Украденная орбита

*** На несколько часов, может быть — дней, ты оставлена в пустой, гнетущей тишине.  Твои слёзы высыхают.  Твой голос пропадает. Твои ноги отказывают, и ты лежишь, свернувшись на твёрдом полу, крепко обхватив себя руками, пока сон ускользает от тебя в кромешной тьме.  Ты ненавидишь его.  Ты ненавидишь его.  Ты ненавидишь его.  Но когда стена наконец-то снова раскрывается, впуская за собой мягкий, тёплый свет, и его высокая фигура тихо возникает в проеме, ты всхлипываешь.  Облегчение. Унижение. Ярость.  Ты уже не можешь понять, что именно испытываешь.  Он медленно переступает порог, глаза его слабо светятся нежными оттенками синего и розового. Мягко, осторожно, словно хищник, успокаивающий убитую добычу.  Он молча встаёт перед тобой на колени и поднимает твоей дрожащее тело на руки. В этот раз ты не сопротивляешься.  Ты не можешь.  Ты слишком замерзла.  Слишком сломлена.  Его рука поглаживает твои волосы, пока он тихо шепчет что-то на своём языке, мягкие слоги, звучащие подобно колыбельной из галактики, которую ты никогда не увидишь.   — Я не наврежу тебе, — шепчет он, целуя твой висок. — Не заставляй меня причинять тебе боль отсутствием; Мне больно.  Твои пальцы слабо сжимают его одеяние, его грудь заглушает твои всхлипы.  — Я ненавижу тебя, — шепчешь ты, но пусто. Слабо.  — Я знаю, — говорит он напевным голосом.  Он прижимает тебя ближе к себе, укачивает так, словно ты хрупкая и редкая, потому что для него это именно так.  — И всё равно ты нуждаешься во мне.  Ты не можешь возразить. Не сейчас. Не тогда, когда его тепло – единственное, что кажется реальным в этой бесконечной пустоте звёзд и тишины.  **** Ты не спишь, даже когда твое тело умоляет об этом. Спать значит довериться тишине, сдаться.   Поэтому ты лежишь с открытыми глазами на странной, податливой поверхности, предоставленной судном. Не совсем кровать, но мягче, чем пол, из-за которого твое тело болело и замёрзло до костей.  Ты всё ещё приходишь в себя после этого. После боли изоляции. После ужаса быть по-настоящему, абсолютно одинокой.  Но более того…ты оправляешься от унижения.   Потому что, когда он вернулся, когда обнаружил тебя трясущейся и свёрнутой в узел, со стучащими от холода зубами и опухшим от слёз лицом, ты ухватилась за него.  Ты не хотела.  Просто среагировало твоё тело, отчаявшееся и жаждавшее чего-то тёплого и знакомого. Твои пальцы вжались в тёмные складки его одежды, лицо прижалось к прохладной груди, и ты плакала, словно побитое создание.  И Чонггук обнял тебя. Без слов. Без угроз. Без жестокого удовлетворения.  Просто спокойствие. Просто присутствие.  Его руки ласкали твою спину, медленно и монотонно, как если бы успокаивали напуганное животное.  Его голова низко склонялась, дыхание касалось твоего виска, когда он шептал слова на непереводимом для твоего ума языке, мягком и мелодичном, пьянящие тебя своей весомостью.  Даже сейчас, спустя часы, его запах всё ещё слышится на твоей коже. Тёплый и металлический. Инопланетный и странновато-сладкий. Словно молния, вплетённая в шёлк.  Тебе противно от того, что теперь ты находишь в этом утешение. Ты ненавидишь себя больше, чем его, но правда удушает в своей простоте.  Он нужен тебе. И он знает об этом.  *** Дверь снова открывается, незаметно и без предупреждения. Ты инстинктивно застываешь, сердце подскакивает к горлу.   Но когда Чонггук заходит внутрь, он не несет за собой ту же давящую энергию, как раньше.  В его звёздных глазах нет превосходства, молчаливой угрозы или резкого блеска раздражения, или разочарования. Вместо этого…он выглядит спокойно, даже безмятежно.  Его наряд изменился. Всё ещё тёмный, но немного светлее. Мягче. На нём нет ни оружия, ни острых украшений. Его волосы свободно свисают, слегка сверкая в слабом освещении корабля.  Он выглядит…по-домашнему. Если подобное слово вообще применимо к нему.  Кажется, само судно реагирует, мягко подсвечивая стены, и мягкие окружающие пульсы словно делают воздух вокруг теплее.  