Брат по выбору

Тиканье напольных часов в гостиной казалось в этой мертвой, наэлектризованной тишине не ритмом времени, а ударами молота по наковальне. Каждый щелчок отзывался в висках. Фаенон, сидя напротив родителей, пытался держать спину прямо, но мир плыл перед глазами. Контуры мебели, строгие лица отца и матери — всё двоилось и расплывалось в алкогольной дымке. Рядом Мидей уже полностью сдался, его голова с рыжими прядями клевала носом в такт тем же часам, тело медленно сползало со стула. Горго и Еврипон сидели на диване, как два суровых, безмолвных монумента. Их лица не выражали ничего, кроме ледяного, всепроникающего неодобрения. Это был не просто гнев из-за пьяного возвращения под утро. Это был глубокий, молчаливый шок от того, что стало ясно несколько минут назад. От того, что рухнули все их представления о сыновьях, об их отношениях, о самой ткани семьи. — Вы вообще собираетесь что-то сказать? — голос Горго прозвучал резко, как удар хлыста, разрезая тягучую тишину. Она смотрела то на одного, то на другого сына, и в ее взгляде бушевала буря из гнева, разочарования и неподдельной, материнской боли. — Я… я был на катке… — пробормотал Мидей, не открывая глаз, и его голова с глухим стуком упала на полированную поверхность стола. Сознание окончательно отключилось, оставив лишь горящий лоб и сладковато-горький привкус во рту. — Мама, я был в клубе! — вдруг выкрикнул Фаенон, и его голос сорвался на плач. Алкоголь снял все барьеры, обнажив детский, истеричный стыд. Слезы хлынули сами собой, горячие и соленые. — Я обманул тебя, мама! Я плохой сын! Я ужасный! Прости меня, пожалуйста-а-а… — Он раскачивался на стуле, его тело не слушалось, и с жалобным стуком он опрокинулся назад, растянувшись на дорогом персидском ковре, продолжая всхлипывать. И будто этого хаоса было мало, сверху, со второго этажа, донесся тонкий, пронзительный плач Мерготы. Этот звук, чистый и беспомощный, стал ледяным аккордом в дисгармоничной симфонии ночного скандала. Еврипон, до этого момента молчавший и лишь сжимавший переносицу пальцами, поднял взгляд на потолок. — Может… отнесем их в кровати? — его голос прозвучал устало и глухо. Он переживал не столько за этих двух больших, несуразных парней, валяющихся на полу, сколько за ту маленькую, испуганную девочку наверху. — Пусть сами ползут, как сумеют! Два алкаша! — Горго резко вскочила с дивана. Ее лицо исказила гримаса отвращения и гнева. — Отец — интеллигентный, уважаемый человек! Я — не какая-то опустившаяся тетка! А эти двое… — она с ненавистью ткнула рукой в сторону сыновей. — Словно выросли не здесь, а в самом отвратительном притоне! У них в жилах должен течь не спирт, а чувство ответственности и достоинство! Ее слова, громкие и ядовитые, эхом разнеслись по холлу. Но, дойдя до лестницы, она резко оборвала себя, стиснув зубы. Она не могла пугать Мерготу. Собрав волю в кулак, она быстрыми, жесткими шагами поднялась наверх, хлопнув дверью в детскую, чтобы заглушить и плач ребенка, и собственный кипящий гнев. Еврипон остался один с руинами вечера. Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились. — М-да… Ваша мама, к сожалению, во многом права. — тихо сказал он в пустоту, глядя на своих повзрослевших, но таких беспомощных в этот миг сыновей. — Откуда это? Откуда эта тяга… Ни я, ни мать не подавали вам такого примера. Отецская жалость, та самая, что всегда была его слабостью, пересилила разочарование. Он подошел сначала к Мидею, без особых усилий подхватил его безвольное тело и перекинул через плечо, как мешок. Потом наклонился к Фаенону, который лежал на полу, уставившись в потолок мокрыми от слез глазами, и поднял его тоже, взвалив на другое плечо. Нес их, как когда-то в детстве, после долгих игр, когда они засыпали прямо на полу. — Фаенон… — пробормотал сквозь сон Мидей, беспомощно свешиваясь с отцовского плеча. — Куда ты ушел?.. Я… где ты?.. — его пальцы судорожно сжали ткань отцовской пижамы. — Миде-ей… — в ответ простонал Фаенон с другого плеча, его рука бессознательно вцепилась в спину отца, ища опоры в этом плывущем мире. Еврипон молча нес их по темной лестнице наверх. В его молчании была не только усталость. Была тяжесть предчувствия, что утро принесет не просто похмелье, а необходимость говорить о вещах, которые он никогда не был готов обсуждать со своими сыновьями. ~~~ Необратимо, как смена времен года, наступило утро. И так же, как неизбежен восход солнца, было очевидно, что этот день начнется не с мягкого пробуждения, а с адской, пульсирующей боли, поселившейся в висках и затылке. — Ааагхмм… — стон вырвался из Мидея прежде, чем он открыл глаза. Мир вращался в темноте под веками. Он прижал