки Горго и уткнулась лицом в ее грудь, издав тихий, похожий на писк вздох. — Ма-ма-мням… — вырвалось у нее, слово, больше похожее на сдавленный стон, полный единственной понятной ей потребности — в безопасности, в этом знакомом запахе и сердцебиении. Горго села на стул напротив мужа, устраивая ребенка у себя на коленях так, чтобы та все еще могла видеть ее лицо. — Эх. — вздохнула она, и в ее голосе прозвучала смесь умиления и легкой грусти. — Пока она не боится только меня и Фаенона. Врачи смогли более-менее установить возраст — около годика с небольшим. Помнишь, наш Мидей в годик уже вовсю лопотал, пытался командовать, а эта…. Бедняжка. Еврипон, доев последний кусочек манго, тихо хмыкнул. Воспоминания нахлынули яркой картинкой. — Мидей в годик. — сказал он, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Уже вовсю «ругался» с нами на своем выдуманном и устанавливал свои правила по всему дому. У нас тогда вся жизнь была подчинена его лепету. — А она… она еще и воды до ужаса боится. — продолжила Горго, гладя Мерготу по спинке. — Купание превращается в маленькую битву. Вцепится в мои волосы, плачет так, что сердце разрывается, вырывается… — Она взяла со стола ярко-красную клубничину и осторожно вложила ее в крошечную ладошку девочки. Та замерла, уставившись на незнакомый красный объект, а затем осторожно поднесла его ко рту, и на ее лице на миг промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее интерес. — Страшно даже представить, что с ней делали, если простую воду она воспринимает как угрозу. — заметил Еврипон, его голос стал на полтона ниже и жестче. Он отодвинул пустую тарелку и вытер губы льняной салфеткой. — Давай-ка сюда ее. Не может же она вечно бояться собственного отца. Он встал и подошел к жене, его большие, привыкшие держать вес власти руки были раскрыты, но движения были нарочито медленными и плавными, как у дрессировщика, подходящего к пугливому зверьку. Горго, затаив дыхание, осторожно переложила Мерготу в его руки. Девочка на секунду замерла, дезориентированная. Она видела знакомое лицо мамы, чувствовала ее близость, но опора под ней изменилась, а запах стал другим — не сладковато-цветочным, а пряным, с нотками дорогого одеколона и сигарет. И тут ее мир рухнул. Она поняла. Большие глаза наполнились ужасом. Она задергалась, пытаясь вывернуться, и одна из ее ручонок инстинктивно вцепилась в коротко подстриженную седеющую бороду Еврипона, не со зла, а отчаяния, пытаясь оттолкнуть незнакомца. — Тише, тише, малышка. — пробормотал он, даже не поморщившись от дергающей боли. Он позволил ей тянуть, лишь крепче, но не сдавливая, прижимая ее к себе. — Я тебя не обижу. Никогда. Хорошо? В пылу отчаянной борьбы разжалась ее крошечная ладонь. Покусанная, сочащаяся соком клубника с тихим шлепком упала на белоснежный персидский ковер, оставив небольшое алое пятно. И в этот момент, задыхаясь от рыданий, она выдохнула не просто звук, а слово. Четкое, ясное, полное самого настоящего ужаса и мольбы: — Ма-ма! Сердце Горго сжалось, а потом будто взорвалось теплой, болезненно-сладкой волной. Она помнила, как Мидей, тыча пухлым пальцем в стакан, властно потребовал: «Сок!» и это стало его первым словом. Помнила, как Фаенон, еще совсем робкий, однажды ночью, после кошмара, прижался к ней и прошептал, словно проверяя дозволенность: «Мама?». Но этот испуганный, отчаянный крик Мерготы, это первое осознанное слово, брошенное как спасательный круг, пронзило ее по-особенному. Она мгновенно встала и, почти выхватив девочку из рук мужа, прижала к себе, осыпая