Более интимно. Менее больнично.  Это нервирует тебя больше, чем его прежняя холодность.  — Хорошо, — говорит он тихо, его голос проникает в твое сознание с натренированной легкостью. — Ты остаёшься.  Ты злобно смотришь на него, но твое тело снова предает тебя, расслабляясь от знакомой частоты его присутствия.  — У меня не было особого выбора, не так ли? — горько бормочешь ты.  Чонггук задумчиво склоняет голову.  — Нет, — мягко соглашается он. — Но, тем не менее, ты осталась.  От этой фразы низ живота болезненно сжимается. Прежде, чем ты успеваешь ответить, он приближается медленными, осторожными шагами, словно подступая к чему-то хрупкому.  Чем ты и являешься в его понимании.  Он грациозно опускается возле тебя на поверхность кровати, достаточно близко, что ты ощущаешь слабый гул его энергии на своей коже.  — Я заметил, — начинает он задумчиво. — Длительная изоляция вызывает у вашего вида страдания, выходящие за рамки физического дискомфорта.  Ты усмехаешься, обхватив колени руками в защитном жесте.  — Ага. Это называется «быть человеком».  Он мягко напевает, словно сохраняя информацию, как ценный ресурс.  — У меня нет желания навредить тебе, звёздочка, — шепчет он и поднимает руку. Она застывает в воздухе перед твоим лицом, словно в ожидании безмолвного согласия.  Ты не даешь его. Но ты и не отодвигаешься в сторону, когда его пальцы слегка проводят по твоим волосам, убирая их с твоего лица.  Его прикосновение осторожно.  Раздражающе.  — Я хочу только твоего спокойствия.  Ты давишься горьким смехом.  — Спокойствия? Ты украл меня, уничтожил мою планету, запер меня на этом судне и ведешь себя так, будто это добродетель.  Выражение его лица смягчается, становясь странно нежным, несмотря на твою злобу.  — Ты не так понимаешь, — произносит он мягко. — Я не уничтожил твою планету. Я спас тебя от её участи.  Его пальцы скользят ниже, касаясь изгиба твоей щеки, линии подбородка, и ты невольно вздрагиваешь.  — Тебе суждено было умереть, — продолжает он тихо, почти гипнотическим голосом. — Но ты горела. Ты злилась. Ты выжила.  Он мягко проводит большим пальцем по твоей нижней губе, прикосновение настолько нежное, что на мгновение забываешь о своём отвращении к нему.  — Ты редкость, — шепчет он. — А редкие вещи не выбрасываются. Они оберегаются.  Эти слова оседают в твоей груди подобно яду, завёрнутому в шёлк. Тебе стоит отпрянуть, ударить его руку, проклинать его до хрипоты в горле.  Но вместо этого…ты закрываешь глаза. Только на мгновение. Достаточно долгое, чтобы ощутить мягкое давление его ладони на твоей щеке, закрепляя тебя в этой странной, ужасной реальности.  Он воспринимает твое молчание как разрешение. Конечно же, он это делает.  — Хорошо, — выдыхает он с тихим удовлетворением в голосе. — Ты учишься.  Ты с силой открываешь глаза, уставившись  на него с ослабевшей злобой.  — Учусь чему?  Его губы изгибаются в неком опасном подобии улыбки.  — Принимать.  Ты ненавидишь его.  Ты ненавидишь его.  Но когда он придвигается ближе, прижимаясь к тебе вплотную и осторожно обняв тебя одной рукой за плечи, ты не отодвигаешься.  Ты замерзла.  Ты устала.  Ты одна.  А он тёплый.  Он постоянный.  Он здесь.  Ты склоняешь голову на его плечо быстрее, чем успеваешь подумать, отвращение воюет с облегчением в твоей груди.  Чонггук молчит, но корабль вокруг вас тихонько гудит, слабо светясь оттенками розового и золотого, излучая довольство с каждой поверхности.  Ты не осознаешь, как тесно ты прижата к нему, до тех пор, пока его губы не касаются твоей макушки.  — Скоро ты увидишь, — шепчет он, слова оседают глубоко в твоём теле. — Я не твой враг. Я твоя единственная константа.   Ты засыпаешь прежде, чем успеваешь возразить. И впервые с тех пор, как Земля пала, ты спишь всю ночь, не просыпаясь с криками.  *** Ты просыпаешься в тепле.  