ладони к вискам, сжимая голову, словно пытаясь физически сдавить раскалывающийся череп. Когда он наконец смог сфокусировать взгляд, на прикроватной тумбочке увидел спасение: стакан с чистой, искрящейся водой и две маленькие таблетки. Не раздумывая, он швырнул их в рот и жадно запил, чувствуя, как прохладная жидкость обжигает раздраженное горло. Фаенон уже сидел на своей кровати, склонившись над телефоном. Свет экрана в полумраке зашторенной комнаты освещал его бледное, осунувшееся лицо. Он нахмурился, подняв взгляд на брата. — Я вообще не помню, как мы оказались дома. Последнее, что я отчетливо вижу — это барную стойку. Словно отключился прямо там. — Мы с тобой вообще зачем так нажрались? — Мидей перевернулся на живот, уткнувшись лицом в прохладную шелковую наволочку, пытаясь заглушить тошноту и гул в ушах. — Это все твои назойливые ухажеры виноваты. — проворчал Фаенон, допивая свой собственный стакан воды и вытирая тыльной стороной ладони мокрые губы. — Не пропадать же дорогим коктейлям, которые они тебе подносили. — Интересно, мы разбудили родителей? — Мидей кинул затуманенный взгляд на пустой стакан, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний. — Или это кто-то из домработников подсунул нам воду и таблетки? — Наверное, кто-то из персонала, добрая душа. — Фаенон зевнул, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. Он отложил телефон и провел руками по лицу. — Боже, я готов сожрать целого быка. Голод звериный. Он встал и, пошатываясь, вышел из комнаты. Мидей поплелся следом, на ходу натягивая скомканную футболку, которая валялась на полу и пахла дымом и чужими духами. На кухне царило неестественное, натянутое спокойствие. Еврипон, уже одетый в костюм, неспешно доедал омлет, уткнувшись в планшет, но его взгляд был рассеянным. Горго, сидя рядом, кормила Мерготу с ложечки детской кашей. Девочка цепкой хваткой держала маму за указательный палец левой руки, не отпуская, и Горго приходилось ловко управляться одной правой. Воздух был густ от запаха кофе и молочной каши, но также и от невысказанного напряжения. — Доброе утро. — хрипло произнес Фаенон, опускаясь на стул. Его глаза жадно забегали по столу в поисках чего-нибудь съестного, а желудок ответил громким предательским урчанием. — Ага, доброе. — машинально повторил Мидей, плюхаясь рядом. Он сразу же потянул к себе тарелку с высокой стопкой шоколадных блинов — единственный в семье, кто их ел. Но даже вид любимого лакомства сегодня не вызывал привычного восторга. — Не очень-то и доброе это утро. — не поднимая глаз от планшета, сказал Еврипон. Его голос был ровным, но в нем прозвучала сталь, от которой у обоих парней похолодело внутри. — Почему? — с набитым ртом спросил Мидей, облизывая сладкий сироп с губ. Его сердце заколотилось тревожно. — Вы еще и ничего не помните, да? Наши алкаши? — Презрительно, сквозь зубы, произнесла Горго, стараясь не повышать голос, чтобы не испугать Мерготу. Но каждая ее фраза была отточенным лезвием. — Мам, мы уже взрослые. — попытался парировать Фаенон, намазывая масло на тост. Он отчаянно пытался вернуть разговор в мирное русло. — Если мы решили выпить, это не значит, что нужно нас отчитывать. — Дело, к сожалению, совсем не только в алкоголе. — ледяным тоном ответила Горго, вытирая салфеткой щечку Мерготы. — Хотя и в нем, конечно, бездна глупости. Но благодаря вашей "взрослости" мы теперь знаем о вас гораздо больше, чем хотели бы. — Мы проснулись от странного шума. — тяжело начал Еврипон, наконец отложив планшет. Он не смотрел на сыновей, его взгляд был прикован к чашке кофе. — Кто-то с силой захлопнул входную дверь. Непонятно, как Мергота не проснулась, но мы с мамой вскочили почти сразу. — Ой, простите, пожалуйста… Мы не хотели вас будить… — пробормотал Фаенон, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. Он искренне не помнил этого. — И, честно говоря, лучше бы я не просыпалась. — Горго тяжело выдохнула, чувствуя, как маленькая ручка Мерготы сжимает ее палец еще крепче, будто чувствуя накал. — Что между вами происходит, а? Куда делись ваши братские чувства? Вы так искренне любили друг друга в детстве… Кто ж знал, что это была не просто семейная любовь. — О чем вы?.. — прошептал Мидей, и его голос дрогнул. Ледяная паника сжала горло. Его самый сокровенный, тщательно скрываемый секрет… Он думал, он под надежным замком. — Мы видели вас внизу, у двери. — Еврипон проговорил слова с трудом, словно вытаскивая занозу. Он по-прежнему избегал их взглядов. — Вы целовались. Что-то шептали друг другу. — Мы ЧТО?! — синхронный, почти визгливый возглас вырвался у обоих парней. Мидей выронил вилку, которая с грохотом упала на тарелку. Фаенон