Один из миллионов

Дождь хлестал лицо, словно пытаясь смыть с него тревогу, но она лишь глубже въедалась в каждую морщинку. Сердце колотилось в бешеном ритме, отсчитывая секунды до того момента, когда он сможет увидеть Ки Хуна. Каждая секунда казалась вечностью, каждый шаг – преодолением пропасти. Вокруг него – шум большого города, гудки машин, выкрики людей, – но Ин Хо слышал только звон в ушах и глухой стук собственного сердца. Его тело, сильное и выносливое, как у истинного альфы, ныло от напряжения, мышцы кричали о пощаде, требуя отдыха, который он не мог себе позволить. Легкие горели от холодного воздуха, пропитанного запахом мокрого асфальта и выхлопных газов, а ноги, казалось, вот-вот подкосятся от усталости, но сердце оно рвалось вперед, к нему, к Ки Хуну. Эта боль была ничем по сравнению с той, что терзала его изнутри — острой и раздирающей. Их отношения были как этот шторм: бурные, полные разрывов, обид и боли, которые оставляли шрамы на душе. Ки Хун, его омега, всегда был тем, кто ускользал, кто сомневался, кто смотрел на него с такой смесью нежности и отчуждения, что Ин Хо чувствовал себя разбитым. Он знал, что подвел его, что его любовь была слишком навязчивой, слишком требовательной, но он не мог представить жизнь без него. Даже если Ки Хун не отвечал на его чувства, даже если его глаза были полны сомнений и обиды, любви Ин Хо хватило бы на двоих — она жгла изнутри, сильнее любого дождя, сильнее любой преграды. С каждой секундой, отделяющей его от Ки Хуна, напряжение нарастало. Он чувствовал, как страх парализует его, но продолжал бежать, подгоняемый отчаянным желанием быть рядом, поддержать, разделить этот момент – возможно, самый важный в их жизни. Он расталкивал людей на тротуарах, не извиняясь, не глядя в лица — его взгляд был прикован к горизонту, к силуэту больницы, которая маячила вдали. Телефон все еще был зажат в кулаке, пальцы сжимали его так крепко, что казалось, он вот-вот сломается, он боялся пропустить хоть один звонок от врача, хоть одно слово о состоянии Ки Хуна, о том, как идут роды, о том, жив ли их ребенок. Люди вокруг шарахались от него, бормоча проклятия, кто-то спотыкался, кто-то падал, но Ин Хо не замечал его мир сузился до этого бега, до этой цели. Вспышки воспоминаний мелькали в голове: улыбка Ки Хуна, его мягкий голос, моменты близости, которые были редки и драгоценны, и теперь все это висело на волоске. Что, если он опоздает? Что, если потеряет его навсегда? Он уже видел огни больницы, яркие пятна, пробивающиеся сквозь пелену дождя. Еще немного, совсем чуть-чуть. Он почти чувствовал запах антисептиков, смешанный с запахом мокрой земли, который всегда ассоциировался у него с этим местом. Каждый удар сердца отдавался в висках, заглушая даже шум дождя. Он представлял себе лицо Ки Хуна, бледное, измученное, но с той самой нежностью, которую он так любил. Представлял их ребенка, крошечное существо, которое должно было стать их общим будущим, их спасением. Достигнув дверей, Ин Хо рывком распахнул их и, задыхаясь, остановился, переводя дыхание. Холодный больничный воздух ударил в лицо. Он должен найти Ки Хуна. Сейчас же. Ин Хо бросился к стойке регистрации, засыпая медсестру вопросами. Его голос дрожал от напряжения, слова путались, он отчаянно пытался объяснить, что ему нужно узнать о Ки Хуне. Медсестра, уставшая и равнодушная, потребовала имя, фамилию, дату рождения, словно играла с ним в жестокую игру. Каждая секунда ожидания казалась пыткой. Наконец, она взглянула на монитор и сухо произнесла номер палаты. — Он в родовой палате, номер 307. Но извините, посещения сейчас не разрешены. Ин Хо ничего не ответил, лишь кивнул и, развернувшись, побежал