Не больничном, нейтральном тепле судна. Не в том самом искусственном удобстве, больше напоминающем отсутствие неудобства нежели настоящее тепло, а в истинном.  Мягком. Тяжёлом. Живом.  На миг твой разум отказывается  понять, почему.  Ты обёрнута во что-то невероятно мягкое и тяжёлое, словно жидкий шёлк, окутывающее тебя роскошной мягкостью.  И за твоей спиной лежит нечто твёрдое.  И дышит.  Сердцебиение стучит, ровное и глубокое, настолько близко, что оно вибрирует сквозь твою спину, в самые кости.  НЕ судно.  ОН.  Чонггук.  Ты застываешь прежде, чем успеваешь сообразить. Твои руки сжимают простыни, инопланетные и слабо переливающиеся, когда ты напрягаешься, пытаясь контролировать собственное дыхание.  Тебя удерживают, нет, тебя охраняют.  Его тяжёлая рука лежит на твоей талии, когти втянуты, но всё ещё пугающи, его пальцы находятся прямо под твоей грудью с ужасающей интимностью. Лицо Чонггука прижато к твоей макушке, длинные волосы касаются виска, словно призрачный шёлк.  В течение нескольких мучительных секунд ты взвешиваешь возможные варианты.  Отодвинуться. Разбудить его. Сбежать — если это вообще возможно.  Но пока твое сердце бешено стучит, и твой желудок скручивает узлом, ты осознаешь кое-что похуже.  Ты не хочешь двигаться.  Потому что впервые за долгое время тебе не холодно, не одиноко или страшно от того, что может принести с собой тишина.  Тебя просто…держат. И это каким-то образом кажется еще опаснее, чем всё, что он делал до сих пор.  Он шевелится до того, как ты успеваешь принять решение. Это движение едва уловимо, слабое сжатие его хватки, смягчение его дыхания, то, как гул корабля слегка поднимается, отражая перемену в атмосфере.  Потом его голос проскальзывает в твоё сознание, тише, чем обычно. Плотнее.  — Ты не спишь.  Ты слегка дёргаешься, но он не отодвигается. Вместо этого, он медленно выдыхает…почти довольно.  — Ты спала хорошо, — бормочет он громче, голос низкий и неровный, будто использовать слова стоит ему бóльших усилий, чем твой разум. — Ты не плакала.  Тебя тут же одолевает стыд. Ты крутишься под его рукой, пытаясь разъединить ваши тела, но его хватка снова слегка сжимается.  — Нет, — говорит он мягко, опуская голову ниже так, что его дыхание раздаётся возле твоего уха, — оставайся.  Твое сердце болезненно бьётся.  — Зачем? — шепчешь ты, ненавидя слабость в собственном голосе.  Его ответ прост.  — Потому что на самом деле, ты не хочешь уходить.  Ты застываешь.  Он не говорит это с жестокостью. Не издевается и не насмехается.  Он говорит так, словно давно принял это как данность и просто ждёт того же от тебя.  Прежде, чем ты успеваешь ответить, он отодвигается, достаточно, чтобы ты смогла повернуться к нему лицом. Ты теряешь дар речи от увиденного.  Вблизи он шокирует своим видом. Больше, чем инопланетянин. Больше, чем просто красивый.  Черты его лица словно высечены из того, что ты не можешь описать словами, слишком элегантные, чтобы назваться мягкими, слишком точёные для человека. Его серебристо-фиолетовые глаза слабо светятся в темноте, обрамлённые тёмными ресницами, отбрасывающими мягкие тени на высокие скулы.  Но что действительно заставляет тебя задыхнуться — это его взгляд.  Не вожделеющий. Не голодный.  Обладающий. Как если бы ты была первой и единственной звездой в его Вселенной.  Ты отворачиваешься, пульс стучит в твоих ушах.  — Перестань на меня так смотреть.  Он не слушает.  — Как?  — Как будто я… — ты колеблешься, прикусывая нижнюю губу. — Твоя, — заканчиваешь ты горько.  Его рука шевелится, пальцы касаются твоей челюсти, мягко приподнимая твоё лицо.  Ты моя, - тихо бормочет он, как будто заявляя о чём-то таком же обыденном, как время суток. Ты остаешься только потому, что я этого желаю. Ты живешь, потому что я это разрешаю. Ты дышишь, потому что я дал тебе это убежище. Его слова жестоки в моей логичности, при этом голос его нежен. Тебя трясёт от их тяжести, но он лишь продолжает, нежно поглаживая твою скулу своим пальцем.  