Брат по выбору

Лето пролетело незаметно. Настолько незаметно, что никто даже не понял, как Мергота из вездесущего, гиперактивного ребёнка, который носился по дому с кроликами, превратилась в первоклассницу. В её комнате появился маленький письменный стол, заставленный новенькими тетрадями в косую линейку и яркими обложками, на полке аккуратной стопкой лежали учебники, а в рюкзаке, который она с гордостью примеряла каждый вечер, бренчал пенал с карандашами. Она больше не целыми днями играла и смотрела мультики — теперь у неё были домашние задания, прописи, где нужно было выводить палочки и крючочки, и вечерние сборы, когда она сосредоточенно, высунув язык от усердия, раскладывала тетрадки и книжки по папкам. Время, кажется, ускорилось, и даже Мергота, которая для всех оставалась малышкой, вдруг стала серьёзной, ответственной ученицей. А за эти почти два месяца Мидей и Фаенон сблизились ещё больше. Пробный период, о котором Фаенон в шутку говорил в самом начале, закончился — и для него самого, и для их отношений. Он перестал сомневаться, перестал задавать себе бесконечные вопросы «кто я» и «чего хочу», перестал сравнивать свои чувства с тем, какими они "должны" быть. Он просто принял то, что между ними есть, как факт — такой же незыблемый, как то, что небо голубое, а трава зелёная. И теперь, после всех этих недель украденных поцелуев, ночных разговоров, первых робких прикосновений и уже более уверенных объятий, он чувствовал себя готовым произнести это вслух. Перед всеми. Сегодня был обычный день среды. В доме царила та самая размеренная, почти сонная атмосфера, которая бывает только в середине недели, когда все уже втянулись в ритм, до выходных ещё далеко, и можно просто жить, не торопясь, не пытаясь уместить в один день всё на свете. В гостиной, за большим дубовым столом, Мергота сидела с Еврипоном. Отец, который раньше никогда не участвовал в уроках детей — тогда, в прошлой жизни, этим занимались либо Горго, либо бесконечные репетиторы, — теперь терпеливо повторял с ней строчки стихотворения. Девочка, насупившись, громко, по слогам, выводила: — Зла-та-я цепь на ду-бе том. — мягко поправлял её Еврипон, и голос его, ещё слабый после болезни, но такой тёплый, такой родной, звучал совсем иначе, чем раньше — не устало и отстранённо, а сосредоточенно и терпеливо. — И днём, и ночью кот учё-ный... — Всё ходит по цепи кру-гом. — Мергота повторила, наморщив лоб, и подняла на отца сияющие глаза: — Пап, а у нас в школе будет живой кот? Учёный? Еврипон рассмеялся — тем самым хрипловатым, но таким живым смехом, который вернулся к нему вместе с силами. — Не знаю, принцесса. Может быть, если попросишь учителя. Он не мог отказать. Не мог, когда две пары голубых глаз смотрели на него с такой надеждой. В прошлом он слишком много работал, слишком много бегал за цифрами и сделками, пропуская первые шаги, первые слова, первые оценки в дневнике. Теперь, когда сердце напомнило о себе, когда каждый день мог оказаться последним, он навёрстывал упущенное с какой-то отчаянной, почти детской жадностью. На втором этаже, в хозяйской спальне, шумела вода. Горго принимала душ — оттуда доносился слабый звук льющейся воды, приглушённый стенами, и характерный шорох баночек с гелями и шампунями, которые она переставляла на полочке. Последние месяцы были для неё тяжёлыми: потеря матери, болезнь мужа, напряжение между ней и сыном. Но что-то постепенно налаживалось. Она не говорила об этом вслух, но, стоя под струями воды, позволяла себе иногда расслабиться, выдохнуть, почувствовать, что дом снова становится домом. Фаенон вернулся с практики, и в его движениях, в том, как он сбросил сумку в прихожей и сразу направился в спальню, чувствовалась какая-то внутренняя решимость. Он почти не заходил на лекции в последнее время, предпочитая проводить часы в тренажёре и в кабине симулятора, наблюдая за опытными пилотами, впитывая их движения, их уверенность, их спокойствие. Читать о том, как управлять самолётом, и чувствовать штурвал в руках — это были две разные вселенные. Он выбрал ту, где можно было учиться у живых людей, а не у учебников. Мидей за это время так и не определился с тем, чем хочет