по коридору, не обращая внимания на крики медсестры, пытавшейся его остановить. В коридоре родильного отделения царила нервная тишина, нарушаемая лишь тихим плачем младенцев. Ин Хо прислонился к стене, закрыв глаза. Он молился. Молился всем богам, которых знал и не знал, чтобы все прошло хорошо. Просто, чтобы они были в порядке. Его Ки Хун. Его ребенок. Его все. Он почти вбежал в родовую палату, рука уже тянулась к ручке, когда медсестра догнала его, схватив за плечо с неожиданной силой, и резко потянула назад. Время тянулось невыносимо медленно. Каждая минута казалась вечностью, наполненной тревогой и беспомощностью. Ин Хо то ходил из угла в угол, то снова прислонялся к стене, чувствуя, как тело пробивает дрожь. Он представлял себе Ки Хуна, его мучения, его боль, и от этого становилось еще хуже. Он хотел быть там, рядом, держать его за руку, говорить слова поддержки, но мог лишь ждать, словно бессильный наблюдатель. Тело пробивала дрожь, начиная от кончиков пальцев и поднимаясь вверх, как волна холода, пронизывая каждую клетку. Он чувствовал себя таким беспомощным, таким одиноким в этом коридоре, полном чужих шагов и приглушенных голосов медперсонала, где время словно застыло. Минуты тянулись невыносимо медленно, каждая секунда растягивалась в вечность, наполненную тревогой и ощущением собственной бесполезности. Ин Хо то вставал и начинал ходить из угла в угол, его шаги эхом отдавались по коридору, а взгляд блуждал по белым стенам, ища хоть какую-то зацепку, хоть намек на то, что происходит внутри. То он снова прислонялся к стене, скользя вниз и садясь на корточки, обхватив голову руками, чтобы заглушить хаос мыслей. Время шло, но для Ин Хо оно словно замерло в бесконечной петле, где каждая минута была пропитана страхом и отчаянием. Он продолжал ходить по коридору, его шаги становились все более нервными, а дыхание прерывистым, как будто воздух в больнице был слишком густым, слишком тяжелым для легких. Руки он сжимал в кулаки, пытаясь унять дрожь, но она лишь усиливалась, пронизывая тело холодными волнами, заставляя кожу покрываться мурашками. В голове крутились обрывочные мысли воспоминания о Ки Хуне, о его улыбке, о тех редких моментах мира и покоя между ними, когда буря их отношений утихала, уступая место нежности. Но сейчас все это казалось таким далеким, таким хрупким, словно могло разлететься вдребезги от одного неверного слова судьбы. Он чувствовал себя разбитым, потерянным в этом коридоре, полном чужих теней и запаха дезинфекции, который резал ноздри и напоминал о собственной беспомощности. Почему он не мог быть там? Почему должен был ждать здесь? Вдруг коридор наполнился новым звуком громким, пронзительным плачем новорожденного, который эхом разнесся по всему этажу, прорезая тишину как нож. Сердце Ин Хо замерло, а затем заколотилось с новой силой, так что в ушах зазвенело. Это был его ребенок? Его малыш? Плач звучал так живо, так требовательно, что Ин Хо невольно шагнул вперед, ноги сами понесли его к двери, но он остановился, схватившись за стену, чтобы не упасть. Радость и страх смешались в груди, образуя бурю эмоций, которая едва не разорвала его на части. Он представил Ки Хуна — усталого, измученного, но с улыбкой, держащего на руках их дитя, и эта картина наполнила его душу теплом, которое пробивалось сквозь холодный ужас. Но тут же вернулось сомнение: все ли хорошо? Почему еще никто не вышел? Ин Хо прижал ладонь к двери, чувствуя ее холод сквозь ткань, и закрыл глаза, бормоча молитвы еще отчаяннее, умоляя небеса о благополучии. Наконец, дверь приоткрылась, и вышла медсестра. Ее лицо было усталым, но с едва заметной улыбкой, и она кивнула ему, приглашая