поцелуями ее мокрый от слез лобик. — Ты сказала «мама», да? Мамочка тут, солнышко, тут. — бормотала она, качая ее, а по ее собственным щекам текли слезы. Еврипон смотрел на них, и что-то дрогнуло в его обычно непроницаемом выражении лица. Он провел большим пальцем по влажной дорожке на щеке жены, а затем погладил Мерготу по голове, теперь уже не встречая сопротивления — девочка, затихшая в объятиях Горго, лишь всхлипывала, уткнувшись в ее шею. — М-да. — произнес он с нарочитой серьезностью, в глазах мелькнула знакомая Горго искорка самоиронии. — Похоже, придется заводить четвертого ребенка. Или пятого. А то я все никак не дождусь, когда же кто-нибудь в этом доме наконец скажет свое первое слово «папа». И в его шутке, такой легкой и бытовой, Горго услышала не только любовь к этой испуганной крошке, но и тихое, непоказное обещание: он здесь. Он — ее папа. И как бы долго это ни заняло, он будет ждать. ~~~ Тихий, почти музейный порядок в их общей спальне был нарушен хаотичной энергией сборов. Родители с Мерготой исчезли в неизвестном направлении — то ли к очередному специалисту, то ли в бездонные бутики детской одежды, что для Горго было своего рода терапевтическим шопингом. Этим вакуумом моментально воспользовались братья, решившие, что долг пятничного вечера требует посещения клуба, где они не были уже пару месяцев, но где когда-то чувствовали себя своими. Музыка, громкая и бесшабашная, уже звучала в их воображении, когда Мидей, перебирающий груду футболок, внезапно замер. Его взгляд упал на Фаенона, прислонившегося к дверному косяку. — А? — нахмурился Мидей, сделав пару шагов ближе. Он молча, почти инстинктивно, отодвинул прядь светлых волос брата, обычно прикрывавшую левое ухо. И увидел. — Ты проколол ухо?! — его желтые, кошачьи глаза расширились от искреннего, неподдельного удивления. В них мелькнуло что-то еще — быстрая, как вспышка, ревность к тому, что он пропустил. — Ну да, я ж тебе фотку кидал. — Фаенон выгнул бровь, его спокойствие контрастировало с реакцией брата. В его голосе прозвучала легкая обида. — Ты че, вообще не чекаешь то, что я тебе кидаю? Мидей, не отводя взгляда от маленькой черной точки-гвоздика в мочке уха, судорожно достал телефон. Он лихорадочно пролистал чат, а затем развернул экран к Фаенону. — Че? Ничего не было. Теперь нахмурился Фаенон. Он достал свой телефон, открыл галерею и историю отправки. Через секунду его лицо залилось густым румянцем от смеси стыда и нелепости. — Блять… — прошептал он, сжавшись. — Я папе скинул. Случайно. — На экране красовался лаконичный ответ от Еврипона: одинокий смайлик с поднятым вверх большим пальцем. И он все это время думал, что это Мидей так скупо отреагировал на его бунтарский поступок. — А я думал, папа такое бы не одобрил. — Мидей пробормотал, его палец осторожно, почти с благоговением, провел по прохладной металлической сережке, ощущая крошечную ранку вокруг. — Ну, видимо, одобрил. — Фаенон почесал затылок, смущенная улыбка тронула его губы. Этот молчаливый папин «лайк» значил неожиданно много. — Выглядит секси. — неожиданно прямо заявил Мидей, отводя руку и возвращаясь к своей неразберихе в одежде. — Тебе идет. — Он говорил это в пространство, роясь в груде ткани, будто обсуждал погоду. Его собственные муки выбора между черной футболкой, серой худи и шелковой рубашкой казались сейчас важнее. — Ты родителям сказал, куда мы идем? — переменил тему Фаенон, подходя к большому зеркалу и ловко собирая свои светлые волосы в низкий, небрежный хвост, из которого тут же выбилось несколько прядей. — Ага, чтобы мама звонила нам каждые две минуты с воплями «не пейте ничего из рук незнакомцев!»