заниматься дальше. Юриспруденция, о которой когда-то мечтала мать, умерла ещё в Италии, так и не родившись. Другого образования у него не было, и это иногда, ночью, когда он лежал без сна, вызывало глухую, ноющую тревогу. Но днём, в спортзале, когда мышцы горели от нагрузки, а лёгкие разрывались от бега, эта тревога отступала. Он стабильно ходил на тренировки, сел на диету, начал принимать антидепрессанты, которые выписал врач. И, главное, окончательно открестился от той грязи, которая чуть не сожрала его заживо. Про наркотики он почти не вспоминал. Не говорил об этом вслух, но где-то глубоко, в том месте, которое когда-то было заполнено страхом и отчаянием, теперь жило тихое, устойчивое чувство гордости. Он смог. Он выбрался. И это была его собственная победа, о которой он никому не рассказывал, но которая согревала его каждый день. — Как дела? — спросил Мидей, поднимаясь с кровати, как только Фаенон переступил порог. В его голосе не было обычной ленивой расслабленности — что-то насторожило его в том, как брат вошёл, как посмотрел на него. — Весь день думал о том, что пора бы рассказать родителям. — сказал Фаенон, и слова эти повисли в воздухе, тяжёлые и значительные. — Ох.. — выдохнул Мидей, чувствуя, как где-то в груди начинает разливаться странное, щекочущее волнение. — Так быстро? Ты уверен? — Он покачал головой, не веря, что этот момент наступил так скоро. — Уже почти два месяца мы целуемся ночью под одеялом, а трахаемся в отелях. — голос Фаенона прозвучал глухо, с нотками той самой подростковой обиды, которую он, казалось, давно перерос. — Это... я чувствую себя преступником. Понимаешь? Как будто мы делаем что-то постыдное. А я не хочу так. Я хочу открыто любить тебя. Без тайн, без этого дурацкого чувства, что нас могут застать. — Почему именно сегодня? — Мидей взял брата за руку, чувствуя, как его пальцы дрожат — не от страха, от напряжения. — Завтра мы должны пойти праздновать то, что Мергота теперь школьница. Помнишь? — Мидей кивнул. — Отец арендовал место, там, в новом ресторане, двадцатый этаж, весь в стекле, вид на весь город. Красота дикая, говорят. Я хочу... я хочу сделать с тобой пару фотографий. И выложить. — Выложить? — Мидей растерянно моргнул. Эта идея казалась одновременно и пугающей, и какой-то невероятно правильной. — Конечно. Я всегда даю знать, что я в отношениях. — Фаенон выгнул бровь, словно это было само собой разумеющееся. — Зачем мне лишние сообщения в директ или попытки флирта? Пусть все знают, что я занят. — Мм, какой ты верный. — поддразнил Мидей, но в голосе его не было насмешки. Была нежность. — Если я скажу, что никогда не бросал девушек, а они меня, это сделает меня более верным или жалким? — Фаенон улыбнулся, и в этой улыбке было что-то детское, беззащитное. — Это сделает тебя идиотом, который слишком долго играл в натурала. — Мидей потрепал брата по волосам, и тот не отстранился, только прикрыл глаза от удовольствия. — Ну так что? Ты правда хочешь этого? — Правда. — Фаенон стал серьёзным. — Я хочу, чтобы все знали. Чтобы не было этих дурацких тайн. — Мне, если честно, плевать. — Мидей пожал плечами, и это было чистой правдой. — Родители уже знают, что я гей. И наркоман. И вообще всё. Мне как будто бы нечего терять. Я уже прошёл через всё, что могло меня сломать. — Решено. — голос Фаенона окреп. — Значит, вечером, когда все соберутся, мы им всё расскажем. Он наклонился и поцеловал брата — мягко, сладко, с той уверенностью, которая появилась в его движениях за эти два месяца. В этом поцелуе было обещание вечера, обещание открытости, обещание того, что больше не нужно прятаться. — Мерготе тоже расскажем? — спросил Мидей, когда они отстранились. Вопрос был серьёзным. — Ну пусть знает. — Фаенон пожал плечами. — В случае чего, придётся признаться, что мы не родные друг другу. Но шестилеток, честно говоря, не особо волнует вопрос инцеста. Для неё главное, чтобы мы оба её любили. Мидей фыркнул, не зная, смеяться или соглашаться. Но в груди разливалось что-то тёплое, тягучее, почти болезненное в своей остроте. Он вдруг почувствовал, как пересохло во рту, как забилось сердце, как волнение, которое он так старательно