войти. — Все прошло хорошо, — сказала она тихо, ее голос был успокаивающим, как бальзам для ран. — Ваш партнер и ребенок в порядке. Можете войти. Ин Хо замер на мгновение, не веря своим ушам, а затем бросился вперед, ноги подкосились от облегчения, но он удержался, врываясь в палату. Комната была наполнена мягким светом, запахом свежести и жизни, и там, на кровати, лежал Ки Хун — бледный, с потными волосами, прилипшими ко лбу, но с глазами, полными усталости и любви. В его руках, завернутый в мягкое одеяло, спал крошечный ребенок, его личико было таким нежным, таким совершенным, что у Ин Хо перехватило дыхание. Он подошел ближе, ноги дрожали, и опустился на колени у кровати, протягивая руку к Ки Хуну, касаясь его щеки дрожащими пальцами. — Ки Хун... — прошептал он, голос сорвался, слеза скатилась по щеке. — Ты... вы... вы справились. Ки Хун слабо улыбнулся, его глаза блестели от слез, и он кивнул, прижимая ребенка ближе. В этот момент весь мир сузился до этой палаты. Ин Хо наклонился вперед, целуя лоб Ки Хуна, а затем осторожно коснулся пальцем крошечной ручки малыша, чувствуя, как сердце наполняется невыразимым счастьем, смешанным с остатками страха. Ин Хо не мог отвести глаз от крошечного личика, его сердце все еще колотилось, но теперь в ритме, полном нежности и благоговения. Ребенок шевельнулся во сне, крошечные пальчики сжались в кулачок, и Ин Хо осторожно провел большим пальцем по мягкой щечке, чувствуя, как кожа малыша теплая и гладкая, словно шелк. Ки Хун наблюдал за ним с усталой улыбкой, его голос был слабым, но полным тепла. — Он такой маленький... — прошептал Ки Хун, его глаза блестели от слез, которые он едва сдерживал. Ин Хо кивнул, сглотнув ком в горле, его собственная тревога еще не утихла — воспоминания о долгом ожидании в коридоре жгли душу, оставляя после себя тупую боль в груди, словно от эмоционального истощения. Он присел на край кровати, обняв Ки Хуна за плечи, чувствуя, как его партнер слегка дрожит от постродовой слабости. — Ты был невероятен, — сказал Ин Хо тихо, его голос сорвался. — Я стоял там, снаружи, и каждый крик... каждый звук казался вечностью. Я представлял худшее, гипоксию, осложнения при родах, разрывы или что-то еще. Но ты справился. Мы справились. В этот момент дверь снова приоткрылась, и вошел врач — высокий мужчина в белом халате, с усталым, но профессиональным видом. Он кивнул им обоим, его лицо выражало спокойную уверенность. — Поздравляю, — сказал он, подходя к кровати и мягко беря ребенка из рук Ки Хуна для осмотра. — Роды прошли успешно, несмотря на некоторые сложности с плацентарным отделением. Апгар-шкала у малыша — девять баллов, что отлично. Ин Хо слушал, затаив дыхание, его пальцы крепко сжимали руку Ки Хуна, пока врач осматривал ребенка — измерял температуру, проверял рефлексы, аккуратно перематывал пуповину. Каждое слово врача приносило облегчение, смягчая остатки страха, который все еще тлел в груди, как тлеющий уголек. Ки Хун вздохнул глубоко, его тело расслабилось, но глаза не отрывали взгляда от сына. — Можете подержать его, — улыбнулся врач, возвращая малыша обратно. — И отдыхайте. Мы будем наблюдать за вами в ближайшие часы. Ин Хо взял ребенка на руки впервые крошечный сверток был таким легким, таким хрупким, что страх снова кольнул сердце: а вдруг что-то пойдет не так? Но глядя на Ки Хуна, который протягивал руку, чтобы коснуться пальчика сына, Ин Хо почувствовал, как эта тревога тает, уступая место глубокой любви. Они сидели так, в тишине палаты, наполненной мягким гудением аппаратов и запахом антисептика, и мир за окном казался далеким — здесь, в этот момент, была только их семья, рожденная из боли и радости. Ин Хо