abîme

03102025 — 5:07 pm

После очередного изыска Кейна прошло немного времени. Мир снова обрел свой ложный порядок — ту вымученную симметрию, которая давила сильнее всякого хаоса. Покой здесь был не облегчением, а напоминанием, что разлом никогда не закрывается полностью. Джекс остановился посреди игрового зала, и его тело словно утратило вес — оно стало легким, будто прозрачным. Изначально это было едва заметно — дрожь в пальцах, неуловимая ломка в улыбке — привычной маске. Но затем он начал расплываться в собственных очертаниях. Он зацепил взглядом скомканный снимок — в тот день, когда их победа оказалась наказанием, а не даром. Он что есть мочи тянется к нему, брошенный в мусорный бак, словно в нём хранится последняя искра его жизни. Но тяжесть рук, как будто на запястья надели кандалы — свинцовые, холодные, ломают даже проблески оставшейся силы. Неужели отрочество выжило из него все соки? Да так, что малейшее упоминание человеческого, отзывалось страхом, прокатывающимся вдоль позвонков, а он ведь репетировал своё небытие как мантру.

«И ты ведёшь себя так, будто ничего такого не сделал, и все тебя любят, когда на самом деле, ты, н#@!&, всем всё портишь»

Сознание рассыпалось, ускользало сквозь пальцы. Каждый раз, когда он пытался ухватить его, внутри что-то сжималось, и на этом месте разрасталась черная субстанция, глухая, прожорливая, пожирающая то немногое живое, что он ещё берег. Тогда Помни была близко, как если бы всё это время поджидала, что овечка сорвёт наконец волчью шкуру: она пинала своей туфлей очередную запчасть от игрушек раскиданных по залу, стирая саму реальность. Её движения были пустыми, как механические жесты заводной куклы. Но шут проснулся: где-то рядом, одновременно близко и так далеко, ломалось что-то — или кто-то. Её взгляд остекленел и пробежал по тёмным углам зала, прислушиваясь к дыханию, шагам, тихим вибрациям пола. — Джекс! — подскочила она. — Я здесь! Её крик не звучал воплем спасительницы. Он звучал так, будто она отчаянно цеплялась за него ради себя, а не ради него. Она бросилась к нему, вжимая в себя, словно пыталась удержать вспыхнувшую спичку голыми руками, зная, что кожа сгорит. Джекс поднял на неё пустой взгляд — глаза, в которых души тянули канат, разрываясь между тьмой и остатками света. — Нет-нет… Ты не можешь так просто уйти, — шептала она сквозь смех, рвущийся наружу, дрожащий, неестественный. — Если ты исчезнешь, кто останется мне? Звериным инстинктом она укрывает его от грядущей расплаты, от бесконечного чувства вины, которое разъедает игрушечную материю мутацией глаз, превращая их в неоновые прожилки. Она не допустит того, что бы ещё одна маска, её собственная, по неволе слетела с лица, эфемерно разлетевшись на крупицы. Джекс дёрнулся, его лёгкие жадно хватали воздух, сердце билось, как молот. Он мычал, зажмуривался, хотел вырваться, сбежать, лишь бы её руки не стали свидетелями его слабости. Он не абстрагировался, но жгучая трещина на подкорке оставила след. Без присутствия шута, его существование невозможно. Принципы истекли, сгнили, вышли в срок. Блядство. А Помни всё ещё смеялась. Смехом сломанной куклы, для которой спасение другого оказалось единственным способом скрыть, что погибает она сама.

«Худшее что ты можешь сделать в этом мире это… Заставить кого-то думать, что он никому не нужен и не любим.»