резко отодвинул от себя тарелку с недоеденным тостом, будто его ударили током. Ужас, холодный и липкий, накатил волной. — Вы понимаете, что алкоголь делает с вами? Вы ведь братья! Как вам не стыдно?! — теперь уже Горго не могла сдержаться. Она сунула Мерготе в ручку кусочек банана, и, освободившись, смогла полностью развернуться к сыновьям. Ее глаза горели. — Я такими вас растила? Развратниками, которые бросаются друг на друга?! Фаенон и Мидей покраснели до самых мочек ушей, буквально вжимаясь в спинки стульев. Это был худший из возможных сценариев. Ужаснее всего было то, что они действительно не помнили этого поцелуя. А раз не помнят его… черт, что если они успели сделать что-то еще? Что-то, о чем сейчас даже не подозревают? Мысль вызывала тошноту. — Нам… очень жаль. — за двоих выдавил из себя Фаенон, уставившись в стол. — Мы были совершенно пьяны… я… мы правда ничего не помним. Клянусь. Я бы никогда… наверное, просто спутал Мидея с кем-то… в темноте… Мидей лишь молча, виновато кивнул, поддерживая версию. Внутри у него все кричало от противоречия: ужас от разоблачения и странная, запретная радость от того, что это случилось наяву, а не в его мечтах. — Вам должно быть очень и очень стыдно. — заключила Горго, и в ее голосе звучала усталость, смешанная с отвращением. Она подхватила Мерготу с детского стульчика и, не оглядываясь, вышла из столовой. Еврипон молча взял свой планшет и последовал за ней. Его молчание, тяжелое и осуждающее, давило сильнее любой отповеди. Когда шаги затихли, в кухне повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. — Интересно… — Мидей наконец сломал молчание, и на его губах дрогнула смущенная, виноватая улыбка. Он смотрел в стол, не решаясь поднять глаза. — Это ты меня поцеловал… или я тебя? — Скорее всего… я. — Фаенон прошептал, и его лицо снова залилось краской. Он чувствовал себя ужасно — и из-за пьяного поступка, и из-за этого разговора с родителями, и из-за своей собственной слабости. — Я, наверное, так изголодался по простой близости… что в пьяном угаре мог наброситься на тебя, спутав с кем-то… Черт… Мидей, прости меня, умоляю… Мидей лишь тихо фыркнул, отломив кусочек остывшего блинчика. — Ничего… ничего страшного, братик. — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, мечтательная нежность. Он жевал блин, глядя в пространство, и где-то в глубине души, под слоями стыда и страха, теплилась безумная, опасная надежда. Возможно, все-таки не все потеряно? Возможно, эта пьяная ошибка была на самом деле началом чего-то… ~~~ В воздухе висела тяжелая, влажная тишина, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем часов в коридоре и приглушенным гулом воды в трубах. Мидей стоял, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности двери в ванную, его пальцы нервно барабанили по косяку. Похмельная раздражительность смешивалась с чем-то другим — тревожным, липким нетерпением. — Фаенон, придурок, сколько можно там сидеть?! — его голос, хриплый от недосыпа и выпитого накануне, прозвучал резко, почти визгливо. Он снова ударил кулаком по двери, не сильно, но достаточно громко, чтобы выразить свое бешенство. — Полчаса уже прошло! Ты что там, вторую кожу с себя сдираешь?! Из-за двери доносился лишь ровный шум душа, который, казалось, издевался над его терпением. Другие ванные комнаты в пентхаусе сегодня были вне игры — то ли сломалась помпа, то ли шли профилактические работы, Мидей даже не вникал. Ему было плевать на причины. Ему нужно было внутрь. Сейчас. И тут, наконец, щелчок замка. Дверь отворилась, выпустив клубы пара, пахнущего дорогим мужским гелем с нотками кедра и мяты. Фаенон вышел, закутанный в пушистое белое полотенце, закинутое на плечи и шорты. Другим, меньшим, он вытирал свои светлые, ставшие темнее от воды волосы. Капли стекали по его шее на ключицы. — Истеричка. — беззлобно, но с оттенком усталого раздражения фыркнул он, мельком глянув на Мидея, и прошел мимо, оставив за собой шлейф влажного тепла и этого сводящего с ума запаха. Мидей закатил глаза, с силой хлопнув дверью ванной за спиной брата. Он щелкнул замком, на секунду прислонившись к двери спиной и закрыв глаза. Тишина. Только его собственное дыхание и отдаленный гул где-то в сантехнике. Потом его взгляд упал на полку над раковиной, заставленную флаконами. И среди них — черный, матовый смартфон Фаенона, забытый рядом с дезодорантом. Первым порывом было крикнуть вдогонку, вернуть. Но мысль, быстрая и ядовитая, как змеиный укус, пронзила мозг еще до того, как он открыл рот. А что, если… покопаться? Вдруг там есть что-то… личное? Фотографии. Интимные. Может, даже… От одной этой мысли внизу живота возникло