замер, его руки все еще обнимали крошечный сверток, чувствуя, как тепло малыша проникает сквозь ткань, успокаивая его душу. Но тут врач, закончив осмотр, повернулся к ним с серьезным выражением лица. — Теперь нам нужно провести дополнительные процедуры, — сказал он спокойно, но твердо, его голос не терпел возражений. — Я приглашу медсестру, и мы перенесем ребенка в неонатальное отделение для проверки состояния пуповины и общего мониторинга. Это стандартная процедура после родов, чтобы убедиться, что нет скрытых осложнений, таких как инфекция или проблемы с кровообращением. Вам, отец, придется выйти на время. Это займет не больше часа. Ин Хо почувствовал, как сердце сжалось в груди, острая боль страха вернулась — оставить сына сейчас, когда он только-только взял его на руки? Его пальцы инстинктивно сжались сильнее, но Ки Хун мягко коснулся его руки, его глаза были полны понимания и усталости. Ин Хо кивнул, не в силах произнести слово, его горло сжалось от эмоций, слезы жгли глаза. Он осторожно передал ребенка врачу, чувствуя, как крошечное тельце отделяется от него, оставляя пустоту в руках. Врач кивнул медсестре, которая уже стояла у двери с каталкой, и они аккуратно уложили малыша, накрыв его теплым одеялом. Ин Хо вышел в коридор, дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и он прислонился к стене, борясь с волной паники, а вдруг что-то не так? Воспоминания о родах Ки Хуна, о криках и боли, смешались с новым страхом, пуповина могла быть повреждена, могли возникнуть проблемы с неонатальным скринингом, гипоксия или даже инфекция. Он закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, но тревога жгла изнутри, как огонь, делая каждый вдох тяжелым и болезненным. В коридоре было тихо, только отдаленные звуки больницы — писк аппаратов, шаги персонала, приглушенные разговоры. Ин Хо прошелся взад-вперед, его мысли кружились: что, если ребенок плачет? Что, если Ки Хун нуждается в нем? Он представил Ки Хуна одного в палате, и его тело все еще ноющее от усталости, и сердце сжалось от вины. Но тут же он напомнил себе, это для безопасности. Для их сына. Для их семьи. Время тянулось мучительно медленно, каждая минута казалась вечностью, наполненной драматизмом ожидания, где радость смешивалась со страхом, создавая напряжение, которое держало его на грани. Наконец, через полчаса, дверь открылась, и медсестра вышла с улыбкой. — Все в порядке, — сказала она. — Ребенок здоров, пуповина в норме, никаких осложнений. Ин Хо вздохнул с облегчением, его ноги подкосились от внезапной слабости, но он быстро вошел в палату, где Ки Хун спал, а в люльке лежал ребенок. Ин Хо подошел к люльке на цыпочках, стараясь не шуметь, его сердце все еще билось учащенно от пережитого напряжения. Ребенок лежал там, такой маленький и беззащитный, его крошечные пальчики сжаты в кулачки, дыхание ровное и тихое. Ин Хо наклонился ближе, его рука дрожала, когда он осторожно коснулся щечки сына, кожа была теплой и мягкой. В этот момент все страхи, что мучили его в коридоре, отступили, сменившись волной нежности, которая заполнила его целиком. Он улыбнулся сквозь слезы, шепотом прошептав: — Добро пожаловать в семью. Ин Хо стоял у люльки, его взгляд не отрывался от крошечного личика сына, который мирно посапывал во сне. Внутри него росло ощущение ответственности и решимости, он знал, что теперь его жизнь изменилась навсегда, и эта мысль одновременно пугала и вдохновляла. Ки Хун спал глубоким, изнуренным сном, его тело, все еще ноющее от родовых мук. Ин Хо осторожно присел на стул рядом с кроватью, чувствуя, как собственные мышцы протестуют от напряжения прошедшего дня. Он протянул руку и нежно коснулся плеча Ки