прятал, вырвалось наружу. — Пойду воды выпью. — бросил он и быстро вышел из комнаты, чтобы Фаенон не заметил, как дрожат его руки. В коридоре он прислонился к стене, чувствуя, как холод штукатурки проникает сквозь футболку. Из гостиной доносился голос отца, который терпеливо повторял с Мерготой строки Пушкина. Из ванной всё так же шумела вода. А где-то в груди, в том месте, которое он считал давно выжженным, расцветало что-то новое. Что-то, чему он не решался дать имя. Что-то, что делало этот обычный день среды самым важным днём в его жизни. ~~~ Вечер опустился на пентхаус мягкой, уютной темнотой. За окнами уже зажглись огни города — тысячи крошечных огоньков, мерцающих в синей глубине наступающей ночи. В гостиной горели только настенные бра, отбрасывая тёплый, янтарный свет на стены, и большой стол в столовой был накрыт белоснежной скатертью, сверкал хрусталём и серебром. В последние дни они всё чаще собирались все вместе — традиция совместных трапез, утерянная где-то в суете прошлых лет, медленно возвращалась в этот дом. Еврипон, оправившийся после болезни, теперь не пропускал ни одного ужина, а Горго, переставшая пропадать в больнице, снова училась быть просто мамой — той, что наливает сок и поправляет салфетку. Даже Мергота, вечный ураган, сидела сейчас на своём месте с непривычно серьёзным видом, хотя её ноги под столом всё равно болтались, задевая ножки стула. Фаенон и Мидей сидели рядом, плечом к плечу, почти касаясь друг друга. И оба чувствовали, как напряжение, копившееся весь день, достигло своего пика. Они смотрели на членов семьи, потом друг на друга, потом снова на родителей — и не решались начать. Еврипон витал в своих мыслях, методично отправляя в рот ложку за ложкой дымящийся суп. Горго, склонив голову, изучала мелкий шрифт на упаковке сока, который с таким нетерпением ждала Мергота, что та аж подпрыгивала на стуле. Обычный ужин в кругу семьи. Ничего особенного. Но для двоих из сидящих за этим столом этот вечер мог стать переломным. — Мам, пап, Мергота. — голос Фаенона прозвучал на удивление твёрдо, хотя внутри у него всё дрожало. Он дождался, пока все взгляды обратятся на него, и почувствовал, как Мидей под столом сжал его колено — то ли в поддержку, то ли от собственного волнения. — Мы должны сказать вам кое-что важное. Он сделал паузу, собираясь с духом. В столовой стало тихо — даже Мергота перестала ёрзать, почувствовав необычную атмосферу. Фаенон взял брата за руку — открыто, на виду у всех, — и сжал её так, что побелели костяшки. — Мы начали встречаться. Я и Мидей. — выдохнул он и замер, ожидая реакции. В тишине было слышно, как тикают часы на каминной полке. Горго отложила упаковку сока. Еврипон опустил ложку в тарелку. — Мы знаем. — спокойно сказал отец, поднимая глаза на сыновей. В его взгляде не было ни удивления, ни гнева — только лёгкая, едва заметная улыбка. Он снова взял ложку и продолжил есть свой суп, будто речь шла о погоде или планах на выходные. — Ага. — кивнула Горго, возвращаясь к изучению состава. —Как же много вредного в этом соке..—Добавила она задумчиво. — Обещайте, что на вашей свадьбе будет много торта! — Мергота облизнулась, представив огромное, многоярусное кондитерское чудо, и её глаза засияли. Мидей и Фаенон замерли. Они смотрели на родителей, на сестру, переводили взгляды друг на друга — и не могли поверить. Эта реакция... это даже не была реакция. Им было абсолютно всё равно. Как будто они только что сказали, что на завтрак будут оладьи, а не каша. — Что? — выдохнул Фаенон, и голос его дрогнул. — Но как? — Что значит «вы знали»? — Мидей тоже был в шоке. Он ожидал чего угодно — криков, слёз, новой ссылки к бабушке, запретов, скандалов. Но не этого. Не спокойного «мы знаем» и обсуждения состава сока. — Вы думаете, я глухой? — Еврипон хмыкнул, отодвигая пустую тарелку. — Я слышу, как вы всё время перешёптываетесь. Ночью. Днём. За завтраком. И эти ваши взгляды... — он покачал головой, но в его глазах плясали смешинки. — Я не вчера родился. — Да-да. — добавила Горго, наконец откладывая упаковку и берясь за свой салат. — Фаенон, милый, я всё время вижу твои руки на Мидее. Когда вы смотрите телевизор. Когда выходите