знакомое, стыдное и непреодолимое тепло. Любопытство смешалось с вожделением, образовав гремучую, запретную смесь. Он резко повернул ключ в замке, запирая дверь наверняка. Сердце забилось чаще, уже не только от раздражения. Он взял телефон брата. Корпус был еще слегка теплым от пара. Мидей сел на закрытую крышку унитаза, ощущая холодную санфаянсовую поверхность даже через тонкую ткань пижамных штанов. И сразу же — первая преграда. Экран с требованием пароля. «Ну конечно, — с досадой подумал Мидей. — И какой же…» Он попробовал дату рождения Фаенона. Неверно. Потом, с кислой миной, ввел дату рождения Лианы — вдруг брат не менял, застрял в прошлом. Снова ошибка. И тут его губы сами собой растянулись в улыбку. Он ввел свой собственный день рождения. Сердце екнуло от глупой надежды… И снова — нет. — Блять. — тихо прошипел он, чувствуя себя идиотом. У него самого на телефоне стоял пароль — день рождения Фаенона. Он считал это романтичным жестом. Очевидно, брат мыслил иначе. Он задумался, нахмурившись, перебирая в голове возможные варианты. Любимая группа? Нет. Год поступления в школу? Вряд ли. И тут его осенило. Он скептически фыркнул и ввел «6767». Экран ожил, открыв домашний экран. Мидей закатил глаза так сильно, что стало больно. «Придурок. Настоящий придурок. Ставить паролем идиотский мем…» Открыв телефон, он без колебаний ткнул в иконку галереи, предварительно свернув вкладку с каким-то игровым стримом — «прохождение FNaF 7 на 100%». «Откуда у него эта дикая любовь к этим криповым аниматроникам?» — на секунду мелькнула отвлеченная мысль. Дальше — поток снимков. В основном с вечеринок: размытые огни, улыбки, бокалы. Потом скрины из игр, мемы, фотография какого-то старого, потрепанного блокнота с записями. Фотографий самого Фаенона было до обидного мало. Зато… зато было огромное количество фото Мидея. И все — в самых ужасных, нелепых ракурсах: спящий с открытым ртом, корчащий рожицы перед зеркалом, обляпанный мороженым в восемь лет, неловко танцующий на прошлогодней вечеринке. Целая коллекция его несовершенств, собранная кем-то, кто наблюдал за ним все эти годы. От этого стало на мгновение и тепло, и неловко. Но это было не то, что он искал. Разочарование начало подкрадываться. «Какой же он… правильный. Скучный. Неужели ни разу не сфоткал свой член? Неужели у него совсем нет этих… потребностей?» — думал Мидей с какой-то обидной жалостью к брату и к самому себе. Он уже собрался закрыть галерею, сделав привычное движение пальцем сверху вниз, но на телефоне Фаенона это действие открыло неожиданное меню: «Скрытый альбом. Введите графический ключ». Кровь снова прилила к лицу. Адреналин ударил в виски. Вот оно. Мидей замер, стараясь успокоить дрожащие пальцы. Графический ключ… Он вспомнил, как Фаенон, задумавшись, всегда водил ручкой по полям тетрадей, выводил одни и те же завитки, всегда начинал с левого нижнего угла… С первой попытки не вышло. Со второй — тоже. На третьей, дрожащей рукой, он повторил знакомый узор — сложную спираль, расходящуюся из центра. Экран дрогнул и открылся. Мидей аж присвистнул, прикрыв рот ладонью. Перед ним предстало то, о чем он только смел мечтать в самых потаенных фантазиях. Фотографии. Десятки их. Фаенон. Совершенно другой. Не брат, не друг, а… объект желания. Снимки, сделанные, видимо, с таймера или в зеркало: обнаженный торс с еще неглубокими, но уже четкими мышцами пресса, капли воды на коже после душа, низ живота, уходящий в тень подвздошных костей… И дальше — откровеннее. Его член, в состоянии полувозбуждения и полного. Крупным планом. С разных ракурсов. Даже… даже несколько фото его ягодиц, снятых, видимо, через плечо, в полумраке комнаты. Качество было хорошим, свет выверенным. Это не было случайным «селфи». Это была съемка. Осознанная. Интимная. А еще — видео. Мидей, затаив дыхание, ткнул в одно из них, предварительно убавив громкость на ноль. На экране задвигались силуэты. Фаенон и… Лиана. Камера была в его руке, он снимал сверху. Лиана, ее волосы рассыпались по его животу, двигалась в знакомом, непристойном ритме. Мидей поморщился, будто откусил лимон, и резко выключил ролик. Горькая волна ревности и брезгливости накатила на него, испортив первоначальный шок. Но фотографии… Фотографии оставались. Он не мог оторваться. Он пролистывал их снова и снова, его взгляд скользил по каждому сантиметру запечатленной кожи, по каждому изгибу, который он знал лишь под одеждой. Стыд? Было. Осознание чудовищности своего вторжения? Тоже. Но оно тонуло в мощной, всепоглощающей волне возбуждения, которая нарастала с каждой секундой. Разум отключился. Тело действовало само. Он, не отрывая взгляда от экрана, на котором