Священник:Последняя жертва.

Через семь суток после того, как церковь поглотила в себя последнюю вспышку ночи, сеть взорвало фото. Нечёткое, снятое дрожащей рукой дежурного сержанта, но безжалостно ясное: безжизненное тело, голова откинута, подбородок разорван пулей, прошедшей навылет. И впервые за всё время трагедии мир увидел смерть так близко, что уже не мог сделать вид, будто она часть далёкой легенды о призраках, исчезнувших в темноте. По крупицам, по слухам, по обрывкам чужих разговоров пошла волна. Телевидение, газеты, блогеры, соцсети - каждый заговорил сразу, резко, слишком громко. Бюро пыталось взять под контроль нарратив, но сделало лишь хуже: спешка пахла страхом. Тайны, которые годами прятали под бетонными плитами протоколов, вырвались наружу. Саботаж расследований дела серийника, коррупция, сделки между ведомствами, холодная статистика жертв, которую растягивали ради отчетов. Все мелкие и грубые нарушения. Вырвалось все, за что можно было обвинять Бюро. И имя Бэррона Синнера - ещё неделю назад украшенное благотворительными баннерами и корпорациями - рухнуло в бездну. И все из-за одной электронной папки, что была разослана всем важным следователям Бюро в один момент. Источник был неизвестен. Человек за один день стал изгоем. И когда доказательства накапливаются как лавина, то уже не важно, сколько миллиардов у тебя в руках: лавину не купишь.

****

Команду встретил не просто страх, а истощение. Пустота. Те, кто ещё вчера ловили преступников, сегодня сами ходили по допросам, как обвиняемые. Унижение сломало бы любого; следователи, привыкшие спрашивать, внезапно стали теми, на кого кричат лампой в лицо. И это тянулось. Дни смешались со своими тенями. Неделя - в месяц. Два месяца - в вечность. Когда всё закончится, думал каждый из них, точно придется собирать себя по кусочкам. И вот, внезапно, без предупреждения, допросы оборвались. В коридорах стало тихо. В кабинетах же пусто, а возле дома больше не показывались дежурные, притворяющиеся гражданскими. Словно кто-то сверху дал команду: Прекратить. Команда уже приготовилась к худшему - к увольнениям, к изгнанию, к позору, к тому, что больше они никогда не смогут поднять значок закона и сказать: «Я здесь, чтобы защищать». К тому, что невольно стали соучастниками преступления, что творилось под носом, не замечали, не видели. И теперь пора расплачиваться за свои ошибки. В тот же осенний месяц, сразу после прекращения допросов, каждый член команды получил по два конверта. Без маркировки. Без обратного адреса. Только тонкий запах дорогого табака и одна единственная подпись - знак, который узнали сразу. Ювелир. Разорвав первый конверт, каждый увидел приказ о повышении. Подписанный лично Директором Бюро. А во втором оказался комплект доказательств. Пугающая коллекция истины: связи, счета, отчёты, подлоги, письма, протоколы, записи, фото - всё, что добивало Бэррона Синнера и других фигур, которые, как змея, долго грелись в тени дела Священника. Да, это не был полный список. Были те, кто все таки сумел скрыться. По-своему выжил. Один человек конверты не принял. Рафаил. Он вышел из здания Бюро на завтрашний день, не оглядываясь. Бросил значок. Снял кобуру. И не позволил никому догнать его до машины. Он сказал себе только одно: - Если даже те, кто должен вершить закон, сгнили… где тогда спасение? И никто не нашёлся, чтобы ответить. Потому что, возможно, ответа не было.