на террасу. Даже когда ты делаешь вид, что поправляешь ему воротник. Вы не так уж и скрытны, знаете ли. — Вы как Симба и Нала! — радостно вставила Мергота, довольная, что может внести свой вклад во взрослый разговор. — Они тоже всё время облизывали друг друга. И катались по травке. И потом у них родился малыш! Оба парня залились краской. Фаенон опустил голову, уставившись в свою тарелку с недоеденным салатом. Мидей сжал губы, чувствуя, как щёки горят огнём. Вся семья знала. Вся. И никто ничего не сказал. Они украдкой целовались в коридорах, шептались по ночам, считали, что их никто не видит, а их просто... не замечали? Или замечали, но молчали? Это было так неловко, что хотелось провалиться сквозь землю. — Значит... вы не против? — Фаенон наконец поднял глаза, и в них читалась надежда и уязвимость. Он сжал руку брата под столом, давая ему понять, что они вместе. Что бы ни случилось. — Для нас, как и для всех родителей, важно ваше счастье. — Еврипон откинулся на спинку стула, и его лицо, ещё хранящее следы недавней болезни, стало серьёзным. — Тем более, вы уже взрослые. Не маленькие мальчики. И если это делает вас счастливыми... — он развёл руками. — Кто мы такие, чтобы запрещать? — К тому же. — добавила Горго, и в её голосе вдруг проскользнула та самая, давно забытая мягкость. — Даже если бы мы запретили, вы бы просто уехали. Снова. И забыли бы о нас. А я... — она запнулась, и Мидей увидел, как блеснули её глаза. — Я не переживу ещё четыре года без одного из вас. Хватит. Мы уже потеряли столько времени. Мидей почувствовал, как к горлу подступает ком. Пять лет. Пять лет боли, скандалов, ссылок, разлуки. Пять лет, когда он ненавидел мать, когда мать боялась его, когда между ними была пропасть, которую, казалось, ничем не заполнить. И вот теперь — этот вечер, этот стол, эти слова. «Мы просто хотим, чтобы вы были счастливы». Неужели так трудно было сказать это раньше? — Я не против! — Мергота, которая всё это время терпеливо ждала, когда взрослые закончат говорить о своих скучных вещах, наконец выпалила своё мнение. Она сложила руки на груди с таким важным видом, будто её голос решал всё. — Мы всё так же будем играть вместе, да? Ты обещал, Мидей! — Обещал. — выдохнул Мидей, и его губы тронула слабая, ещё не до конца осознанная улыбка. Фаенон и Мидей переглянулись. И вдруг оба рассмеялись — нервно, облегчённо, почти истерически. Смех вырывался из них, смывая напряжение, страх, сомнения. Камень, который так долго давил на грудь, наконец упал. Они повернулись друг к другу, и в их взглядах было всё: и недоверие, и радость, и какое-то детское, почти нелепое счастье. — О боже мой... — Фаенон закрыл глаза, прижимая ладонь к лицу. — Я так... боялся... — Его голос дрогнул, и Мидей почувствовал, как дрожат его плечи. Мидей положил руку на спину брата, мягко, успокаивающе, проводя ладонью между лопаток, как делал когда-то в детстве, когда Фаенон просыпался от кошмаров. — Всё хорошо. — тихо сказал он, обращаясь только к нему, игнорируя родителей и сестру. — Обещаю тебе, Мергота. — громче добавил он, поворачиваясь к сестре. — Я буду играть с тобой так же часто, как и раньше. Даже чаще. — Ура! — Мергота подпрыгнула на стуле, едва не опрокинув стакан с соком. А потом её лицо приняло задумчивое выражение — то самое, которое появлялось у неё, когда она собиралась задать очередной неудобный вопрос. — Мама, — повернулась она к Горго. — Роди мне сестрёнку. Чтобы я, когда вырасту, тоже могла с ней встречаться! Как Фаенон и Мидей! Горго и Еврипон поперхнулись одновременно. Отец закашлялся, прикрывая рот салфеткой, мать замерла с вилкой на полпути ко рту. Они переглянулись, и в их взглядах читался один и тот же ужас — такой комичный, что Фаенон, несмотря на всё своё волнение, не удержался от улыбки. — Нет-нет! — Горго откашлялась, стараясь вернуть себе самообладание. — То есть... кхм... мы найдём тебе хорошего мальчика. Когда вырастешь. В будущем. Будешь в пышном платье, с фатой, на своей свадьбе- — А лучше пока что вообще об этом не думать. — перебил её Еврипон, вытирая бороду, на которую от неожиданности пролил немного супа. — Сейчас тебе нужны только игрушки, книжки и школа. Никаких