застыл Фаенон в полуобороте, с влажными от душа волосами и темным, многообещающим взглядом в объектив, одной рукой стянул с себя пижамные штаны и боксеры. Они сползли на холодный кафель. Левая рука тут же обхватила его собственный уже твердый, болезненно пульсирующий член. Правая продолжала листать. Пальцы скользили по стеклу экрана, переключая снимки, а большой палец левой руки — по чувствительной коже головки, в такт учащенному дыханию. Он смотрел на эти украденные образы, на это запретное знание, и мир сузился до размеров экрана и жгучего ощущения внизу живота. Звуки — его собственное прерывистое дыхание, тихий скрип унитазной крышки, отдаленный шум воды — все смешалось в один гулкий фон. Он забыл, где находится. Забыл о времени. Забыл о том, что телефон в его руке — не его. Есть только он, эти изображения и нарастающая, неконтролируемая волна, поднимающаяся из самых глубин, волна, в которой сплелись воедино вожделение, предательство, вина и та безумная, извращенная близость, на которую он больше не мог надеяться никаким другим способом. ~~~ Прошла уже неделя, но ледяная стена, возведенная Горго после того злополучного ночного инцидента, не то что не растаяла — она превратилась в ледник. Ее взгляд, которым она сверлила сыновей за завтраком, за обедом, при случайной встрече в коридоре, был настоящим произведением искусства немого осуждения. В нем читалось всё: леденящее неодобрение, горькое разочарование, утрата доверия и подозрение, которое, казалось, прощупывало каждую их мысль. Она перестала говорить с ними о чем-либо, кроме бытовых необходимостей, и даже тогда ее фразы были краткими, как удары ножницами. Но настоящим адом стали ночи. Ее маниакальный контроль не знал границ. Она врывалась в их комнату без стука, резко щелкала выключателем, заливая пространство слепящим светом. Она молча стояла, вглядываясь в темноту, будто проверяя, не срослись ли они в один греховный комок под одеялами. Потом, не проронив ни слова, выходила и глухо хлопала дверью. И так — по нескольку раз за ночь. Сон стал миражом, нервная система — оголенным проводом. — Спишь? — голос Фаенона прозвучал в кромешной темноте, нарушая гнетущую тишину, которая всегда наступала после очередного визита матери. В нем слышалась усталость, доведенная до точки кипения. — Не-а. — отозвался Мидей, сбрасывая одеяло и садясь на кровати. Он провел руками по лицу, пытаясь стереть ощущение песчаных век. — Как будто я вообще когда-либо засыпал. — Как же это уже всё… надоело. — Фаенон тоже сел, его силуэт сгорбился. Слова были выдавлены сквозь зубы. — Это уже не контроль. Это пытка. — Не то слово. — Мидей фыркнул, и звук вышел горьким. — Осталось, блять, радоняню в комнату подключить, чтобы каждый вздох прослушивать. — При ней такое не смей даже в шутку говорить. — Фаенон тихо, беззвучно рассмеялся, и в этом смехе слышалась горечь. — Реализует. На полном серьезе. — Он помолчал. — Я же ей уже сто раз объяснил, что это было на пьяную голову, случайность, черт возьми! А она… она, кажется, свято верит, что мы тут друг друга регулярно долбим в жопу, пока она спит. Просто эпично. — Как же бесит. — Мидей прошипел, вцепившись пальцами в край матраса. Он понимал, глубоко внутри, что эта истеричная гиперопека — кривое, уродливое проявление материнской паники. Она пыталась силой, грубым надзором «очистить» их отношения, вернуть в безопасное, понятное ей русло «братской любви». Но от этого понимания не становилось легче. Напротив. Каждый ее подозрительный взгляд, каждый ночной набег напоминал ему, что самое сокровенное, самое настоящее его чувство — это то, что нужно скрывать, стыдиться, подавлять. Все шансы, все те слабые, едва теплящиеся надежды, которые загорелись в нем после того пьяного вечера, она методично гасила этим ледяным душем контроля. — Я пойду поссу. — Фаенон с раздражением сбросил ноги с кровати. Его босые ступни шлепнули по прохладному паркету, и он, пошатываясь от усталости, вышел в темный коридор. Звук его шагов постепенно затих. Мидей тоже встал. Сухость во рту и сосущее чувство под ложечкой гнали его на кухню. Он прошел по темному, спящему дому, ощущая себя призраком в собственной жизни. На кухне царил полумрак, подсвеченный лишь голубоватым светом дисплея холодильника и уличными фонарями из-за огромного окна. Он налил себе воды из кувшина в фильтре, сделал несколько долгих глотков, ощущая, как прохлада разливается по воспаленному горлу. И тут его ухо уловило странный звук. Не плач, не всхлип — тихое, похожее на бульканье гуление. Оно доносилось не сверху, из детской, а словно со стороны двери, ведущей на задний двор. Насторожившись, Мидей поставил стакан. Звук повторился — тихий, настойчивый. Он подошел к тяжелой стеклянной двери, прислушался. Ничего. Решив проверить, осторожно повернул ручку и открыл. Ночной воздух, свежий и холодный, пахнущий мокрой листвой, ударил ему в лицо. На темной террасе никого не было. Он хотел уже закрыть дверь, как почувствовал легкое, цепкое прикосновение к своей голой ноге, выше щиколотки. — Ебанный в рот! — Мидей взвизгнул от неожиданности и отпрыгнул назад, в свет кухни. Его сердце бешено колотилось. Он посмотрел вниз. На полу, у его ног, сидела Мергота. В одной только легкой пижамке, подгузник оттянут под весом. Ее огромные, светлые в полумгле глаза смотрели на него без страха, с любопытством. На щеке у нее красовалась маленькая ссадина, видимо, полученная при спуске. — Что за нахер? — прошептал Мидей, опускаясь на корточки. Он ошеломленно моргал. — Как ты… Как ты вообще тут оказалась? Ты же на втором этаже! — Ма-ма… — радостно пролепетала девочка, снова потянувшись к его ноге и пытаясь встать, держась за его пижамные шорты. Ее попытка закончилась предсказуемо — она мягко плюхнулась обратно на пол, но не заплакала, а лишь рассерженно хмыкнула. — Я не мама. — автоматически, все еще в шоке, сказал Мидей. Но, присмотревшись, он замер. В полутьме, при свете, падающем из кухни, черты маленького лица вдруг показались ему до боли знакомыми. Фаенон. Те же яркие голубые глаза, как два осколка неба. Тонкие, почти белые волосы, пушистым ореолом обрамлявшие голову. Даже выражение упрямого любопытства на пухлых губах было его, братским. Сердце что-то странно сжало. Нежность? Нет. Что-то более сложное. Признание крови. Чужой, но… своей крови. — Ма-ма! Ням-ням! — Мергота, окончательно решив, что этот высокий силуэт с рыжими волосами — источник всего хорошего в мире, потянулась к нему ручонками. Одна сжала прядь его волос, другая легла на его щеку, пытаясь притянуть его лицо к своему. — Да какой ням. — пробормотал Мидей, но его голос потерял раздражение. Он осторожно, с непривычной неуклюжестью, поднял девочку. Она была легкой и теплой, пахла детским кремом и чем-то своим, молочным. — Я не знаю, чем тебя тут кормить. Он поставил её на пол и выкатил из угла ее высокий детский стульчик. Усадил, щелкнув ремнями безопасности скорее по интуиции, чем по знанию. Потом придвинул стульчик к открытой двери холодильника, и свет от него осветил ее оживленное, заинтересованное личико. — Ну? Че хочешь? Покажи. — сказал он, широким жестом обводя полки. Мергота замерла, ее глаза, широко раскрывшись, путешествовали по рядам ярких упаковок, бутылочек, фруктов. Потом ее взгляд упал на верхнюю полку, где лежали сырки в блестящих фольгированных обертках. Ее ручка уверенно потянулась туда, указательный пальчик тыча в воздух. — Дай! Ма-ма! Дай! Мидей взял один сырок, повертел в руках. «Натуральный творожный сырок с вареной сгущенкой в шоколадной глазури». Он приподнял бровь. — Эээ? Разве детям можно шоколад? — спросил он у воздуха, глядя на Мерготу. Та в ответ лишь расплылась в восторженной улыбке, увидев цветную обертку в его руках. Она хлопала в ладоши, слюнявя кулачок. Ну, логично. Она-то понятия не имела о том что ей "можно". — Мидей? — в дверях кухни появился Фаенон, потирая глаза и зевая во весь рот. — Что за шум? — Его взгляд скользнул по брату, потом упал на Мерготу, торжествующе болтающую ногами в стульчике. — Ты зачем вытащил её из кроватки, долбаёб? Мама убьет, если проснется и не найдет ее. — Я её тут нашел. — парировал Мидей, сдирая фольгу с сырка. — Она возле двери ползала. В одиночку. — Ей вроде нельзя эту сладкую херь. — недовольно заметил Фаенон. Он подошел к холодильнику, достал пакет молока и отхлебнул прямо из него. — Там же сплошной сахар и пальмовое масло. И как она вообще умудрилась спуститься? — Я чё, ебу? — Мидей откусил от сырка небольшой кусочек, как бы пробуя на безопасность. Лицо его тут же скривилось. — Фу, блять. Какая же противная херь. — Он выплюнул кашицу в раковину, а оставшийся сырок полетел в мусорное ведро. — Найди лучше маму, пусть она её нормально покормит. — Фаенон поставил молоко и подошел к стульчику. Он наклонился, внимательно осматривая сестренку: не поцарапалась ли, не ушиблась. — Хей, ты как тут оказалась, а? Убежала от мамы, да? Маленькая беглянка. — он поддразнил ее, нежно чмокнув в макушку. — Фа-фа! — Мергота узнала его мгновенно, ее лицо озарилось еще более яркой улыбкой. Она потянулась к нему, легко отличая его от "мамы"-Мидея. Фаенон был тем, кто играл с ней, корчил рожицы, носил на руках. Мидей же был загадочным, не подходящим близко существом с рыжей гривой. — Ну вот. — проворчал Мидей, роясь теперь в шкафчиках. — За нами она следит, как за