Один из миллионов

Ки Хун медленно приходил в себя, его веки дрогнули, и мир вокруг начал обретать очертания. Сердце колотилось в груди, как загнанный зверь, а в голове пульсировала тупая боль. Он попытался пошевелиться, но тут же понял, что его запястья все еще прикованы к металлическим поручням кровати. Воздух в комнате казался тяжелым, пропитанным запахом альфы, который он так хорошо знал. Ин Хо. Сердце Ки Хуна заколотилось чаще, когда он увидел его — сидящего напротив кровати, с телефоном в руках, спокойного, как будто ничего не произошло. В его позе сквозила спокойная уверенность альфы, той самой, что всегда заставляла Ки Хуна чувствовать себя уязвимым, как омегу, попавшую в ловушку. Ки Хун сглотнул, пытаясь подавить волну паники, поднимающуюся внутри. Его тело ныло от усталости, а живот, округлившийся под тонкой тканью рубашки, напоминал о том, что росло внутри него. — Что ты здесь делаешь? — прошипел Ки Хун, дергая руками в тщетной попытке освободиться. Его голос сорвался, полный яда и отчаяния, а цепи слегка звякнули, усиливая ощущение ловушки. — Читаю, жду твоего пробуждения. Ки Хун сжал зубы, чувствуя, как ярость разгорается ярче. Его инстинкты кричали о бегстве, о сопротивлении, но тело предательски дрожало. — Что читаешь? — выплюнул он, сарказм сочился из каждого слова. — Биографию Ганнибала Лектора? Десять садистских способов убийств? Ин Хо выслушал его тираду молча, его лицо оставалось непроницаемым, как маска. Затем он разблокировал телефон и начал читать вслух, его голос был ровным, почти клиническим, но в нем сквозила нотка заботы, которая только усиливала напряжение. — Изменения гормонального фона и растущая матка — главные факторы, которые влияют на состояние омеги в этот период. Восьмой месяц беременности может сопровождаться изжогой, частым мочеиспусканием, болями в животе и спине. К тридцать второй неделе за счет плацентарного гормона релаксина происходит расслабление связочного аппарата, что может быть причиной болевых ощущений в лонном сочленении. Как ты себя чувствуешь? Ки Хун отвернулся, его глаза защипало от непрошеных слез, которые так и норовили вырваться наружу. Он прикрыл веки, пытаясь скрыть бурю эмоций, кипящую внутри — смесь ненависти, страха и той предательской уязвимости, которая всегда возникала рядом с этим альфой. Сердце сжималось в груди, а в животе, где рос ребенок, шевельнулось что-то теплое, напоминая о связи, которую он ненавидел. Взглотнув, чтобы подавить комок в горле, он наконец заговорил, его голос дрогнул: — Зачем ты это делаешь? — прошептал он, не глядя на Ин Хо. — Зачем притворяешься заботливым, когда я... когда мы... — Я никогда не притворялся, Ки Хун, — ответил Ин Хо спокойно, но в его голосе сквозила нотка напряжения, которую омега уловил. Альфа встал со стула и подошел ближе, его шаги были медленными, уверенными, как у охотника, приближающегося к добыче. Ки Хун сжался на кровати, стараясь избежать его прикосновений, он прикрыл глаза сильнее, но через секунду почувствовал, как теплые пальцы Ин Хо коснулись его запястий. Легкое нажатие, щелчок и наручники отстегнулись, освобождая руки. Кровь хлынула обратно, вызывая покалывание. — Думаю, твои руки затекли, — пробормотал Ин Хо, его дыхание коснулось кожи омеги, и Ки Хун инстинктивно дернулся. Он посмотрел на свои освобожденные руки красные, с отметинами. Без раздумий он размахнулся и дал пощечину мужчине, ладонь ударилась о щеку Ин Хо с громким шлепком. Альфа даже не дрогнул, только его глаза потемнели, но Ки Хун не остановился — снова и снова, пока кончики пальцев не стали щипать от боли, а слезы наконец потекли по щекам. — Было неприятно, — усмехнулся Ин Хо, касаясь щеки. — Но если это поможет тебе успокоиться и снизить уровень кортизола, могу подставить и вторую. — Заткнись и уходи! — выдохнул Ки Хун, голос дрожал от гнева и боли. — Тебе нравится смотреть, как я страдаю? Почему ты это делаешь? Ответь хоть раз, Ин Хо! Феромоны Ки Хуна взбунтовались, наполняя воздух приторно-сладким, тревожным ароматом, который витал в комнате, как невидимая паутина, опутывающая обоих. Ин Хо вдохнул глубже, его ноздри расширились, а дыхание участилось, тело альфы напряглось в ответ на этот зов инстинкт, который он так долго подавлял, теперь пробуждался, заставляя его бороться с самим собой. Напряжение в воздухе сгущалось, как перед грозой, электризуя каждый вдох, и Ки Хун ощутил, как его собственное тело предает его, кожа покрылась мурашками, а внизу живота возникло теплое, нежеланное