мальчиков. — он строго поднял палец, но глаза его смеялись. Мергота не поняла, чего от неё хотят. Она переводила взгляд с отца на мать, с матери на братьев, а потом пожала плечами и, взяв вилку, принялась за своё пюре, которое за время разговора успело покрыться лёгкой, аппетитной корочкой. — Значит, завтра отметим и это тоже. — Еврипон перевёл взгляд на парней, и его улыбка стала шире. — Я просто рад за вас, ребята. Мидей, ты словно расцвёл за последний месяц. И я уверен, это заслуга Фаенона. — Он подмигнул, и в этом жесте была отеческая теплота. — Спасибо, пап. — смущённо пробормотал Фаенон, опуская глаза и пряча улыбку в своей тарелке. Мидей молчал. Он смотрел на свою тарелку, на кусочек запечённой рыбы, на веточку укропа — и не видел ничего. Перед глазами стояло другое: пять лет назад, другой ужин, крики, слёзы матери, холодный взгляд отца. «Ты болен», «Это ненормально», «Мы отправим тебя к врачу». А теперь — «Я просто рад за вас». Пять лет. Пять лет боли, страданий, попыток забыть, убежать, перестать любить. И вот он сидит за этим столом, держит за руку того, кого любил всю свою жизнь, и слышит от родителей то, что так долго ждал. Слёзы подступили к горлу, но он сдержал их. Только улыбнулся и кивнул. — Спасибо. — тихо сказал он, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно. — Спасибо, что... что приняли. Горго протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными — она волновалась не меньше. — Ты наш сын, Мидей. — сказала она просто. — Всегда им был. Даже когда мы ссорились. Даже когда я говорила глупости. Это никогда не менялось. Он кивнул, не доверяя своему голосу. Фаенон, чувствуя его состояние, сжал его руку крепче. Под столом их пальцы переплелись, и Мидей подумал, что, наверное, это и есть счастье. Не яркое, не взрывное — такое, тихое, домашнее, когда ты сидишь за одним столом с семьёй, когда тебя принимают таким, какой ты есть, и когда рядом есть тот, ради кого всё это имеет смысл. — А торт завтра будет? — спросила Мергота, поднимая голову от тарелки. На её щеке красовалось пятнышко пюре. — Будет. — рассмеялся Еврипон. — Самый большой, какой найдём. — С кремом? — С самым вкусным кремом. — И с ягодами? — И с ягодами. — Тогда я согласна на свадьбу! — Мергота подняла вверх вилку, как знамя, и все за столом рассмеялись — впервые за этот вечер по-настоящему, свободно, от души. За окнами медленно гас огни города, а в доме, в тёплом свете бра, собиралась семья, которая после стольких бурь наконец-то обретала покой. И Мидей, глядя на смеющихся родителей, на болтающую ногами сестру, на улыбающегося Фаенона, вдруг понял, что всё, что с ним случилось — и боль, и отчаяние, и падение, и попытка встать, — привело его сюда. В этот вечер. За этот стол. К этим людям. И это стоило того. ~~~ Празднование удалось на славу. Заказанный банкетный зал на двадцатом этаже нового небоскрёба сиял огнями и отражал вечерний город в своих панорамных окнах — от пола до потолка, от стены до стены. Казалось, что они парят в стеклянном пузыре над миллионами золотистых муравьёв-огней, растекающихся по асфальту внизу. Внутри было шумно и весело: взрывались хлопушки с конфетти, повсюду валялись надувные шарики, ленты серпантина свисали с люстр, а в воздухе стоял сладковатый запах искусственного дыма, который выпускала специальная машинка, создавая иллюзию туманной сказки. Весь зал ресторана был арендован только для них пятерых. Почти все столы сдвинули к стенам, освободив центр для игр. Там, на толстом ковролине, высилась гора разноцветных пластиковых шариков, стояли мягкие игрушки, лежали кубики и пазлы — всё, что могло занять и развлечь юную виновницу торжества. Мергота, как только переступила порог, завизжала от восторга и сразу же нырнула в эту гору. Где-то в середине вечера официанты, перепутав заказ, внесли подносы с бокалами и бутылками. Игристое шампанское в тонких ножках, янтарное вино в широких бокалах — всё это засверкало на белой скатерти. На удивление, и Горго, и Еврипон, которые обычно в таких случаях просили убрать алкоголь, сегодня переглянулись и согласно кивнули. Возможно, сказывалось общее расслабление, а может, просто захотелось нарушить