Хуна, но не стал будить его, понимая, как тот нуждается в отдыхе. В палате царила тишина, нарушаемая только тихим гудением аппаратов и редкими вздохами ребенка. Он провел всю ночь у их кроватей, не сомкнув глаз ни на миг. Каждый час казался вечностью: он проверял пульс сына, поправлял одеяло на Ки Хуне, борясь с волнами паники, когда ребенок слегка шевелился. Только ближе к рассвету, когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, Ин Хо понял, что должен хоть немного привести себя в порядок. Его одежда была пропитана потом, дождем и запахом больницы, тело ныло от долгой ночи, а мысли путались от переутомления. Он быстро метнулся в отель, который снимал неподалеку от больницы, всего несколько кварталов, но даже эта короткая дорога казалась пыткой, с каждым шагом усиливая боль в ногах и спине. В номере он сорвал с себя одежду, чувствуя, как остатки тяжелого вечера липнут к коже: пот, страх, слезы. Душ был горячим, вода смывала грязь и напряжение, но не могла унести внутреннюю дрожь, он стоял под струями, закрыв глаза, и слезы текли по щекам, смешиваясь с водой. Ин Хо выключил воду и, завернувшись в полотенце, подошел к окну. Утренний город только начинал пробуждаться, но для него рассвет означал не начало нового дня, а начало новой жизни. Жизни, где он был не просто Ин Хо, а отцом. Отцом, который должен быть сильным, надежным, способным защитить и поддержать. Он посмотрел на свои руки, все еще немного дрожащие, и провел пальцами по ладоням, чувствуя, как кожа теплеет от этого прикосновения. В нем теперь было меньше страха и больше решимости, он ощущал ее глубоко в венах, словно пульс новой силы. Впереди ждали трудности, бессонные ночи и тревоги, но у него были Ки Хун и их сын. Ради них он готов был преодолеть все. Ин Хо оделся в чистую одежду, которую приготовил заранее. Каждый жест был продуманным, каждое движение целенаправленным, он провел рукой по свежей рубашке, ощущая прохладу ткани на коже, затем приложил ладонь к груди, где сердце билось ровно, напоминая о его новой роли. Он больше не был тем человеком, который стоял в коридоре больницы, парализованный страхом. Теперь он был готов вернуться к ним, неся в себе эту тихую, непоколебимую силу. Ин Хо вышел из номера, дверь за ним тихо щелкнула, и он ощутил, как прохладный утренний воздух коснулся кожи, словно легкое напоминание о реальности. Он провел ладонью по рукаву рубашки, чувствуя, как ткань слегка прилипает к влажной после душа коже, и ускорил шаг по пустынным улицам, где шаги эхом отдавались в тишине. Впереди маячила больница, но мысли его витали вокруг семьи, его ребенка, его Ки Хуна. С появлением сына все изменится, больше не будет этих недомолвок, этих молчаливых разрывов между ними, которые он так и не сумел залатать вовремя. Теперь он постарается быть рядом, поправить все, что было упущено, держать Ки Хуна за руку в трудные моменты, шептать слова поддержки, покачивать ребенка на руках, ощущая тепло его крошечного тела. Его ребенок. Его Ки Хун. Эта мысль согревала изнутри, но и тревожила, сердце, а вдруг он не справится? Вдруг его прошлое помешает ему стать счастливым? Он старался не думать о предстоящих играх, где ему предстояло выступить ведущим, наблюдая за смертями игроков, за их отчаянием и борьбой за жизнь. Эти образы крики, кровь, маски — пытались прорваться в сознание, но он отгонял их, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя следы. О Иль Нам одобрил его отпуск, и это принесло немного облегчения, целый год рядом с семьей, без этих игр, без этой маскировки под бездушного мастера церемоний. Он мог сосредоточиться на них, строить новую жизнь, где страх уступит место любви. Но слова младшего