Брат по выбору

Утро началось с навязчивой, пульсирующей вибрации, которая врезалась в сон Мидея, как горячий нож в масло. Он недовольно нахмурился, не открывая глаз, инстинктивно потянулся к источнику раздражения, чтобы заставить его замолчать. И уже на полпути к телефону его пальцы замерли, наткнувшись на что-то тёплое, живое, знакомое до последней клеточки. Макушка Фаенона. Мидей замер, и напряжение, скопившееся в плечах от резкого пробуждения, начало медленно таять. Фаенон спал на животе, разметавшись по постели, его лицо было повёрнуто к Мидею, дыхание — глубоким и ровным. Светлые волосы разметались по подушке золотистым нимбом, ресницы отбрасывали лёгкие тени на бледные щёки. Мидей смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, вязкое, почти болезненное в своей нежности. Фаенон такой красивый, когда спит. Беззащитный, настоящий, не прикрытый маской вечного отличника и правильного сына. Просто человек. Просто его человек. Но вибрация, противная и настойчивая, снова напомнила о себе. Телефон дрожал на тумбочке, подпрыгивая на деревянной поверхности, и Мидей, вздохнув, потянулся за ним. Не глядя на экран, прижал трубку к уху и откинулся на спину, глядя в потолок, где медленно таяли утренние тени. — Ciao, come stai? Голос по ту сторону линии заставил его сердце сначала пропустить удар, а потом забиться где-то в горле. Итальянский язык, эта певучая, знакомая интонация, тот самый тембр, который когда-то был для него домом. Сонливость исчезла мгновенно, словно её и не было. Мидей резко сел на кровати, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. — Что ты... — он запнулся, пытаясь переключиться, собрать разбежавшиеся мысли. Итальянский, который когда-то лился из него свободно и легко, теперь давался с трудом, слова приходилось выуживать из глубин памяти, где они проросли болью и пеплом. Но через пару секунд механизм заработал, и язык послушно подчинился. — Ma che cazzo mi chiami a fare? — Non lo so... — голос Николо дрогнул, и Мидей услышал это — тот самый надлом, ту самую грань, когда человек ещё держится, но уже готов сорваться. На заднем плане слышалась какая-то музыка, приглушённые голоса, звон стекла. — Sono qui fatto e l’unica cosa a cui riesco a pensare sei tu.. — Он невесело усмехнулся. — Ti prego... dimmi che posso ancora riaverti... Мидей закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыли картины прошлого: Милан, их общая квартира, запах дыма и чего-то сладкого, смешанного с отчаянием. Николо, такой же светловолосый, как Фаенон, такой же красивый, но с другой — надломленной, разрушительной красотой. Их клятвы, произнесённые под кайфом, их обещания быть вместе всегда. Как они верили в это. Как хотели верить. Он снова посмотрел на Фаенона. Тот спал, не подозревая ни о чём, его рука безвольно лежала на том месте, где только что было тело Мидея. В утреннем свете, со спутанными волосами, он казался нереальным — слишком светлым, слишком чистым для того мира, откуда раздавался этот звонок. — Nico, sei fatto. — тяжело выдохнул Мидей, и в его голосе неожиданно прорезалась нотка той самой, старой нежности, которую он считал давно похороненной. — Parliamone quando sarai lucido. — No, no, Mydei. Ti prego, parla con me. — Голос Николо стал быстрым, отчаянным, слова наскакивали друг на друга, как люди в панике. — Mi sei mancato tanto... Dove sei adesso? Cosa stai facendo? Ti supplico, raccontami almeno qualcosa di te... Мидей почувствовал, как где-то в груди начинает разрастаться тяжёлый, вязкий ком. Он слышал эту мольбу, этот страх одиночества, эту отчаянную попытку удержать хоть что-то, что когда-то было реальным. Он сам так говорил. Он сам так же цеплялся за Николо в свои самые тёмные ночи. — Niccolò, sono tornato nella mia terra. — Он говорил медленно, тщательно выверяя каждое слово, зная, что каждое из них — это удар. — Ho un ragazzo, ho fatto pace con la mia famiglia. Mi dispiace, ma probabilmente