****

Даже Генерала не обошли подозрения. Никому не было легко завести его в допросную, усадить под холодный свет лампы и задавать унизительные вопросы - о его друге, о его преданности, о том, действительно ли он «ничего не скрывает». Большинство просто не посмели. Но Дмитрий вошёл сам. Ответил на всё. Держал удары. А затем сжал горло Директора так жёстко, что тому пришлось спасать уже собственную шкуру, обращаться наверх, жертвуя репутацией лишь бы снять подозрения с Генерала. Иначе, это был бы не допрос, а чья-то смерть. Давида же сделали главным подозреваемым в Бюро. Когда он проходил по коридорам, люди отступали, шептались: «Как он так нагло врёт?» Но ни один из них не захотел узнать, что Давид был ещё одной жертвой - жертвой собственного отца. Он до последнего оставался в неведении, слишком поздно сложил мозаики, слишком поздно понял, что мир, которому он верил, был построен на фальши. В день, когда он получил больше конвертов, чем кто-либо, что-то в нём воспрянуло. Образ любимого отца - могущественного, несокрушимого - рассыпался в прах. И Давид решил стать первым из семьи, кто пойдёт до конца за справедливость. Он потерял всё. Но получил шанс остаться в истории не младшим Синнером - а своим собственным именем.

****

Микаэль всё это время всерьёз обдумывал отставку. Даже для него, человека, который годами строил репутацию Бюро, разрушение оказалось непосильной ношей. Он искренне боялся, до дрожи, что и сам окажется в тюрьме. Боялся, что мир узнает то, что знали лишь единицы: как он, в последний момент, после задержания Бэррона Синнера, заделался его судьёй. Этого было достаточно, чтобы паранойя разрослась до звериного состояния. Теперь он боялся даже собственной тени.

****

А Одри… Спустя два месяца после произошедшего и окончания всех допросов, она наконец добилась перевода - как можно дальше, в другой конец страны. Её душа была на грани: ночами кошмар церкви возвращался с такой ясностью, будто всё происходило вновь. Она могла бы сломаться. Могла бы потерять себя. И веру во все хорошее. Возможно, все это уже случилось бы, если бы не одно знание, одно ощущение внутри, которое не позволило рухнуть. Через неделю после приказа о переводе она покидала город, сидя на переднем сиденье машины Ювелира. Он объяснил, почему и зачем ей нужна его поддержка, что оставил позади преступный мир - и хотя она сопротивлялась, хотя нутро кричало «не доверяй», страх, что будет леденить её ещё долгие годы, заставил принять руку помощи. Теперь Одри слепо не доверяла никому. Сомневалась во всем. Перепроверяла несколько раз. И даже к Ювелиру - к человеку, который действительно хотел помочь - относилась настороженно. Мир закона она выбирала всей душой, но мир криминала - мир боли, крови и теней - не отпускал её до конца. И она смирилась: часть её останется там навсегда. Сидя в машине, слушая запах дождя, что задувало в приоткрытое окно, она крепко держала руки на животе. Одно осознание не позволило ей сломаться. Одна надежда на новую жизнь. Одно.

****

Спустя 6 лет Впервые за все эти годы Одри возвращалась в столицу, как тогда, сидя на переднем сиденье машины рядом с Адамом. Ювелир действительно больше не вёл преступную жизнь: он всерьёз занялся терапией, строил новую личность, стал подавать большие надежды на роль здравомыслящего, социально пригодного человека. И скрывать было нечего, во многом это была заслуга Одри. Именно она поставила ему условия, прежде чем принять его помощь. Именно она вытянула его из той тени, где он жил, словно должник судьбы. Когда-то он отчаянно хотел увезти её прочь - скрыть, спрятать, увести так далеко, чтобы даже Бэррон Синнер, сидя в тюрьме, не смог дотянуться. Он говорил, что только он способен защитить её от тех рук, которые привыкли тянуться к чужим судьбам. И что спасёт снова, если потребуется. Он справлялся с этим лучше, чем сам ожидал. В какой-то момент Одри даже ловила себя на мысли: а не найти ли ему девушку? Много дразнила его этим, улыбаясь, что подберёт ему такую же безбашенную женщину, как он сам - с огнём, способным его утихомирить.