брата все еще вертелись в голове, как заноза. Ин Хо гнал их прочь, прижимая руку к груди, где сердце колотилось чаще, Джун Хо не должен лезть в это, не должен омрачать их счастье. Это их жизнь. Больница показалась на горизонте, ее силуэт возвышался среди пробуждающегося города, и он ускорил шаг, ноги сами несли его вперед, словно инстинкты тянули обратно к ним. Рассвет в Сеуле разгорался медленно, окрашивая небоскребы в мягкие тона розового и золотого, словно город просыпался вместе с ним, обещая новый день. Улицы наполнялись первыми шорохами, шаги прохожих, гудки машин, далекие крики уличных торговцев. Солнечные лучи пробивались сквозь туман, отражаясь в витринах магазинов, и Ин Хо, идя по тротуару, вдруг замер перед одной из них. Магазин детской одежды, крошечные комбинезончики, плюшевые игрушки, крохотные носочки, висящие на манекенах. Он не долго простоял там, прижав ладонь к стеклу, чувствуя холод витрины под пальцами, и представил их светлое будущее, себя, Ки Хуна и сына. Они будут гулять по паркам, смеяться над первыми шагами малыша. Им надо будет вместе придумать имя для новорожденного, что-то значимое, что соединит их троих. А если у Ки Хуна есть свои идеи, он с радостью примет их, без споров, лишь с улыбкой, потому что это их общий путь. Эта мысль согрела его, отгоняя остатки тревоги, и он улыбнулся себе под нос, отрываясь от витрины. Но затем взгляд его упал на ворота больницы, возвышающиеся впереди, и что-то на углу, темное пятно, вокруг которого уже собирались люди. Ин Хо напрягся, сердце екнуло, и он направился туда, ноги сами понесли его вперед. Знакомый запах феромонов, сладкий, мускусный, присущий только Ки Хуну, ударил в нос, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Его шаги замедлились, он пытался отгонять эти мысли, сжимая кулаки в карманах, бормоча себе под нос: "Нет, это не может быть... Не сейчас..." Взглотнув, Ин Хо подошел ближе, и тут его будто парализовало. Медицинский персонал уже начал собираться рядом, они суетились, переговаривались тихо, но никто не замечал его. Он стоял неподвижно, не в силах отвести взгляд от пустых знакомых глаз Ки Хуна. Они были такими, как всегда теплыми, полными жизни, но теперь в них отражалась только пустота, бездонная и холодная, словно весь мир рухнул в эту бездну. Кровь вытекала из тела омеги медленно, тонкими ручейками, собираясь в лужу под ним, и в этой темной жидкости он мог увидеть свое отражение, искаженное, сломанное лицо альфы, который потерял все. Слезы стекали по его щекам, горячие и соленые, но он их не чувствовал, как будто тело онемело, а душа кричала внутри, разрываясь на части от боли, которая жгла сильнее любого огня. Ки Хун лежал на спине, неподвижный, и казалось, что он смотрит прямо на Ин Хо сквозь эту пустоту, сквозь смерть, его рот был слегка приоткрыт, словно он собирался что-то сказать, но слова замерли навсегда. Отросшие волосы смешались с кровью, липкими прядями, открывая его спокойное лицо, такое мирное, будто он просто уснул, забыв про все муки и страхи. Боль накрыла Ин Хо волной, сжимая грудь, заставляя дышать рывками. Ин Хо стоял, парализованный, его тело и разум боролись с невыносимой реальностью. Он хотел кричать, выплеснуть весь этот хаос, что бушевал внутри, но из горла вырывался лишь хрип — сухой, надломленный звук, эхом отражающийся в его собственной голове. Хотел броситься к Ки Хуну, обнять его крепко, вдохнуть тот родной, успокаивающий запах, который всегда возвращал ему покой, но ноги отказывались двигаться, словно вросли в землю, удерживая его в этой пытке. Мир сузился до этой кровавой лужи, растекающейся по асфальту, и безжизненных глаз Ки Хуна, которые когда-то смотрели