рецидивистами, а эта… эта маленькая уже вовсю дом исследует. Ночью, в одиночку. Логика железная. Фаенон, улыбаясь, отвернулся от Мерготы и подошел к брату, прислонившемуся к столешнице. Он смотрел на его профиль, освещенный теперь только светом из холодильника, на его нахмуренный лоб и сжатые губы. И вдруг улыбка его стала хитрой, почти бесовской. Он обхватил лицо Мидея ладонями, заставив того повернуться к себе. Его взгляд стал преувеличенно серьезным, почти трагическим. — Мидей. У меня есть важная новость. Ты станешь дядей. Он сделал драматическую паузу. — Я беременный. Мидей несколько секунд просто смотрел на него, его мозг с похмельно-ночной заторможенностью пытался обработать эти слова. Потом его лицо исказила гримаса чистого, неподдельного «что-за-бред». — Придурок. — фыркнул он, ядовито пихнув Фаенона в грудь. — Я на секунду, блять, поверил. Идиот. — Ай! — Фаенон изобразил сильную боль, схватившись за живот. — Схватки начинаются! Всё, приехали! — Он выпрямился, с легкостью вынул Мерготу из стульчика и поднял ее высоко в воздух, покружив. Она завизжала от восторга. — Всё. Родил. — он объявил, снова усадив хихикающую девочку на место. — Знаешь, после полуночи ты как Золушка. — Мидей не смог сдержать улыбку, привалившись поясницей к краю стола и скрестив руки. — Только вместо кареты из тыквы у тебя просыпается идиотское чувство юмора. — Ах. — Фаенон приложил тыльную сторону ладони ко лбу, изображая слабость. — Но где же тогда мой прекрасный принц? Он должен был встретить меня на балу! Или хотя бы здесь, на кухне, с бутербродом с колбасой! — Он очень близко. — тихо сказал Мидей, отворачиваясь к полке со смесями и детским питанием. Его голос на мгновение потерял иронию, став почти серьезным. — Жаль, что ты слепой. — Да ну тебя, зануда. — Фаенон фыркнул, но в его голосе прозвучала какая-то странная нотка. Он подошел к Мидею и ткнул его пальцем в бок. — А у меня вот смотри — резкий прилив ночной энергии! Чувствую, могу горы свернуть! Или хотя бы достать тебя. — Как хорошо, что у тебя нет детей. — Мидей огрызнулся, но улыбка не сходила с его губ. Он открыл выдвижной шкаф, где хранился хлеб и выпечка. — Иначе они бы точно умерли от голода и твоего «ночного креатива». — У меня есть дети! — с пафосом заявил Фаенон, расставив руки. — Целая орава! Невидимая армия наследников! — Даже не смей шутить про это. — Мидей рассмеялся, но в его смехе была нервная дрожь. Его рука наконец нащупала на дальней полке знакомую картонную коробку. — О, смотри-ка. Помнишь, мы жрали это пачками после школы, пока мама не видела? Он вытащил упаковку детского галетного печенья в форме зверюшек. Вскрыл ее и достал одно — в виде неуклюжего динозаврика. Ностальгическая улыбка тронула его губы. — Ага. — Фаенон наклонился и ловко взял печенье прямо с его пальцев зубами. — А потом таких пиздюлей от мамы получали за то, что портили аппетит перед ужином. — Он с хрустом раздавил печенье во рту и задумчиво добавил: — В нашем детстве они были очевидно вкуснее. Сахарнее. — Да, сейчас дети будто стеклянные. — Мидей кивнул, беря печенье в виде зайца и отдав в ручки Мерготы. — Вся еда «без сахара», «без глютена», «без вкуса». Убожество. — Ты пробовал её каши? — Фаенон поморщился, вспомнив что-то. — Та еще гадость. Безвкусная размазня. Бедный ребенок. Они стояли так в полумгле кухни, два взрослых парня, жуя детское печенье и с важным видом рассуждая о качестве современного детского питания, как будто им было под семьдесят. Атмосфера была странной, сонной, интимной. Свет от подсветки выхватывал их из темноты, создавая маленький, приватный мирок, где не было осуждающих взглядов матери, только они, спящий дом и тихо похрустывающая печеньем Мергота. — Фаенон. — вдруг тихо произнес Мидей, глядя не на него, а в темноту за окном. — Ай? — Фаенон повернулся к нему, все еще жуя. Он не успел ничего понять. Мидей развернулся, и в следующее мгновение его губы уже были на его. Поцелуй был быстрым, но не резким. Скорее, вопросительным. Мягким. Это было не похоже на пьяный, влажный поцелуй у двери. Это было трезвое, почти нежное прикосновение, полное той самой немой, копившейся годами тоски. Мидей не пытался его углубить, не настаивал. Он просто прижался, закрыв глаза, передавая в этом кратком соприкосновении все, что не решался сказать. Фаенон замер. Его тело напряглось, мозг просигналил «нет», рука инстинктивно должна была оттолкнуть. Но… он не сделал этого. Он не ответил, но и не отстранился. Он позволил этому быть. На пару секунд. Его губы оставались пассивными, но не закрытыми. Он просто стоял, ощущая тепло брата, запах его кожи, смешанный с ароматом печенья, и дикий, сумасшедший диссонанс