non tornerò mai più in Italia. Он осторожно убрал руку Фаенона, лежавшую на его бедре, и бесшумно встал с кровати. Ноги были ватными, голова кружилась. Он вышел из комнаты, притворив за собой дверь, и прислонился спиной к холодной стене коридора. Здесь, в полумраке, пахло деревом и цветами из большой вазы в холле. Здесь было безопасно. Здесь не было прошлого, которое сейчас кричало в трубку. — Ragazzo? C-così in fretta? — Николо запнулся, и в его голосе появилась та самая нотка, которую Мидей боялся услышать больше всего. Нотка ревности. — Quello che c’era tra noi non significava niente allora? E la droga? Il tuo ragazzo riuscirà a procurarti tutta la droga che vuoi?! — Ho smesso. E te lo consiglio anche a te. — Голос Мидея стал жёстче, но в этой жёсткости была не злость, а усталая мудрость человека, который прошёл через ад и знает цену каждому шагу. — La droga ci stava lentamente uccidendo, ma i nostri cervelli fatti si divertivano. — Sciocchezze. — Голос Николо стал резким, почти злым. — Non esistono ex tossicodipendenti. Basta che un ago sia vicino a te e ricaderai, Mydei. Эти слова ударили под дых. Мидей почувствовал, как перехватило дыхание, как где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу его сознания, шевельнулся тот самый червь сомнения. А что, если он прав? Что, если вся эта новая жизнь — просто иллюзия, хрупкий замок из песка, который рухнет при первом же прикосновении иглы? Что, если он всё ещё тот самый наркоман, просто взявший паузу? Он посмотрел на дверь спальни, за которой спал Фаенон. Вспомнил его лицо, его улыбку, его руки, обнимающие его прошлой ночью. Вспомнил, как ему было хорошо. По-настоящему. Без дурмана, без обмана. — Grazie per l’esperienza, Niccolò. — Голос Мидея стал твёрже. — Ma qui le nostre strade si sono separate. — Он сделал паузу, чувствуя, как слова прорастают в нём чем-то окончательным, бесповоротным. — Ad ogni secondo mi viene sempre più voglia di tornare in quella sporcizia, ma non posso. — Его голос дрогнул, и он позволил себе эту слабость. — Amo il mio ragazzo, amo la mia vita. Con te non c’era vita, con te c’era l’inferno. Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Пальцы сами нашли контакт Николо в телефонной книге, и через секунду имя бывшего исчезло в чёрном списке, навсегда заблокированное. Мидей постоял ещё мгновение, чувствуя, как в груди пульсирует что-то — боль, облегчение, страх, надежда. А потом, не раздумывая, открыл заднюю крышку телефона, вытащил тонкую пластиковую сим-карту и, зажав её между большим и указательным пальцами, резко переломил пополам. Хруст показался оглушительным в утренней тишине. Две половинки упали на пол, блеснув золотистыми контактами на свету. Конец. Точка. Прощай, старый Мидей. Прощай, наркоман, который цеплялся за прошлое, как утопающий за соломинку. Прощай, Николо, со всей вашей общей болью и любовью, которая убивала. Мидей прислонился лбом к стене, чувствуя, как холод проникает в кожу, в кости, в самый мозг. Слова Николо отдавались внутри чем-то родным и болезненным, как старая, незаживающая рана. «Бывших наркоманов не бывает». Что, если это правда? Что, если всё это — Фаенон, семья, спортзал, новые планы — просто иллюзия, которая развеется, как только рядом окажется игла? Что, если он всегда будет тем самым наркоманом?... ~~~ Мидей зашёл в ванную и щёлкнул замком, отсекая себя от всего мира — от утреннего света, от тихого дыхания Фаенона за дверью, от того голоса, который всё ещё звучал в голове итальянской вязью. Ему нужно было буквально смыть с себя этот разговор, стереть его с кожи, вытравить из памяти. Он чувствовал себя так, словно его вываляли в чём-то липком, грязном и мерзком — и эта грязь пропитала не только одежду, но и мысли, и душу, и то самое место за грудиной, где пряталась его хрупкая, ещё не окрепшая надежда. Он подошёл к раковине, схватился за её холодные края, вглядываясь в своё отражение в зеркале. Там