на него с такой нежностью, а теперь глядели в пустоту, лишая его последних крох надежды. Его тело дрожало от напряжения, мышцы сводило судорогой, как будто каждая клетка протестовала против этого кошмара. Пот стекал по спине, несмотря на утреннюю прохладу, которая лишь усиливала озноб, пробегающий по коже. Ин Хо разглядывал Ки Хуна, лежащего на земле в больничной рубашке, пропитанной его кровью, темные пятна расползались по ткани, как тени, подчеркивая очертания тела, которое он знал так хорошо, любил так глубоко. Кровь все еще сочилась, оставляя свежие следы на асфальте, и этот вид жег глаза, заставляя сердце колотиться быстрее, а в груди нарастало давление. Он склонился над ним, низко-низко, чтобы лучше разглядеть, его дыхание стало прерывистым, грудь сжималась от физической боли, которая была лишь отголоском внутренней, сердце вот-вот разорвется, а в животе крутило от тошноты, рожденной отчаянием. Он не верил, отказывался верить — это должно быть обманом, иллюзией его уставшего сознания после бессонной ночи, после всех этих часов ожидания, тревоги, любви. Он протянул руку, дотрагиваясь до его еще теплой, но уже остывающей кожи лица. Пальцы коснулись щеки, нежной, знакомой, но холод уже проникал под нее, заставляя Ин Хо вздрогнуть, как от удара тока. Тепло уходило, ускользало, и вместе с ним, вся его надежда, оставляя лишь пустоту, которая жгла изнутри, делая каждый вдох пыткой. Он хотел кричать, трясти его, но тело не слушалось, лишь слезы текли сильнее, а мир вокруг сжимался в точку, где был только он и этот ужас. — Ки Хун... — прошептал Ин Хо, его голос был хриплым, едва слышным, сломленным горем. Он провел пальцами по его лбу, пытаясь стереть следы крови, но лишь размазал их, оставляя еще более уродливые пятна. Этот жест был полон отчаяния, попыткой хоть как-то исправить непоправимое, но лишь усугублял боль. — Не уходи... пожалуйста, не уходи... — Слова срывались с губ, наполненные мольбой, которая эхом отдавалась в его душе, усиливая чувство вины и бессилия. Он прижался лбом к холодной щеке Ки Хуна, вдыхая слабый, но все еще узнаваемый запах — тот самый, который когда-то был для него всем миром, а теперь стал лишь горьким напоминанием о том, что он потерял навсегда. Слезы текли без остановки, смешиваясь с кровью на лице Ки Хуна, и каждая капля несла в себе вес его скорби, делая его плечи еще тяжелее. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на колени, цепляясь за край рубашки Ки Хуна, пропитанной кровью. Ин Хо не слышал шагов, приближающихся сзади, его мир сузился до этой бесконечной боли, пульсирующей в каждом нерве, как будто тело Ки Хуна было продолжением его собственного, и с его смертью альфа начал умирать тоже. Теперь, без Ки Хуна, его собственное тело бунтовало, горло сжималось в спазме, мешая дышать, а в груди росла пустота, словно сердце вырвали с корнем, оставив лишь зияющую рану, из которой сочилась кровь его души. Руки дрожали, пальцы впивались в холодную кожу омеги, как когти, пытающиеся удержать ускользающую жизнь, но вместо этого они лишь царапали пустоту. Вспышка прошлого смешалась с настоящим, как ядовитый туман, окутывающий разум. Он вспомнил, как стоял над гробом жены, ее руки, сложенные на груди, казались такими хрупкими, как фарфоровые статуэтки, а венчик из белых лилий — символом невинности, которую он не смог защитить, несмотря на все свои усилия. Тогда он чувствовал вину, но она была рациональной, логичной — болезнь, которую никто не мог остановить, как неизбежный шторм, смывающий все на своем пути. Теперь же, с Ки Хуном, вина была личной, разрывающей, как крючья, впивающиеся в плоть, он не успел, не защитил, не был там, когда это