****

Сама Одри за эти годы поднялась высоко. Служба закалила её, сделала сильнее, умнее, острее. Её даже начали приглашать в университеты: всех интересовало её прошлое, её роль в деле Священника, то, как она пережила ту ночь, которую в столице до сих пор шептали как городскую легенду. Она научилась стойко отвечать. Научилась не дрогнуть взглядом, когда спрашивали о вещах, что до сих пор могли будить её в три утра. Но с каждым годом она понимала: ради самого большого чуда в своей жизни - той, что сейчас сладко смотрела мультфильм на заднем сиденье - она обязана сойти с этой опасной пути. Полностью и навсегда. Ты никогда не знаешь, когда прошлое решит снова открыть дверь. А если она открыта - туда заглядывают не только призраки. Поэтому целью визита была личная встреча с новым Главным следователем Бюро - Давидом. Только его подписи не хватало на её приказе об увольнении. Полгода. Целых полгода, с момента своего назначения на новую должность, он упрямо избегал этого решения. Делал вид, что не видит её заявлений, не слышит просьб, не читает писем.Но дальше так нельзя. Пришлось вернуться, чтобы надавить. И, если потребуется, слезно попросить друга дать ей шанс на совершенно новую жизнь.

****

За эти годы изменился и Давид. Жизнь закалила его так же безжалостно, как и всех. Вопреки себе самому он стал ответственным следователем, человеком, способным держать систему на плечах. Но некоторые привычки он не оставил. Любовь к алкоголю и разгульному отдыху жила в нём, как способ выживать. Он шутил об этом в телефоне, списывая на свой ПТСР, но Одри знала: иногда смех - только форма, в которую человек заворачивает собственную боль. Все члены команды уже стояли на ногах. Каждый нашёл своё место в мире закона. Даже Микаэль - бывший Директор Бюро - поднялся ещё выше, пользуясь тем, что годы сгладили скандалы. И как иронично, но именно дело Бэррона Синнера стало толчком его новому повышению. Не угадать, когда раскроется его роль во всех этих преступлениях, но каждый малейший слух его настораживал не на шутку. Давид же прямо ему в лицо клялся, что когда-нибудь доберется и до него. Команда оставалась на связи, но встречи…Встречи случались редко. Слишком редко, чтобы не чувствовать, как время разрывает прошлое на тёплые, но далёкие кусочки.

****

В пути. Одри и Адам Они ехали с весёлым настроем, слушая музыку. В какой-то момент даже девочка на заднем сиденье подключилась к их веселью, прося маму включить камеру. Девочка росла капризной, даже слишком капризной и Одри всё яснее понимала: если сейчас не обратить на неё весь свой фокус, она рискует вырастить очень сложного члена общества. Из-за загруженной работы ей всё чаще приходилось оставлять ребёнка на Адама - а тот боготворил девочку и потакал всем её прихотям. Это злило Одри, и у неё не осталось выбора, кроме как искать работу попроще и наконец стать полноценной матерью. Материнство и путь следователя всё же трудно совместить. Когда они въехали в город, девочка потянулась к окну. Она долго ждала этой поездки в столицу - с рождения здесь не была. Даже Адам взволнованно смеялся, придумывая, куда её сводить, чтобы снова порадовать. Хотя радости в её жизни и так было хоть отбавляй. - М-да, я скучал по этой дороге, - сказал он, ностальгически улыбаясь. - Что, часто ездил к кладбищу? - рассмеялась Одри. - Ты даже не спрашивай, зачем,- иронично бросил Ювелир, намекая на своё прошлое. - Молчи, здесь ребёнок. В этот момент зазвонил телефон. Одри мысленно выдохнула, увидев, кто звонит. Она её без ночной гулянки из города не выпустит. Ни за что. Лэйн. Уже три года как мисс Хилл. Одри включила громкую связь. Ей нравились их смешные споры с Ювелиром через телефон. - Каким образом ты оказалась в городе, и я об этом не знаю? - почти строгим голосом начала Лэйн. - И что за увольнение? Одри коротко рассмеялась: - Попытки начать новую жизнь. Вечером встречаемся с Давидом. - Нет, подожди. Почему мне не сказала? Он тебе друг ближе, чем я? - Я просто жалею твои нервы. - Ага, жалеешь, - рассмеялась Лэйн. - Ничего не знаю, я всех завтра вечером соберу. Попробуй только уехать. - Хорошо-хорошо, мисс Хилл, слушаюсь и повинуюсь. - Это подобие монаха с тобой? Одри громко рассмеялась, и девочка вопросительно посмотрела на мать, не понимая причины веселья. Одри успокаивающе погладила её по голове, извиняясь за громкий смех, пока Ювелир уже вступал в спор: - К сожалению, монастырь взорвал. Вот сбежал с Одри, - нарочито ответил он. - Отстань уже от моей подруги, - притворно возмутилась Лэйн. - Хватит ей нервы трепать. - Про нервы - это не тебе говорить. - Вообще-то, мы всё копаем под тебя. Рано или поздно посадим. - Давай, дорогая, я жду. Только всё стерто в ноль. Разве что узнаешь, какие подгузники я носил. По телефону раздался смех Лэйн. - Говорят, ваш новый Главный следователь пир вам устраивает, - продолжил Ювелир, дразня. - О боже, гуляем полгода. Такими темпами у нас в кулерах вместо воды скоро будет стоять виски, - начала возмущаться Лэйн. - Вам бы не помешало, - не отставал Ювелир. - Одри, заткни его, пожалуйста. - Всё, успокойтесь. Сзади ребёнок, - сказала Одри, вытирая слёзы от смеха. - И конфетка с тобой? - оживилась Лэйн. - Да. Вообще, в наказание должна была оставить её с няней, но после её слёз стало жалко, - Одри взглянула на дочь. - Что снова натворила? - Да подралась с девочкой в садике за то, что та нарисовала банан в её тетради, а не яблоко как она приказывала. Потому что, видите ли, она сама не любит бананы. Кулаки летят сразу, - вздохнула Одри. Лэйн снова рассмеялась: - Узнаю этот нрав… - неловкая пауза. - А как ты завтра выйдешь? Сможешь? - На Адама оставлю, - ехидно посмотрела на него Одри. - Вау, наркобарон Ювелир теперь бэбиситтер. Идеальная смена профессии, - подколола его Лэйн. - Женщины, хватит. Я делаю добро, - рассмеялся Ювелир, не отрывая взгляда от дороги.