был другой человек — бледный, с тёмными кругами под глазами, сжавшимися губами, с таким выражением, будто он только что избежал падения с обрыва и ещё не до конца понял, жив ли. Мидей повернул кран, и ледяная вода хлынула на его ладони, обжигая холодом. Он плеснул её в лицо, один раз, второй, третий, растирая по коже, втирая в веки, в виски, пытаясь смыть невидимую грязь, которая, казалось, въелась в поры. — Ты не наркоман. — прошептал он своему отражению, и голос его был хриплым, чужим. Он сжал губы, чувствуя, как они дрожат. — Тебе не нужна игла. Тебе не нужен Николо. Вода стекала по лицу, капала с подбородка в раковину, и Мидей смотрел на эти капли, на своё размытое отражение, и чувствовал, как внутри всё ещё бушует шторм. Слова Николо, сказанные с такой уверенностью, с такой злой пророческой интонацией, въелись под кожу: «Бывших наркоманов не бывает». Он должен был заблокировать этого итальянского ублюдка давно. Ещё в первый день, как вернулся в Грецию. Ещё когда понял, что больше никогда не хочет видеть ни его лица, ни его белых волос, так похожих на... Он зажмурился, отгоняя эту мысль. Николо специально выбрал этот момент. Словно чувствовал, когда нужно позвонить, чтобы кольнуть побольнее, чтобы заставить сомневаться, чтобы вернуть туда, откуда Мидей так отчаянно пытался выбраться. Но он не поддастся. Он уже не тот. Он не сделает ошибок. Мидей не знал, сколько простоял так, вцепившись в раковину, глядя в своё бледное, мокрое лицо. Может, минуту. Может, десять. Время потеряло смысл, растворилось в шуме воды и гуле мыслей, которые никак не хотели утихать. Он почти не заметил, как дверь ванной тихо приоткрылась. Фаенон вошёл бесшумно. Его лицо, ещё сонное, со следами подушки на щеке, было озабоченным. Он замер на пороге, разглядывая брата — мокрого, бледного, с побелевшими от напряжения пальцами, вцепившимися в раковину. Что-то дрогнуло в его глазах, но он ничего не спросил. Вместо этого он просто подошёл и обнял Мидея сзади, прижавшись грудью к его спине, щекой к лопатке. Руки сомкнулись на талии, крепко, надёжно, так, что Мидей почувствовал тепло сквозь мокрую футболку. — Мне снилась какая-то херня на итальянском. — тихо сказал Фаенон, уткнувшись носом в плечо брата. Голос его был приглушённым, немного испуганным. — Сука, я так испугался. Проснулся, а тебя нет. Думал, может, показалось, что ты вернулся, что всё это было сном. — Он помолчал, вжимаясь сильнее. — Меня прям триггерит Италия. Не знаю почему. Мидей чувствовал, как дыхание Фаенона согревает его спину, как руки медленно расслабляют сжатые мышцы, как страх и напряжение начинают отпускать, вытекать, словно вода из переполненной чаши. Он хотел сказать что-то, объяснить, рассказать, но слова не шли. Они застревали в горле, слишком тяжёлые, слишком личные, слишком страшные. Он просто стоял, позволяя Фаенону обнимать его, и чувствовал, как мир снова обретает форму, цвет, смысл.. Фаенон ещё мгновение постоял, обнимая брата, а потом мягко высвободил его из объятий и, отодвинув в сторону, сам встал к раковине. Взял зубную щётку, выдавил пасту, начал чистить зубы, глядя на своё отражение — спокойное, обычное, будничное. Этот жест — такой простой, такой домашний — вернул Мидея в реальность сильнее любых слов. — А я не помню, что мне снилось. — сказал Мидей, и это была правда. После звонка Николо он настолько растерялся, что всё, что было до этого, стёрлось из памяти, исчезло, растворилось в ледяной воде и панике. — Probabilmente è qualche stronzata... — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Итальянские слова вылетели сами, без спроса, и он тут же поморщился, чувствуя, как закипает внутри злость на самого себя. Чёрт, его мысли слишком сильно путали греческий и итальянский. И язык, который когда-то был для него домом, теперь предательски выскальзывал в самые неподходящие моменты. Фаенон поднял бровь, глядя на него в зеркало, а потом вдруг рассмеялся — тихо, но искренне. — Это ты так меня подъебал? — спросил он, сплёвывая пасту и прополаскивая рот. — Ладно, смешно. Хотя я нихрена не понял, конечно, но звучало... убедительно. Он вытер губы, пригладил мокрыми руками свои спутанные волосы, и Мидей невольно залюбовался этим движением — плавным, естественным, красивым. Фаенон поймал его взгляд в зеркале и усмехнулся уголком губ. — Ну, факта ради, у тебя очень сексуальный итальянский. — сказал он, и в его голосе появилась та самая игривая нотка. — Хоть этот язык мне не особо и нравится. Но в твоём исполнении... звучит. Он протянул руку и, не глядя, запер дверь ванной на щелчок. Звук замка прозвучал в тишине отчётливо, значимо, отсекая всё лишнее, всё, что не имело отношения к ним двоим. — Спасибо? — неуверенно сказал Мидей, машинально почесав затылок. Он всё ещё был не до конца здесь, часть его всё ещё сражалась с призраками прошлого, запертыми где-то в закоулках сознания. — Тут нас никто не потревожит. — тихо сказал Фаенон, и в его голосе не было вопроса — только уверенность. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и Мидей, повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, отступил назад, пока не упёрся спиной в прохладную кафельную стену. — С утра пораньше и сразу к делу? — усмехнулся Мидей, пытаясь спрятать за этой усмешкой нарастающее внутри напряжение. Он всё ещё думал, что Фаенон шутит, что это просто игра, что сейчас последует очередное «ой, прости, я не это имел в виду». Но Фаенон не шутил. Он опустил руки на предплечья брата, сжал их, и Мидей почувствовал, как эти пальцы, такие знакомые, такие родные, передают ему своё тепло, свою уверенность, своё желание. — Можно сказать, что это мой незакрытый гештальт. — сказал Фаенон, и в его глазах горел огонек. — Всегда хотел проснуться и не вставая с кровати начать новый раунд. — Новый? — Мидей закатил глаза, но уголки его губ предательски дрогнули в улыбке. — У нас даже первого раунда не было. — Может, исправим? — Фаенон склонил голову набок, и в его позе было что-то одновременно дерзкое и уязвимое, как у подростка, впервые признающегося в симпатии. — Я думаю... я готов. — Он сделал паузу, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Но лучше в комнате. Тут будет неудобно. И холодно, и вообще... — Хорошо. — перебил его Мидей, чувствуя, как внутри него что-то отпускает, разжимает ледяные тиски, державшие всё это время. — Я сейчас приду. Иди, готовься. Фаенон кивнул, коротко чмокнул его в уголок губ и вышел, оставив дверь приоткрытой. Мидей остался один, прижавшись спиной к стене, и слушал, как бешено колотится сердце где-то в горле. Он смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале и видел там другого человека — не того, бледного и испуганного, который стоял здесь несколько минут назад. В нём снова появлялись краски, свет, жизнь. Он глубоко вздохнул, провёл мокрыми ладонями по лицу, стирая последние следы паники, и вышел из ванной. В коридоре пахло утром и какао, который Мергота, должно быть, уже попросила кого-то сварить. Из комнаты доносился приглушённый шорох — Фаенон готовился и от этого звука по телу Мидея пробежала тёплая волна предвкушения. ~~~ Мидей зашёл в комнату и с тихим щелчком запер за собой дверь. Для верности дёрнул ручку, проверяя, что замок сработал надёжно, и оглянулся на дверной проём, будто ожидая, что сейчас оттуда всё же выскочит Мергота со своим кроликом. Но коридор был пуст. Они были одни. Он обернулся и замер. Фаенон стоял возле кровати в одних боксерах, держа в руках длинную ленту презервативов. Он разглядывал мелкий шрифт на упаковке, хмурясь и шевеля губами, будто решал сложную математическую задачу. — Ты успел в магазин сбегать? — удивился Мидей, стягивая футболку через голову и небрежно бросая её на спинку стула. Мышцы спины напряглись и расслабились, когда ткань скользнула по коже. — Нет. — Фаенон поднял на него глаза, и в них читалось смущение. — У меня