случилось, и эта мысль жгла его изнутри, превращая любовь в яд. Ки Хун был его омегой, его половиной, и потеря его была как ампутация без анестезии — каждый вдох напоминал о том, что часть его навсегда исчезла. Он прижал ладонь к груди Ки Хуна, чувствуя под пальцами холодную, неподвижную плоть, лишенную тепла, которое когда-то согревало его ночи. Где-то глубоко внутри, в той части себя, которая принадлежала Ки Хуну, он ощущал отголосок его страданий, его страха, его угасающей жизни. Это было не просто горе, это было физическое расщепление, разрыв самой сути его существования, как если бы его собственные вены наполнились льдом, замораживая кровь и мысли. Сердце колотилось неравномерно, то замирая, то взрываясь ударами, а в голове эхом отдавался последний вздох Ки Хуна, который он не услышал. Он снова прижался к нему, вдыхая остатки его запаха — сладкий, мускусный аромат омеги, смешанный с металлическим привкусом крови, пытаясь удержать его, как последний якорь в океане отчаяния. Губы Ин Хо коснулись шеи Ки Хуна, там, где когда-то пульсировала вена с его феромонами, и он ощутил, как собственное тело начинает поддаваться, мышцы обмякли, зрение затуманилось, а ноги отказали, словно земля ушла из-под ног. Руки, твердые и безжалостные, как стальные клещи, схватили Ин Хо за плечи, пытаясь оторвать его от тела Ки Хуна. Он не слышал их приближения — его разум был поглощен хаосом агонии, его инстинкты взревели, пробуждая в нем первобытную ярость. — Отпусти! Он мой! Мой омега! — зарычал он, голос сорвался в хриплый рык, полный животного отчаяния, и его пальцы впились в одежду Ки Хуна еще крепче. Его тело было его территорией, его связью, и мысль о том, чтобы отпустить, была невыносима — это означало окончательный разрыв, потерю последнего кусочка души, который еще теплился в его груди. Воздух наполнился резкими запахами антисептика и пота медицинского персонала, смешанными с остатками сладкого, угасающего аромата Ки Хуна, который теперь казался насмешкой над его феромонами, обещающими защиту, которую он не смог предоставить. Персонал не отступал. Двое мужчин в белых халатах, их хватка жгла плечи, как раскаленное железо, тянули его назад. Ин Хо сопротивлялся, мышцы напряглись до предела, каждая жилка кричала от отчаяния. Он рванулся вперед, пытаясь прижаться еще ближе, его пальцы впились в ткань рубашки омеги, как крючья, цепляясь за последнюю нить, связывающую их души через феромоны и кровь. На мгновение ему показалось, что он сможет удержать эту связь, эту хрупкую нить, что пульсировала между ними. Но персонал был готов. Третий медик, женщина с решительным взглядом, шагнула вперед. Ее рука с шприцем приблизилась к шее Ин Хо, игла блеснула в тусклом свете. Острая, пронзительная боль ударила его, как молния, — укол в шею, прямо в чувствительную точку, где пульсировали вены. Ин Хо взревел, но звук вышел приглушенным, горло сжалось в невыносимом спазме. — Нет... не надо... — прохрипел он, но слова утонули в хаосе, тело предало его: мышцы обмякли, как воск на огне, ноги подкосились, и он осел на пол, руки все еще тянулись к Ки Хуну, но хватка ослабла, пальцы разжались, оставив лишь пустоту. Мир закружился, зрение затуманилось, запахи смешались в головокружительную, удушающую смесь — резкий антисептик, терпкая кровь, и угасающий, почти неуловимый аромат омеги. Последнее, что он увидел сквозь пелену, было, как тело Ки Хуна осторожно подняли и положили на каталку. Его лицо, бледное и неподвижное, как мраморная статуя, казалось, отражало всю скорбь мира. Рука, та самая рука, которую он так часто держал в своей, свисала с края каталки, безжизненно качаясь в такт движению колес. Они увозили его прочь.