? — Мидей фыркнул, наконец остановившись на простой, но идеально сидящей черной футболке. Он натянул ее, разгладил ладонями по торсу, оценивая отражение. — Я сказал, мы идем на каток. — Каток? — Фаенон повернулся к нему, его пальцы замерли, закручивая резинку. — Осенью? В городе, где лед появляется в лучшем случае к январю? Я в шоке, почему мама так тебе верит. — Это все ради ее же блага. — с напускной серьезностью парировал Мидей, подходя к туалетному столику. Он взял тонкую кисть и флакончик с красной подводкой для глаз. С несколькими уверенными движениями он провел стрелку вдоль верхнего века, а затем, не задумываясь, поставил маленький, четкий ромбик чуть ниже скулы на щеке. — Чтобы она не нервничала и морщин было меньше. Гуманная ложь. — Я уже вызвал такси. — Фаенон отвлекся от созерцания этого мини-перформанса, закидывая через плечо небольшую черную сумку. — Через минуту будет у ворот. — Он положил внутрь кошелек и пачку жвачки. Мидей, закончив с макияжем, стремительно подошел к нему и, не спрашивая, сунул в ту же сумку свой тонкий кошелёк и маленькое круглое зеркальце в металлической оправе. — Погнали. — бросил он, уже направляясь к выходу из комнаты. Они почти бесшумно проскользнули по коридорам, стараясь не привлекать внимания немногочисленной домашней прислуги, и вышли через боковую дверь в прохладный осенний вечер. Их образы — черный минимализм Мидея с кроваво-красным акцентом и собранная, с оттенком бунтарства элегантность Фаенона — кричали о всем, кроме намерения провести вечер на льду. Они быстрым шагом двигались к сияющим воротам, в глубине души надеясь, что родительский лимузин не появится из-за поворота в самый неподходящий момент. Эта маленькая, детективная спешка, этот общий секрет и предвкушение громкой музыки и темноты клуба на секунду снова сделали их неразлучным дуэтом, каким они были всегда. ~~~ Музыка в клубе была не просто громкой — она была физической субстанцией, густым, пульсирующим телом, которое билось в такт мерцающим стробоскопам. Звук давил на барабанные перепонки, смешиваясь с гулом голосов, хохотом, звоном бокалов. Воздух был тяжелым от сладковатого дыма, парфюма и пота. В этом калейдоскопе движений кто-то выяснял отношения на повышенных тонах, кто-то в темном углу сливался в поцелуе, теряя границы. За стойкой бара, в относительном оазисе света, сидели братья. Фаенон медленно потягивал текилу с лаймом и солью, его взгляд блуждал по толпе. Мидей, напротив, только что допил третий яркий, многослойный коктейль, который снова поставил перед ним очередной улыбчивый незнакомец с оценивающим взглядом. — Ты настолько по-гейски выглядишь сегодня, что уже третий парень покупает тебе выпить. — Фаенон прокричал ему почти в ухо, чтобы перебить бас, и тихо хмыкнул. В его голосе звучала не злоба, а скорее усталая ирония. Он потянулся и забрал у Мидея почти пустой стакан с вишневой пенкой, допил остатки сладкой жидкости одним глотком. — Ревнуешь, а? — Мидей облизнул губы, на которых блестел сахарный сироп. Его желтые глаза в полумгле светились, как у хищника, но в их глубине плескалась тревожная, лихорадочная энергия. Алкоголь делал его смелее, снимая привычные запреты. — Пф. — Фаенон закатил глаза к потолку, где вращался зеркальный диско-шар. — Хочу, чтобы хоть одна горячая девушка так же ко мне клеилась. А то… давно у меня никого не было. Вот… после Лианы.. — Слова выскочили сами, развязанные текилой. Он редко признавался даже самому себе в