правила — хотя бы на один вечер. Не обошлось без маленькой драмы... — У тебя есть своя газировка. — Мидей мягко, но настойчиво отодвинул сестру от своего бокала с шампанским, прикрывая его ладонью. — Но твоя выглядит вкуснее! — Мергота надула губы, уперев руки в бока. Она была в своём новом розовом платье с блёстками и чувствовала себя настоящей принцессой, которая имеет право на капризы. — Тебе кажется. Моя горькая и невкусная. — Мидей с вызовом поднял бокал, посмотрел на сестру, а затем, не отрывая от неё взгляда, залпом осушил его до дна. Он провёл языком по губам, с наслаждением чувствуя, как тёплая волна разливается по телу. Наркотики он бросил — окончательно и бесповоротно. Но алкоголь... алкоголь оставался с ним. Та самая лёгкая, пьянящая эйфория, которая не разрушала, а лишь притупляла острые углы, делала мир чуть мягче, а голоса — чуть добрее. Он не собирался отказываться от этого. — Но почему вы тогда пьёте, если это невкусно?! — Мергота переключилась на отца, дёргая его за штанину брюк. Её голос был полон праведного возмущения. Еврипон, который до этого молча наблюдал за перепалкой, спокойно протянул ей свой стакан. Все замерли. Даже Мидей, уже порядком захмелевший, вытаращил глаза. Горго застыла с открытым ртом, глядя на мужа, как на сумасшедшего. — Что ты делаешь?.. — почти испуганно выдохнула она. Мергота, не дожидаясь разрешения, радостно схватила стакан, сделала два больших глотка, поморщилась, словно лимон проглотила, и разочарованно вернула отцу. — А что такое? — рассмеялся Еврипон, принимая стакан обратно. Он подмигнул жене, которая всё ещё не могла прийти в себя. — Мне вообще-то противопоказан алкоголь. Это минеральная вода. Обычная, с газом. Ни грамма спирта. Все облегчённо выдохнули. Горго, первая опомнившись, легонько шлепнула мужа по плечу. — Дурак! — в её голосе не было злости, только облегчение и лёгкое возмущение. — Зачем так пугать? Она цокнула языком, сделала глоток из своего бокала с красным вином и закусила кусочком твёрдого сыра с плесенью, который лежал на тарелке перед ней. Глаза её смеялись. — Мидей, пошли на балкон. — Фаенон растянулся на мягком банкетном стуле, пьяно зевая. Его язык уже слегка заплетался, а взгляд стал томным. — Мы оттуда ебнемся. — резонно заметил Мидей, осушая ещё один бокал. Голова слегка кружилась, но это было приятное головокружение, почти как в детстве на каруселях. — Я буду тебя держать. — пообещал Фаенон, поднимаясь на ноги. Он подхватил брата под локоть, и они вместе, покачиваясь, двинулись через зал, переступая через разбросанные игрушки и шарики. Мергота, которая как раз вынырнула из горы шариков с растрёпанными косичками, проводила их недоумённым взглядом, но тут же отвлеклась на новую игру. Оставшись вдвоём за столом, Еврипон и Горго некоторое время молча наблюдали за тем, как их старшие сыновья, поддерживая друг друга, выбираются на балкон. Потом Еврипон повернулся к жене. В его взгляде было что-то особенное — не просто отцовская гордость или усталая любовь, а глубокая, почти юношеская нежность, которая, казалось, с годами становилась только острее. То самое чувство, что рождается лишь после долгих десятилетий брака, когда вы знаете друг о друге всё — и всё равно выбираете друг друга каждое утро. — Они так похожи на нас. — тихо сказал он, придвигая свой стул ближе к ней. — Я тоже везде тебя таскал. Чтобы ты не отсиживалась весь вечер в углу. — Он тихо рассмеялся, вспоминая. — Помнишь? Каждый банкет, каждый приём... Я буквально отрывал тебя от твоего места. — Ой, да не было такого. — Горго закатила глаза, но улыбнулась, подхватывая его смех. — Ты просто хочешь казаться романтиком. — Я и есть романтик. — Еврипон обиженно надул губы, но тут же снова стал серьёзным. — Я просто не верю, что нашим детям уже по двадцать два. Это... это так много. А мне всё ещё кажется, что мне двадцать два. И я только что встретил тебя. Горго покачала головой, глядя на Мерготу, которая с визгом ныряла в кучу шариков. — Помнишь маленького Мидея? — спросил Еврипон. — Он так любил кусаться. Чуть что — сразу в плечо. Я до сих пор помню его зубки. — Ой, не напоминай. — рассмеялась Горго, прикрывая рот рукой. — Он