****

Как и ожидалось, посреди пути девочка попросилась в туалет. Пока они зашли в одну из многочисленных кафешек у дороги, прошло какое-то время. Когда Адам поднимал её и усаживал обратно в автокресло, девочка заинтересованно спросила: - Адам, почему тебя все называют Ювелир? - она начала попивать сок через трубочку. - Дядя Адам, - строго поправила её Одри. Ювелир лишь погладил девочку по голове и с улыбкой начал рассказывать: - Когда-то дядя в тринадцать лет украл одну красивую вещь. Но другие дяди - полицейские, друзья твоей мамы - поймали его, - он поправил ремни кресла. - Объяснили, что так нельзя. Но дядя уже проглотил эту красивую вещь, - он ткнул девочку пальцем в нос. - И ему пришлось доооолго ждать, пока он наконец… ну, сходит в туалет. Вот и стал Ювелиром, - закончил он смешным голосом. - Боже, Адам… Ты ей и такие истории рассказываешь? Мы же договаривались, - недовольно вздохнула Одри и захлопнула дверь. Девочка в салоне заразительно смеялась. - Что? Пусть привыкает. Вся семья поехавшая. Дивный преступный мир, - бросил он вполголоса. - Адам, - нервно сказала Одри, скрестив руки на груди. Девочка через стекло внимательно наблюдала за ними. - Одри, ты сама говорила: кровь не вода. Рано или поздно она тоже возьмёт в руки пистолет. - Не возьмёт, - резко отрезала Одри. - Возьмёт. И ещё как. И ты не помешаешь, как бы ни хотела, - тихо сказал Адам, и после короткой паузы добавил: - Поэтому не отрывай ребёнка от корней. От крови не убежишь. А у твоей - целое комбо этой крови. - Она вырастет другой. Я её воспитаю другой. Может быть, матери лучше знать? - прошептала Одри, стараясь не выдать раздражение при дочери. - Другой? - Адам коротко фыркнул. - Она уже отказывается оправдываться. Дерётся в садике без перерыва. Заметь: никогда не чувствует ни малейшей вины. И плачет умно - когда надо и с кем надо. Упала - со злостью поднимается. За собаками аж сама гонится, а не они за ней. И даже мои слова ей нипочём, - сделал паузу. Затем крутя у глаз, произнес: - Случаем, никого не напоминает? Одри закатила глаза: мол, «вот ты снова начал». Минуту они стояли в тишине. Одри чуть отвернулась от машины, пытаясь не показывать свой настрой перед дочкой. Потом Адам, теребя носком ботинка камень и глядя в землю, продолжил - тихо, но так, что у неё по спине пробежал холодок от пугающей точности его слов: - Я бы уже начал учить её стрелять. Ей нет тишины и покоя в этом мире. Для неё это роскошь. Знаешь сколько врагов еще? Я не всесилен. - Молчи, Адам. Не порть мне настроение. - И их богатства - по праву её. Я бы не мешкал на твоём месте. - АДАМ! Поняв, что перешёл границу, он тут же смолк. Кивнул коротко - извиняясь - и направился к водительской двери. Одри села следом, бросила взгляд на дочь, улыбнулась ей. Девочка снова взяла куклу и беззаботно заиграла, будто разговор взрослых не существовал. Когда машина тронулась, телефон Одри коротко вибрировал. Сообщение от Давида: «Уже в городе? Сейчас туда едешь? Давно ты там не была». Она ответила так же коротко: «Да».