этом чувстве пустоты. — Я вообще девственник, и не ною. — огрызнулся Мидей, хватая с блюдечка горсть соленых чипсов и запихивая их в рот. Он жевал агрессивно, как будто крошил в порошок собственное раздражение. — Поэтому переживешь. — Секс — это как наркотик. — философски, с набитым ртом, протянул Фаенон, отламывая кусок сыра с общей тарелки. — Один раз попробуешь — уже тянет. А ты никогда не пробовал, вот и нет у тебя этого… желания, навязчивого. — Я не не хочу! — Мидей резко повернулся к нему, его голос внезапно сорвался, пробиваясь сквозь шум. — Просто человек, с которым я хочу этого… он не хочет меня. — Он замолчал, уставившись в липкую поверхность стойки, его плечи сгорбились под напором этой давней, скрываемой боли. Фаенон нахмурился, отложив сыр. Алкогольная легкость мгновенно испарилась, уступив место тревоге и инстинктивной защите. — М? И кто она? — спросил он, стараясь звучать мягко. — Она сама тебе сказала, что не хочет? — Он… — Мидей горько усмехнулся, и эта улыбка была похожа на гримасу. Глаза его блестели неестественно — от коктейлей или от слез, было непонятно. — Это ты, идиот. — Он выдохнул, и это признание, годами копившееся в глубине, вырвалось на свободу, подгоняемое алкоголем и отчаянием. Он понимал, что рушит всё, но остановиться уже не мог. — Так сильно, как я, тебя не полюбит никто. Ни одна девушка никогда не будет так близка к тебе, как я. Ни одна из них не поставит тебя на первое место, даже выше себя… — Его голос дрогнул. Он сложил руки на столешнице и опустил на них лоб, как будто пытаясь спрятаться. — Я впервые полез в гугл с вопросом «что делать, если возбудился», когда мы с тобой обнимались в седьмом классе… И эта любовь не платоническая. И точно не братская. Фаенон замер. Шум клуба, музыка, смех — всё это превратилось в далекий, бессмысленный гул. Он смотрел на согнутую спину брата, на его взъерошенные рыжие волосы, и внутри всё сжалось в ледяной ком. Он ждал, умоляя мысленно, чтобы Мидей поднял голову и сказал: «Расслабься, это шутка!» Но тишина, длившаяся между ними несколько ударов сердца, была красноречивее любых слов. Это была горькая, неприкрытая правда. — Мидей, ты не понимаешь… чего ты просишь. — наконец выдавил из себя Фаенон, медленно качая головой. Он отводил взгляд, не в силах выдержать эту обнаженную боль. — Это неправильно. Ты мой брат. Я не могу… Я не могу ответить тебе взаимностью. Такой. — Дай мне хоть шанс… Пожалуйста… — голос Мидея прозвучал приглушенно, из-под рук. Он шмыгнул носом. — Или… или просто не находи себе никого. Пожалуйста. Мне невыносимо больно видеть тебя с кем-то другим. Фаенон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он не знал, что сказать. Не знал, что сделать. Но его рука, будто помимо воли, потянулась к брату. Он придвинул свой стул ближе, скрипя ножкой по полу, и обнял Мидея за плечи, крепко, по-братски. Потом прижался щекой к его макушке, закрыв глаза, вдыхая знакомый запах его шампуня, смешанный с алкоголем. — Дурак ты, Мидей… — прошептал он в его волосы, и его голос был полон растерянности, жалости и неподдельной нежности, в которой тонули все остальные, более сложные чувства. Это было слишком. Слишком резко, слишком откровенно, слишком много для одного вечера, для одной жизни. И он не знал, что будет дальше. ~~~ Возвращение домой под утро было похоже на шпионскую операцию, проваленную с треском. Четыре часа ночи, холодный осенний воздух сменился гулкой, теплой тишиной роскошного холла. Фаенон, тяжело опираясь на Мидея, а точнее, почти неся его, боролся с двумя врагами