Но тебе не нужно этого бояться, - он наклоняется ближе, понижая голос, уговаривая тебя, словно успокаивает испуганное животное. - Тебе не нужно так сильно бороться. О тебе заботятся. Оберегают. Ценят.  Ты хочешь кричать. Хочешь сказать, насколько он неправ, насколько это всё удушающе.  Но твоё тело помнит темноту одиночества. Холод. Боль.  Сокрушительная тишина, которая оставила тебя в бешенстве и отчаянной нужде в присутствии кого угодно. И твоё тело, предательское и отчаявшееся, не хочет возвращаться к этому. И потому ты молчишь. Позволяешь ему держать тебя. Позволяешь его прикосновениям успокаивать тебя. Позволяешь своим глазам закрыться не потому, что ты хочешь его, а потому, что на данный момент он олицетворяет собой безопасность.  **** Все последующие дни сливаются в один. Чонггук теперь присутствует почти постоянно, больше не уходя на долгие периоды. Он всегда рядом. Тихо наблюдает, тихо прикасается, тихо существует в каждом уголке твоего маленького мира. Еда больше не доставляется в тишине. Теперь он приносит её сам, сидя рядом с тобой, пока ты ешь, наблюдая за твоими реакциями с едва заметным любопытством, как будто запоминая каждое мимолётное выражение твоего лица.  Он задает вопросы, хотя никогда не требует ответов. «Почему ты хмуришься, когда ешь это?» «Этот вкус тебе нравится больше?» «Тебе нравятся эти цвета?» Это странно. Ещё страннее, когда ты осознаешь, что отвечаешь. Не из чувства обязательства или страха. Но потому что пустота, оставленная тишиной, гораздо хуже. Ты говоришь тихо, сначала давая короткие ответы, но со временем они становятся длиннее. Ты говоришь про еду, которой тебе не хватает. Ты описываешь музыку, книги, времена года. Ты говоришь о снеге, дожде и смехе, и хотя он слушает с инопланетной отстраненностью, он, кажется, удивительно очарован твоими словами. Ты покажешь мне, - говорит он в один из циклов, после того, как ты описываешь осенние листья, падающие ленивыми спиралями. Ты моргаешь на него в замешательстве. Земля исчезла. Его голова наклоняется. Вирексум может создать все, что ты пожелаешь. Ты не знаешь, ужасаться или благодарить.  Но когда наступает следующий цикл, твоя комната преображается. Стены пульсируют и смещаются до тех пор, пока мягкий янтарный свет не проникает сквозь проецируемые деревья. Иллюзия ветра шуршит листьями, которые слабо светятся золотым и красноватым. Ты неверяще смеешься, поражённая. И Чонггук... Он улыбается. Не широко. Не по-человечески. Но мягко и несколько победоносно. Как будто каждый маленький дюйм, который ты ему предлагаешь, каждая улыбка, каждое слово, каждый вздох - это еще одна цепь, плотно смыкающаяся вокруг твоих запястий. — Это происходит однажды вечером, когда ты сидишь бок о бок на кровати и спокойно ешь. Ваши руки слегка соприкасаются в попытке достать очередную порцию пищи, и вы оба замираете.   Контакт короткий. Невинный. Но он тянется. Пальцы инопланетянина мягко скользят по твоим, медленно и намеренно, словно запоминая их форму. Ты не отстраняешься, пульс скачет, твои щеки краснеют, но все же ты позволяешь это. Что-то меняется в его взгляде. Это не голод, не жестокость... тоска. Момент затягивается, и корабль невозможно затихает, как будто сами стены задерживают дыхание. Ты первая нарушаешь его. оттягивая руку с нервным смехом, зазвучавшим слишком громко в тишине. Чонггук ничего не говорит. Но его глаза все так же следуют за тобой, мягко светясь в тусклом янтарном свете. Наблюдают. Всегда наблюдают. — В ту ночь, когда ты ложишься и позволяешь ему притянуть тебя к себе, его руки надежно обхватывают твое тело, как будто запечатывая тебя, ты не сопротивляешься. Ты позволяешь ему прижать подбородок к своей макушке, твои руки слегка сжимаются на его груди. И когда он шепчет тебе в волосы низким и безапелляционным голосом:  — Ты становишься моей. — Ты не споришь. Потому что в глубине души, под остатками твоей ярости и печали, под запутанным клубком стыда и тоски... Ты знаешь, что он прав.