и меня кусал. И Фаенона. Фаенон потом плакал, а Мидей говорил: «Это любовь». Они оба рассмеялись. Еврипон протянул руку и мягко, почти невесомо, положил ладонь на бедро жены поверх плотной ткани вечернего платья. Горго удивлённо посмотрела вниз, потом на мужа. — Что? — растерянно спросила она, чувствуя, как тепло его пальцев проникает сквозь ткань. — Что? — передразнил Еврипон, и в его глазах заплясали знакомые, озорные искорки. — Ты ведёшь себя как в молодости. — тихо сказала Горго, наклоняясь ближе. Её голос почти утонул в приглушённой музыке, льющейся из колонок. — Я и сейчас не старый. — Еврипон коснулся кончиком носа её щеки, провёл по скуле, по виску. — Как думаешь, они уже... перешли ту самую черту? — Он кивнул в сторону стеклянной двери балкона, где в полумраке вечерних огней две фигуры слились в одну, жадно, взахлёб целуясь, не замечая ничего вокруг. — Ой, дурак! — Горго покраснела, отворачиваясь. — Что за вопросы?! — Ну, мы же семья. — не унимался Еврипон. — Можем же мы быть открытыми? — Думаю, да. — прошептала она, снова поворачиваясь к нему, и в её глазах плясали смешинки. — Мне кажется, Фаенон сверху, — задумчиво протянул Еврипон, мягко водя большим пальцем по бедру жены. — Смотри, какой он ведущий. Весь напор, вся инициатива. — Наоборот! — возмутилась Горго. — Я думаю, Мидей сверху. Он с детства не терпел, когда им командуют. Всегда должен был быть главным. — Хочешь поспорить? — Еврипон выгнул бровь. — На что? — На вечер. — просто сказал он, и Горго снова покраснела. — А сегодня ты или я сверху? — спросил он, поворачиваясь к ней лицом и оказываясь так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Мы взрослые люди.. — прошептала она, но не отстранилась. — Куда нам заниматься таким? — М-м-м, секс вообще-то для взрослых и предназначен. — возразил Еврипон и, не дожидаясь ответа, накрыл её губы своими. Это был не тот жадный, собственнический поцелуй, который делили на балконе их сыновья. Это было нечто иное — нежное, бережное, почтительное. Губы касались губ, словно пробуя на вкус воспоминания. Сорок лет брака, двое сыновей, дочь — и всё равно каждый поцелуй был как первый. Горго вздохнула и ответила, прикрыв глаза. Где-то на периферии сознания она слышала, как Мергота возится в шариках, как играет музыка, как официанты тихо переговариваются у служебного входа. Но всё это было неважно. Важен был только он. Тот самый мальчишка, который когда-то стоял под её балконом с гитарой. На балконе, в это же время, царила совсем иная атмосфера. Мидей не ожидал, что Фаенон, едва за ними закрылась стеклянная дверь, вцепится в него так жадно, так отчаянно. Без слов, без предисловий, без неловких вопросов. Просто набросился, прижал к перилам, впился в губы — грубо, властно, так, что перехватило дыхание. Мидей застонал прямо в поцелуй, чувствуя, как внутри всё загорается. Особенно в паху. Он уже сотню раз пожалел, что надел эти узкие, облегающие брюки от костюма, и сейчас жалел ещё больше, потому что его член, напряжённый и готовый, был буквально сломан пополам в нерастягивающейся ткани. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью, смешанной с удовольствием. Он отстранился первым, тяжело дыша, чувствуя, как подбородок и щёки мокрые от слюны. Из кармана пиджака он вытащил бумажную салфетку и принялся вытирать себя, потом Фаенона, который смотрел на него затуманенными, полными желания глазами. — Я не могу, Мидей... — Фаенон снова прижал его к перилам, толкаясь бёдрами в его ногу, как нетерпеливый пёс. — Хочу тебя... сейчас... прямо здесь. — Я тоже... — Мидей выгнулся, вцепившись в плечи брата, чтобы не упасть с непривычки. Голова кружилась от шампанского, от близости, от этого запаха — знакомого, родного, пьянящего. Он опустился на колени. Пальцы дрожали, пытаясь расстегнуть дурацкую пряжку на ремне Фаенона. Дорогой, итальянский ремень, подарок отца на какой-то праздник — не поддавался. — С-стой... — Фаенон вдруг отдёрнул его, помогая подняться. Он отступил на шаг, развёл руками, показывая на стены из стекла. — Тут же всё прозрачное. Мидей оглянулся. Да, они были как в аквариуме. Двадцатый этаж, панорамные окна, яркий свет из зала — их силуэты