одновременно: собственным алкогольным головокружением и непослушным ключом в замочной скважине. — Тихо-тихо… — шептал он сквозь зубы, его горячее дыхание образовывало облачко пара в прохладном воздухе прихожей. — Мама убьет нас… если мы их разбудим… Особенно если проснется Мергота… Ключ наконец-то поддался с глухим щелчком. Он втолкнул Мидея внутрь, сам почти ввалившись следом, и с облегчением прислонился спиной к тяжелой дубовой двери, переводя дух. Простые действия под градусом превращались в эпическую сагу на выживание. — Фаенон… — жалобно, по-щенячьи, заскулил Мидей. Он привалился всем своим весом к брату, буквально пригвоздив его к двери. Его горячий лоб уткнулся в шею Фаенона. — М? Что? — Фаенон попытался его отодвинуть, но вместо этого лишь стянул с его головы капюшон мягкой куртки. В темноте едва виднелись его испуганные, блестящие глаза. — Пошли в комнату, придурок… Мы сейчас точно всех поднимем на уши. — Я люблю тебя… — прошептал Мидей, и в его голосе не было ни вызова, ни просьбы. Это была констатация факта, простая и непреложная, как закон гравитации. И прежде чем Фаенон успел перевести дух, осмыслить или отстраниться, Мидей закрыл ему рот своим. Поцелуй был неожиданно мягким и сладким, пахнущим коктейлем и мятом. Он не был грубым или требовательным — скорее, наивным и полным отчаянной нежности. Фаенон замер. Разум кричал «нет», но тело, разогретое алкоголем и этим внезапным, давно тайно желанным вторжением в личное пространство, откликнулось само. Его губы дрогнули, а потом ответили — сначала неуверенно, а потом все более властно. — Д-дурак… — прошептал он в его губы, уже не сопротивляясь, а утопая в этом ощущении. Он не ожидал, что Мидей, при всей своей напускной браваде, окажется таким… неумелым. Эта невинная неловкость растрогала и развязала что-то внутри. И когда Мидей робко, вопросительно коснулся его губ кончиком языка, Фаенон не отпрянул. Наоборот. Он обхватил его губами, впустил его глубже, ответив своим собственным, более опытным и уверенным движением. Его рука инстинктивно сжала ткань футболки на груди Мидея, а рука Мидея сползла ему на бедро, прижимаясь всем телом. И в этот самый миг, когда границы между братством и чем-то иным окончательно растворились в темноте и пьяной смелости, мир взорвался светом. Резкий, ослепительный свет огромной хрустальной люстры в холле врезался в расширенные зрачки. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные, моргая и едва различая в сиянии два силуэта на лестнице. Горго стояла на ступеньке, скрестив руки на груди. Ее шелковое пижамное платье казалось нелепым доспехом, а съехавшая на макушку шелковая маска для сна только усиливала впечатление сюрреалистического кошмара. Ее лицо было бледным, а во взгляде читалось не просто недовольство нарушением тишины, а ледяное, медленное осознание того, что она только что увидела. Это был взгляд человека, у которого под ногами только что разошлась земля. Рядом с ней стоял Еврипон. Он молчал, широко раскрыв глаза. Его обычно невозмутимое, выстроенное для деловых встреч лицо выражало чистый, неприкрытый шок. Он смотрел на сыновей, его взгляд метался от одного к другому, будто пытаясь прочитать на их разгоряченных, испуганных лицах какую-то другую, менее ужасающую версию событий. Тишина, наступившая после щелчка выключателя, была теперь оглушительной. Гулкая, тяжелая, напитанная стыдом, ужасом и невысказанными вопросами, которые уже висели в воздухе, острые как лезвия. Разговор, который должен был вот-вот начаться, обещал быть долгим. И невыносимо тяжелым.