тут... были. Давно, наверное. Я срок годности ищу, но... — он повертел ленту в руках, потер пальцем размытую дату, потом вздохнул и отложил её на тумбочку, рядом с полупустой бутылочкой смазки. — Ладно, чёрт с ними. — Не боишься старыми пользоваться? — Мидей сел на край кровати, стягивая штаны. Они упали на пол с глухим стуком, и он остался в одних боксерах — чёрных, облегающих, под которыми угадывалось всё, что должно было выдать его возбуждение. — Вообще без них будем. — Фаенон смотрел на него, и его взгляд скользил по телу брата, задерживаясь на выступающих ключицах, на татуировках, на линии боксеров, низко сидящих на бёдрах. — Ты не против? — Без проблем. — Мидей откинулся на подушку, подложив руки за голову. — У меня ничего нет. Я проверялся, когда только вернулся в Грецию и я чист. А ты? — И я. — Фаенон кивнул, и в его голосе прозвучала гордая нотка. — Каждые полгода медкомиссия. Так что можешь не волноваться. Он стянул футболку, потянув её за воротник, и Мидей невольно задержал дыхание. Торс Фаенона был прекрасен — не перекачанный, но подтянутый, с чёткими мышцами пресса, с широкой грудью. Он выглядел как греческий бог, сошедший с древней фрески — такой же светлый, стройный, идеальный в своей живой, человеческой красоте. Мидей почувствовал, как внутри разгорается жар, как кровь начинает быстрее бежать по венам. — У меня давно не было. — признался он, и голос его прозвучал хрипло, с непривычной уязвимостью. — Поэтому не спеши. Будем аккуратно и медленно. Хорошо? — Хорошо. — Фаенон опустил штаны, оставшись в одних боксерах, и забрался на кровать, устраиваясь между широко разведённых ног Мидея. — Ты сразу говори, если делаю больно. Или если что-то не так. Обещаешь? — Обещаю. Фаенон опустил ладони на его колени, и Мидей почувствовал тепло этих рук, их лёгкую дрожь, такую же, как у него самого. Пальцы надавили, разводя ноги шире, и Мидей подчинился, приподнимая бёдра навстречу этому движению. Фаенон понял всё без слов: его пальцы скользнули под резинку боксеров, стягивая их вниз, и Мидей, выгибаясь, помог избавиться от последнего куска ткани. Теперь он лежал перед братом совершенно голый, и это ощущение — полной открытости, уязвимости — было одновременно пугающим и интригующем. — Что мне нужно сейчас сделать? — спросил Фаенон, и его голос сорвался на шёпот. Он замер, понимая, что на этом его знания об интиме с мужчиной заканчиваются. С женщинами всё было иначе — проще, понятнее, привычнее. А здесь он чувствовал себя новичком, впервые оказавшимся в незнакомом месте. — Растянуть меня. — Мидей развёл ноги шире, демонстрируя то, что было скрыто. — Возьми смазку и начинай пальцами. Аккуратно. Не торопись. Фаенон кивнул, взял бутылочку, и Мидей услышал характерный щелчок открывающейся крышки. Смазки оказалось много — очень много. Фаенон щедро полил её на пальцы, растирая, чтобы согреть, потом его рука скользнула вниз, и Мидей почувствовал, как влажное, прохладное прикосновение покрывает его член, ягодицы, промежность. — Я сказал «растяни», а не «искупай в смазке». — рассмеялся Мидей, наблюдая за сосредоточенным лицом брата. — Много, конечно, не бывает, но это уже перебор. — У тебя, кстати, красивый член. — Фаенон обхватил его рукой, оценивая размер, и Мидей почувствовал, как по телу пробегает дрожь от этого прикосновения. — Я никогда не... ну, не рассматривал. А он красивый. — Я знаю. — Мидей откинул голову назад, закрывая глаза. Ему казалось, что так будет проще — не видеть неуверенных движений Фаенона, не смущать его своим взглядом. Но все чувства обострились: он слышал его дыхание, чувствовал тепло его тела, ждал прикосновения. Фаенон собрался с духом. Его указательный палец, обильно смазанный, коснулся сжатого кольца мышц, и Мидей инстинктивно напрягся. А потом Фаенон резко и быстро протолкнул палец внутрь — сразу на две фаланги. — Ах! — Мидей выгнулся, хватая ртом воздух. Не больно, скорее неожиданно. Испуганно. Он распахнул