наверняка были видны каждому, кто смотрел вверх с улицы. Идиотская ситуация. — Дома... — прошептал Фаенон, подходя ближе и снова прижимаясь лбом к его лбу. — Дома я... чёрт... я оттрахаю тебя так, что ты забудешь, как тебя зовут. — А что значит «оттрахаю»? — раздался снизу тоненький, невинный голосок. Оба подпрыгнули на месте и отскочили друг от друга, как ошпаренные. Сердце Мидея ухнуло в пятки. Фаенон издал звук, похожий на писк. Они обернулись вниз. Мергота стояла у их ног, задрав голову. Она появилась неизвестно откуда — то ли выползла из-под столика, то ли материализовалась из воздуха. Её огромные голубые глаза сияли любопытством. — Ничего! — выпалил Фаенон, часто моргая. Он пытался придать лицу максимально невинное выражение. — Это... это ничего не значит. Мы просто... спорили о словах. — Я спрошу у папы. — решительно заявила девочка и развернулась, чтобы уйти. — НЕТ! — в один голос закричали братья, хватая её за руки. — Это плохое слово. — добавил Фаенон, стараясь говорить как можно убедительнее. — Очень-очень плохое. Никогда его не используй, хорошо? Обещай. — Хорошо... — Мергота тяжело вздохнула, как взрослая, которой надоели дурацкие запреты. Потом она посмотрела себе под ноги и вздрогнула. — Тут так страшно... — прошептала она, глядя на стеклянный пол, под которым на двадцать этажей вниз уходила пустота с огоньками машин. — Я лучше пойду играть внутрь. Она развернулась и, гордо задрав нос, потопала обратно в зал, оставив братьев одних. Фаенон выдохнул, провёл ладонями по лицу, словно пытаясь стереть остатки паники. — Она любит появляться в самые неподходящие моменты. — хмыкнул он, но смех вышел нервным, дрожащим. Мидей, убедившись, что за ними никто не наблюдает, снова шагнул к брату, прижал его к перилам и заглянул в глаза. В вечернем свете, подсвеченный огнями города, Фаенон казался нереальным — слишком красивым, слишком желанным, слишком своим. — Я бесконечно и безумно люблю тебя. — сказал Мидей, и голос его не дрогнул. — Я стою здесь, смотрю на тебя, и единственное, о чём я могу думать — это как же сильно я тебя люблю. Ты даже не представляешь, Фаенон. Ты никогда не узнаешь, насколько. Фаенон положил руки ему на плечи, одна рука скользнула выше, зарылась в волосы, перебирая пряди. — И я тебя. — ответил он, и в его голосе слышалась та же бездна. — С самого первого дня. Я помню, как лежал в приюте и ждал нового дня. Ждал, когда снова смогу тебя увидеть. Ты был моим светом в темноте, Мидей. — Он наклонился и чмокнул брата в губы — мягко, почти целомудренно. — Я обязан тебе всем, что у меня есть. И я до дрожи в коленях благодарен тебе за то, что ты выбрал меня. Что ждал. Что терпел. Что позволил мне принять это решение самому. Не торопил. Не давил. Просто был рядом. Мидей улыбнулся, и в этой улыбке было столько всего — и слёзы, и смех, и вся его жизнь, которая наконец-то обрела смысл. — Это звучит как клятва на свадьбе. — сказал он. — Я тоже... я не помню себя в детстве хорошо. Но всю свою сознательную жизнь я любил тебя. Только тебя. И буду любить всегда. Ты — тот кусочек меня, которого мне всегда не хватало. С которым я стал целым. Фаенон шмыгнул носом, отгоняя непрошеные слёзы. Вместо слов он снова прижался к губам Мидея — нежно, сладко, обещающе. В этом поцелуе не было той первобытной страсти, что минуту назад. Было обещание. Обещание долгой жизни, совместных утр, общих забот, ссор и примирений. Обещание никогда не отпускать. В зале, за стеклянной дверью, Еврипон и Горго тоже целовались — так, как целуются после сорока лет брака: неспешно, со знанием дела, без суеты. Мергота возилась в горе шариков, выискивая самый блестящий. Официанты тихо наливали шампанское в бокалы, готовясь к тосту. А за окнами, на двадцатом этаже, над мерцающим городом, два парня — два любящих сердца — стояли обнявшись, и им казалось, что время остановилось. И, может быть, так оно и было. Потому что такие моменты не измеряются секундами или минутами. Они измеряются вечностью. — Люблю тебя. — прошептал Фаенон, уткнувшись в макушку Мидея. — И я тебя. — ответил тот, закрывая глаза. Город внизу горел миллионами огней, и каждый из них, казалось, светил только для них.