****

Кладбище встретило их тишиной и непривычным холодом для последнего летнего месяца. Одри шла позади, пока девочка, подпрыгивая, уверенно направлялась вперёд - туда, куда ей указала мать. Одри хотелось удержать её, посадить обратно в машину, но она знала: этот ребёнок от неё так просто не отцепится. Адам остался возле внедорожника: прислонился к двери, лениво затягиваясь сигаретой, будто знал, что дальше уже не его сцена. Когда до нужной могилы оставалось меньше сотни метров, а девочка успела оказаться совсем близко, Одри нервно сглотнула. Девочка остановилась - очень тихо, слишком тихо для её обычно неуемного нрава. Она смотрела вперёд, будто чувствуя, что перед ней стоит не просто незнакомый мужчина. Он стоял спиной. Руки в карманах брюк. Тот же стиль. Тот же стан. Такой же прямой, как когда-то - будто даже тюрьма, бесчисленные нападения осуждённых, которых он сам туда отправил, и общественное презрение не сумели его согнуть. Одри дышала уже резче, но всё равно не остановилась. Эта встреча должна была случиться. Если не сейчас, то позже, но обязательно здесь, над могилой Альберта Кларка. Мужчина почувствовал, что за ним кто-то стоит, и повернулся, одновременно снимая очки. Он не вздрогнул при виде девочки. Не улыбнулся. Но человек, который в памяти Одри навсегда остался одним из самых жестких, с самым цепким взглядом, казалось, теперь едва заметно волновался. Он сглатывал, приседая перед ребёнком, его дыхание стало тяжёлым. Будто что-то внутри всё же изменилось. Все эти годы, пока Давид лично курировал его дело и добивался признания Малека одной из жертв схемы Бэррона Синнера - благодаря доказательствам, которые Малек сам же и передал, - он много раз пытался связаться с Одри. Но тюрьма прошла по нему раскалённым железом. Он отбывал наказание за свои преступления, проходил своё собственное искупление. Минимум десять раз за месяц мог попасть в карцер - за то, что защищался. А потом однажды сорвался. Забил троих до полусмерти. После этого его отправили в одиночную камеру до конца срока. И только благодаря Давиду его всё-таки выпустили. Как ни странно, человек, которого он никак братом не признавал до конца, в итоге стал его спасителем. Сейчас он смотрел на девочку тем печальным взглядом, который Одри никогда не видела у него раньше. А затем и она тихо подошла, но так, что воздух между ними сразу сгустился. Лицо, которое он мечтал увидеть годами. Он медленно привстал, будто боялся, что она сейчас развернётся и уйдёт. Но они долго смотрели друг на друга. И наконец Одри позволила себе произнести его имя внутри себя, словно выдохнула тяжесть всех шести лет. Малек. Малек Синнер. В тишине они говорили взглядами, пока девочка переводила глаза то на него, то на Одри, пытаясь понять, что происходит. «Думала, не найду?» «Думал, я прячусь?» Неожиданная встреча вытягивала из Одри воздух, но она стояла. Она больше не была той неопытной девушкой. И он уже не был тем Малеком Синнером, которого знал мир. Это было видно по глазам. Он прочистил горло, и первым нарушил тишину: - У Астрид… у неё такие же глаза… Но слова «как у меня» он так и не сказал. Небрежно обрывая дыхание, он будто боялся исхода каждого следующего слова. Девочка удивленно подняла взгляд, ведь он знает её имя. И откуда? Одри отвела глаза в сторону, затем сказала: - И она так же ненавидит банан...., - сглотнула. - Дерётся, - взгляд её стал пристальным. - Не оправдывается. Редко просит прощения. - Пауза. - Одним словом… оправдывает свою фамилию. Лицо Одри дрогнуло. Она держалась, но внутри всё натягивалось, как струна. Малек опустил голову. Казалось, дышать ему стало труднее. Он выглядел сейчас не как тот, кого боялись, а как запутавшийся мальчик, которого поставили к доске за невыученную молитву. Он начал тихо: - Эта фамилия… не то наследие. Но я хочу исправ… Она резко перебила. Но устало: - Прощения нет. И не бывало? Он поднял глаза. Понимал, что от ответа зависит вся его дальнейшая судьба. Решил ответить честно. Настолько, насколько мог. И уже без попыток защититься, без той холодности, с которой когда-то говорил: - Прощение есть. И всегда было. Он завёл руки за спину, будто не знал, куда деть их, чтобы не дрожали. Он терялся только перед ней. И совершенно не понимал, как без чувства вины подойти к собственной дочери, как обнять её, взять на руки - сделать то, к чему тянуло сердце. И позволит ли Одри? Но момент нарушил кто-то другой. Ювелир. Стоя у машины, он довольно улыбнулся и поднял руку - жест, одновременно приветственный и прощальный. Малек, сам не веря, что делает это, но впервые искренне благодарный ему, поднял руку в ответ. Один жест. С лёгкой улыбкой. И рука стояла высоко и долго. Одри повернулась. Увидела Адама, который уже садился в свой внедорожник. Прикрыла веки, выдохнула - теперь было ясно, почему он настоял на поездке. Давид был только поводом. Она снова посмотрела на Малека. Машина Адама отъезжала. А Малек стоял и смотрел на Одри так, будто вся его жизнь теперь зависела от следующего мгновения. И в этом обмене взглядами искрилась не только боль прошлого. Там теплилась робкая, почти не смеющая существовать надежда. Надежда на прощение. Надежда на доверие. На будущее. На любовь. На здоровую, человеческую любовь. Ту, к которой они оба идут слишком долгим путём.