глаза, встречаясь с испуганным взглядом брата. — Прости! — Фаенон отдёрнул руку так же резко, как и ввёл. — Я думал... я думал, если быстро, то больно не будет. Как с пластырем. — Может, лучше я сам себя растяну? — Мидей приподнялся на локтях, чувствуя, как дрожит голос. — А ты пока... — Нет! — Фаенон схватил его за бёдра, удерживая на месте. В его голосе появилась командирская нотка. — Нет, я смогу. Честно. Я буду нежнее. Обещаю. Дай мне второй шанс. Мидей смотрел в его глаза — серьёзные, сосредоточенные, полные желания сделать правильно. И кивнул. Откинулся обратно на подушки, закрывая глаза и заставляя себя расслабиться. — Хорошо. Только медленно. На этот раз Фаенон действовал иначе. Он снова нанёс смазку, обильнее прежнего, и приложил подушечку указательного пальца к пульсирующему отверстию. Мидей чувствовал, как мышцы втягивают его, как тело само просит продолжения. Палец вошёл медленно, плавно, Мидей следил за каждым миллиметром, и когда костяшка коснулась плоти, он выдохнул с облегчением. — Люди обычно со среднего начинают. — поддразнил он, не открывая глаз. Голос его звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Не бойся, средний внутри тебя тоже будет. — пообещал Фаенон, и в его голосе появилась усмешка. Он начал медленно двигать пальцем, исследуя, привыкая к новым ощущениям. — Второй можно? — Ага, суй. Фаенон добавил средний палец. Мидей почувствовал растяжение — не боль, а напряжение, к которому нужно было привыкнуть. Но Фаенон, видимо, насмотревшись порно, решил, что нужно действовать активнее. Его пальцы раздвинулись ножницами, и из Мидея вырвался первый, непроизвольный стон. — О! — выдохнул Фаенон, воодушевлённый реакцией. — Тебе нравится? — Не останавливайся. — прошептал Мидей, чувствуя, как внутри разгорается жар. Фаенон ускорился. Его пальцы двигались быстрее, глубже, и Мидей извивался под ним, ловя каждое движение. Когда добавился безымянный, он уже не сдерживал стонов — они вырывались сами, глухие, низкие, полные желания. — Дави вверх. — выдохнул Мидей, чувствуя, как кончик его члена касается живота. — Не глубже, а к животу. Найди простату. Фаенон послушно изменил направление, и Мидея выгнуло дугой. Внутри вспыхнуло яркое, острое удовольствие, прокатившееся до кончиков пальцев. Пальцы Фаенона нащупали нужную точку и теперь играли с ней, дразнили, заставляли тело выгибаться и дрожать. — Всё. — выдохнул Мидей, когда ощущения стали почти невыносимыми. — Вытаскивай. Я готов. Фаенон послушно убрал пальцы, и Мидей услышал, как снимаются боксеры. Он приоткрыл глаза, чтобы увидеть — и замер. Член Фаенона, освобождённый от ткани, стоял твёрдый, напряжённый, с капелькой прозрачной влаги на кончике. И он был большим. Очень большим. — Ух-ты.. — присвистнул Мидей, не в силах скрыть восхищения. — Большой. — Сколько сантиметров было у твоего бывшего? — в голосе Фаенона прозвучала ревнивая нотка, но он улыбался, поглаживая свой член, размазывая смазку по всей длине. — Семнадцать. — Мидей облизнул пересохшие губы, наблюдая за движениями брата. — А у тебя? — Двадцать три. — гордо заявил Фаенон, и его рука ускорилась. — И каждый миллиметр сейчас будет внутри тебя. Мидей почувствовал, как внутри всё сжимается в предвкушении. Фаенон устроился между его бёдер, приставил головку к пульсирующему отверстию, и Мидей, не выдержав, закинул ногу на его талию, притягивая ближе. — Поскорее бы. — прошептал он. Фаенон толкнулся. Головка вошла легко — смазки было более чем достаточно, мышцы были растянуты и готовы. Но дальше было теснее, и Фаенон начал двигаться медленно, сантиметр за сантиметром, погружаясь в это новое, незнакомое тепло. — Я ведь могу поцеловать? — спросил он, когда половина члена уже была внутри. Мидей рассмеялся, несмотря на дрожь во всём теле. — Ты решил спросить об этом, когда твой член уже наполовину во мне? Лучше момента не нашёл? Фаенон смущённо улыбнулся и наклонился, накрывая его губы своими. Поцелуй