между тем, что должно быть, и тем, что есть. И в этот самый момент, когда тишина между ними стала густой и звонкой от невысказанного, закон подлости сработал на все сто. Слепящий свет центральной люстры обрушился на них, как прожектор на сцене в самый неподходящий момент. Он выхватил из полумглы каждую деталь: крошки печенья на столешнице, испуганно замершую Мерготу в стульчике, и их — стоящих так близко, что между ними, казалось, все еще вибрировал воздух от только что прерванного прикосновения. На пороге застыла Горго. Её фигура в дорогом, но смятом шелковом халате казалась неестественно прямой. В одной руке она бессознательно сжимала пустую бутылочку — видимо, проснулась, чтобы покормить Мерготу, и обнаружила пустую кроватку. Паника, которая гнала ее сюда, теперь застыла на ее лице, сменившись чем-то гораздо более тяжелым и холодным. Ее взгляд, широко раскрытый, с тенью невыспанности под глазами, медленно, с почти физическим усилием переводился с одного сына на другого. Она видела все: разгоряченные лица, неестественную близость, ту самую интимность пространства между ними, которую никак нельзя было объяснить братской ссорой или шуткой. Тишина, наступившая после щелчка выключателя, была гулкой, как перед ударом грома. И тогда этот гром грянул. — Вы! — ее голос сорвался не на крик, а на низкий, хриплый, полный невероятной боли и омерзения выдох. — Как вам не стыдно?! Как вы можете?! — Казалось, она неделю пыталась убедить себя, что тот первый, пьяный поцелуй был чудовищной, но единичной ошибкой, игрой перегара и темноты. Она строила в голове хлипкие мостики оправданий. Но теперь, видя их здесь, в холодном свете кухни в три часа ночи, абсолютно трезвых, с глазами, в которых читалось не опьянение, а нечто другое, гораздо более страшное и осознанное — все эти мостики рухнули в тартарары. В ее голосе звучала не просто злость. Звучало крушение всего мира, всей системы координат, в которой ее сыновья были просто братьями. И тут в Мидее что-то оборвалось. Все это напряжение последних дней — подозрительные взгляды, ночные облавы, это тягостное чувство, что его самое сокровенное, самое настоящее чувство выставляют напоказ, тыкают в него пальцем как в нечто грязное и постыдное — все это копилось, как пар в закупоренном котле. И крышку сорвало. Он отстранился от Фаенона не резко, а медленно, как бы давая себе время на последний, отчаянный расчет. Его мозг лихорадочно перебирал варианты: соврать, снова свалить на шутку, на дурацкую игру. Но каждый вариант казался жалким, недостойным той агонии, что клокотала у него внутри. Он устал прятаться. Устал от этого театра. — Да! — его голос прозвучал громко, резко, перекрывая материнские упреки. Он не кричал. Он провозглашал. — Да, я люблю его! Не так, как брата! Не так, как ты хочешь! Я хочу целовать его! Я хочу быть с ним! Хочу, чтобы он был моим, и не просто братом! Он выпалил это, смотря прямо на мать, и в его желтых глазах горели огни ярости и нестерпимой обиды. Ему было дико обидно, что она лезет в это, своим осуждением оскверняет единственное по-настоящему чистое и сильное чувство в его жизни. Он хотел, чтобы она просто отстала. Заткнулась. Перестала смотреть на него, как на монстра. Но самое страшное, самое леденящее душу осознание пришло к нему не от взгляда матери, а из тишины, царившей рядом. Из молчания Фаенона. Мидей, произнося эти слова, краем сознания, как последнюю, безумную надежду, ждал хоть какого-то отклика. Шага навстречу. Слова поддержки. Хотя бы понимающего взгляда. Но там, где должен был быть его союзник, его вторая половина в этой битве за их право любить, была лишь пустота. Фаенон не смотрел на него. Он стоял, опустив голову, его лицо было скрыто прядями светлых волос, плечи напряжены будто для того, чтобы сжаться, стать меньше, исчезнуть. Он не сказал ни слова. Не кивнул. Не тронулся с места. И эта немота была громче любого крика. Она кричала Мидею, что он в этом одинок. Что Фаенон не вступится за их "отношения", потому что для него этих отношений не существует. Для него это была лишь череда неловких случайностей, пьяных ошибок и непонятных порывов брата, от которых он не знал, как отгородиться. Мидей стоял на краю пропасти со своим признанием, а его единственный попутчик даже не приблизился к обрыву. Он остался на безопасной, понятной земле «братства», оставив Мидея одного с его любовью, которую теперь все — и мать, и, что хуже всего, сам предмет его обожания — видят как нечто чудовищное, стыдное и неправильное. И от этой мысли, от этого леденящего одиночества посреди собственного признания, обида в его душе сменилась на нечто гораздо более горькое и безрадостное...