****

Адам мчался по асфальту, с тем самым довольным, почти умиротворённым видом человека, который слишком усердно убеждал себя в том, что справился. Он часто хвалил себя за попытку вернуться к нормальной жизни, но сегодня решил, что и вовсе стал святым. И что имеет право - хотя бы раз - простить себе одно из прошлых преступлений. Ведь последний пункт договора с Малеком он всё-таки выполнил. Блестяще выполнил. Договор, который стал гарантией его свободы и чистого имени в базах. Он слабо улыбнулся: - Ну и бегал за ней целых шесть лет. А толку? - коротко рассмеялся. Слушая радио, где играла песня, смутно напоминающая историю одной слишком знакомой, но чужой любви, Адам задумчиво пробормотал: - Может, и у тебя есть свой ангел, Адам Эдвардс? Даже у Синнера есть. - Пауза. - М-да. Много хочешь, Адам. Колёса упорно резали асфальт, унося его ближе к центру города, пока на кладбище рождалась новая надежда. На радио продолжали играть строки, что будто заявляли о той любви, заставляя Адама все еще задумчиво бормотать: ...Angel, don't fly so close to me I pull you down eventually You don't want to lose those wings People like me break beautiful things Angel, don't fly so close to me I'm what you want, not what you need You don't want to lose those wings People like me break beautiful things.