был мягким, почти невесомым — и в то же время глубоким, исследующим. Язык Мидея скользнул навстречу, и пока их губы были заняты друг другом, Фаенон вошёл до конца. Он отстранился, тяжело дыша, и Мидей увидел в его глазах торжество и нежность. — Нравится? — Фаенон начал двигаться, задавая медленный, ровный ритм. — Он очень большой. — выдохнул Мидей, чувствуя, как его наполняют, как внутри разгорается огонь. Он сцепил ноги за спиной Фаенона, притягивая его ближе, глубже. — Я сейчас просто... Агхм... Он опустил взгляд и увидел — на своём животе, под тонкой кожей, двигалось очертание члена Фаенона, огромного, чужеродного и такого желанного. — Огромный. — прошептал он, не в силах оторваться от этого зрелища. Фаенон не сдержал смеха — тихого, счастливого, полного облегчения и радости. — И весь твой. — сказал он, ускоряя ритм. — Прямо как я. Он снова наклонился для поцелуя, и Мидей чувствовал каждое его движение, каждый толчок, каждый вздох. Они целовались медленно, в такт движениям тел, и Мидей ловил губами стоны, которые рвались наружу. Фаенон был везде — его запах, его вкус, его тепло, его тяжесть, его ритм. Мидей закрыл глаза и отдался этому потоку, чувствуя, как старые шрамы затягиваются, как призраки прошлого тают в этом всепоглощающем «сейчас». Здесь не было места Николо, не было места наркотикам, не было места боли. Был только он и Фаенон. Было это — их первый шаг в новую жизнь. И это было прекрасно. ~~~ Вдоволь натрахавшись, они просто лежали вместе, сплетённые в уютный, тёплый клубок, и каждый думал о своём. Тела ещё помнили недавнюю близость, мышцы приятно ныли, а кожа хранила тепло прикосновений. Фаенон устроился на груди Мидея, положив голову ему на плечо, и лениво водил пальцами по его животу, вырисовывая замысловатые узоры. Его мысли были далеки от всего серьёзного. Они витали где-то на кухне, кружили вокруг хрустящего багета, тающего во рту сыра и тонко нарезанной колбасы, которая сворачивалась в идеальные колечки. Слюнки текли только от одной мысли о золотистой корочке свежего хлеба, о сладком, крепком чае с молоком, о том, как можно было бы с наслаждением откусить большой кусок и зажмуриться от удовольствия. Но это всё оставалось лишь мечтами. Сладкими, недостижимыми, как тот самый запретный плод. Единственный завтрак, который ему светил после всех этих тренировок и диет, — пресные тосты из цельнозернового хлеба с тонким слоем авокадо и травяной чай, горький и противный, напоминающий лекарство. Диете было глубоко плевать на его влажные фантазии о жирной, сочной еде. Она диктовала свои правила, и Фаенон, как примерный ученик, им следовал. Но внутри, где-то в глубине души, маленький мальчик, который когда-то сметал всё сладкое с праздничного стола, отчаянно протестовал. Мидей лежал рядом, чувствуя, как дыхание Фаенона становится всё глубже и ровнее, почти сонным. Он знал, что сейчас — самое время. Если промолчать, если отложить этот разговор, правда, как ржавчина, проест дыру в том, что между ними только начало строиться. Слова Николо, как заноза, засели где-то под рёбрами и гноились там, отравляя кровь. Он не мог больше терпеть. — Фаенон. — голос его прозвучал глухо, почти шёпотом. — Я должен тебе кое-что рассказать. Важное. Фаенон не сразу отреагировал. Его мысли с трудом возвращались из гастрономических далей. Он повернул голову, пытаясь поймать взгляд брата, но голова была тяжёлой, а веки слипались. — Да, я слушаю тебя, мидии... ой, то есть, Мидей. — выпалил он и тут же прикусил язык, чувствуя, как щёки заливает краска. Мысли о колбасе плавно перетекли в морепродукты, а там и до мидий было рукой подать. Чёртов голод, чёртова диета, чёртов мозг, который никак не хотел концентрироваться на важном. Мидей никак не отреагировал на оговорку. Он был слишком сосредоточен на своём, слишком погружён в ту трясину, из которой пытался выбраться. Он приподнялся на локте, сел на кровати, подтянув колени к груди, и накинул одеяло на бёдра, пряча наготу, словно это могло защитить его от собственной уязвимости. Движения его были медленными, неуверенными, словно он взвешивал каждое слово, каждое движение. — Утром мне звонил Николо. — выпалил он наконец, и имя это повисло в воздухе, как грозовая туча. — Он... он хотел, чтобы я вернулся. В Италию. К нему. Ко всему этому. — Мидей пожал плечами, стараясь придать своему голосу безразличие, но плечи его напряглись, выдавая истинное напряжение. — Но это не главное. Он сказал... что бывших наркоманов не существует. Что я всегда буду тянуться к игле. Что это... это навсегда. Фаенон, который только что грезил о хрустящем багете, мигом проснулся. Все мысли о еде вылетели из головы, сменившись ледяной тревогой. Он сел, резко, порывисто, и тоже прикрылся подушкой, пряча наготу, но сейчас это было не важно. Всё его внимание было приковано к брату — к его сжатым губам, к его опущенным плечам, к тому, как он избегал смотреть в глаза. — Зачем ты слушаешь этого наркошу? — спросил Фаенон. — Он-то, конечно, будет утверждать, что бывших наркоманов не бывает. Он сам из этого ада выбраться не может, и хочет, чтобы ты в нём с ним остался. Ему выгодно, чтобы ты верил в это. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся щеки Мидея. Пальцы скользнули по скуле, по линии челюсти, заставляя его поднять голову. Мидей подчинился, и Фаенон увидел в его глазах такую тоску, такое отчаяние, что у него самого защемило сердце. — Я не знаю. — прошептал Мидей, и голос его дрогнул. — Понимаешь, все мои мысли... они снова заполнены этим. Наркотиками. Я снова хочу... совсем немного. Всего чуть-чуть. Просто чтобы стало легче. — Он убрал руку Фаенона от своего лица, словно прикосновение обжигало. — Мне жаль... тебе, наверное, мерзко от меня. Только что мы были так близки, а я... а я думаю о какой-то грязи. — Мне совсем не мерзко от тебя. — твёрдо сказал Фаенон, и в его голосе не было и тени сомнения. Он покачал головой, и в этом движении была такая решимость, что Мидей невольно замер. — Я люблю тебя. И не за что-то, а просто так. Со всеми твоими мыслями, страхами, сомнениями. А с твоими мыслями мы справимся. Вместе. Он замолчал на пару секунд, чувствуя, как напряжение в комнате достигает своего пика. Потом, словно что-то решив для себя, он улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда действовала на Мидея лучше любых успокоительных. — Пошли позавтракаем. — сказал он, и в голосе его зазвучали привычные, домашние нотки. — Я хочу помочь тебе выкинуть эти мысли из головы. А лучший способ — это отвлечься. И поесть. Я сейчас с голоду скоро сам начну галлюцинировать. Мидей не удержался от слабой, почти незаметной улыбки. Он сжал запястье Фаенона, не давая ему встать, и его пальцы, только что такие холодные и напряжённые, вдруг обрели тепло. — Спасибо. — выдохнул он, и в этом слове было всё: благодарность за поддержку, за то, что не оттолкнул, за то, что не испугался его правды. — Я так люблю тебя. Ты даже не представляешь. — Я тоже люблю тебя. — просто ответил Фаенон. Он мягко высвободился из хватки, поднялся с кровати и начал собирать разбросанную по полу одежду. Его движения были неторопливыми, но уверенными — он натянул боксеры, потом штаны, потом футболку, и в этой будничной, привычной последовательности было что-то успокаивающее. Мидей тоже зашевелился. Он нашёл свою футболку, натянул её через голову, потом штаны. Движения его были медленнее, но в них уже не было той обречённости, что ещё минуту назад. Они вышли в коридор, и Мидей почувствовал, как солнечный свет, льющийся из окон, согревает его лицо, как запах какао, доносящийся с кухни, обещает начало нового дня. Всё ещё тяжело, всё ещё страшно, всё ещё мысли о словах Николо кружат где-то на периферии, готовые в любой момент вернуться. Но сейчас, в этой светлой, уютной тишине, держась за руку Фаенона, он чувствовал себя... живым. Настоящим. И это, наверное, было главным.