покалывание, напоминающее о беременности и о том, как близость этого альфы пробуждает что-то дикое, неконтролируемое. Ин Хо протянул руку, его пальцы коснулись щеки омеги нежно, едва ощутимо, кончиками, стирая соленые слезы, которые скатывались по коже. Ки Хун замер, его дыхание сбилось в резкий вдох, тело напряглось, но он не отстранился, хотя каждая клеточка кричала о бегстве. Хотел ли он этого? Нет, но что-то в нем тянулось навстречу, смешанное с гневом и страхом. Рука альфы скользнула ниже, к шее, где под тонкой кожей пульс бился как бешеный барабан, теплое прикосновение, которое разослало волны мурашек по всему телу, заставляя Ки Хуна сглотнуть, чтобы подавить дрожь. Пальцы задержались там на миг, ощущая уязвимость, пульс жизни под ладонью, и омега почувствовал, как его сердце колотится в унисон с этим ритмом. Затем прикосновение переместилось к груди, ладонь легла на ткань рубашки, прямо над сердцем, чувствуя его ускоренный стук гулкий, хаотичный, отражающий бурю внутри. Ки Хун затаил дыхание, его глаза расширились, а в груди вспыхнула искра, смесь ярости и того предательского желания, которое он ненавидел. Наконец, пальцы опустились к животу, где под тонкой тканью ощущался мягкий, округлый бугорок свидетельство их связи, ребенок, который рос там, делая все еще сложнее. Ин Хо провел ладонью по этому месту медленно, ласково, почти благоговейно, его тепло проникало сквозь ткань, вызывая у Ки Хуна легкую дрожь, как будто тело омеги отзывалось на этот зов, несмотря на протест разума. Затем рука вернулась обратно к щеке, стирая новые слезы, которые вырвались непроизвольно. — Ки Хун, прости меня, — прошептал Ин Хо, его голос дрогнул впервые, он склонился над омегой, схватившись за простыни по бокам кровати. Его лицо было близко, дыхание смешивалось с феромонами Ки Хуна, и он ждал вердикта, ответа, который мог изменить все. Ки Хун замер, его рука все еще дрожала, пульсируя от недавних касаний Ин Хо, словно каждый нерв в его теле был обнаженным проводом, искрящим под напряжением. В голове вихрем кружились мысли: прощение? Он чувствовал себя раздетым догола, уязвимым перед этим человеком, который разорвал его сердце на части, оставив шрамы, которые ныли при каждом воспоминании. Но в голосе Ин Хо — этот хриплый, дрожащий шепот, пропитанный отчаянием и искренним раскаянием, он почувствовал к нему жалость. Его пальцы, словно ведомые некой предательской силой, потянулись вперед сами собой. Они коснулись макушки альфы мягкие, шелковистые волосы, теплые и живые под кончиками, слегка влажные от пота, с легким ароматом, который проникал сквозь кожу. Этот простой, инстинктивный жест вызвал новый шквал эмоций, страх перед собственной слабостью, перед тем как легко он поддается этому зову, который отвергал. Сердце колотилось, как пойманный зверь, а в груди нарастала буря облегчение, смешанное с ужасом, будто его тело, его измученная душа, наконец-то признались в том, что жаждут этой близости, этой ниточки тепла, чтобы не утонуть в ледяной бездне одиночества. Ин Хо воспользовался заминкой, его сильные руки мускулистые, с венами, проступающими под кожей, оперлись о край кровати, и он медленно, осторожно, как хищник, крадущийся к добыче, залез на нее. Его тело нависло над Ки Хуном, теплое и массивное, излучающее жар, который проникал сквозь тонкую ткань одежды, заставляя кожу омеги покалывать от близости. В этот момент феромоны Ин Хо густые, мускусные, с ноткой дикой пряности заполнили палату, просачиваясь сквозь воздух, как тяжелый туман, обволакивающий все вокруг, лишая воли. Ки Хун вдохнул их непроизвольно, и его тело предательски расслабилось, мускулы, сжатые от напряжения в болезненные узлы, стали мягче, а в груди разлилось тепло, которое он ненавидел горячее, пульсирующее, разливающееся по венам, как яд и эликсир одновременно, пробуждая глубинные инстинкты, которые он пытался похоронить. Его сущность тянулась к этому альфе, инстинкты омеги кричали о защите для себя, для ребенка, который рос внутри, делая его еще более уязвимым, заставляя каждый вдох отзываться эхом страха, смешанного с тягой, как будто его тело предавало разум. Страх сменился чем-то более глубоким, почти желанием, смешанным с гневом, как он мог хотеть этого после всего? Но феромоны действовали как наркотик, успокаивая, пробуждая древние потребности, и Ки Хун почувствовал, как его рука в волосах альфы ослабла, пальцы теперь не сжимали, а гладили макушку, ощущая каждый изгиб, каждую прядь, которая скользила между пальцами, посылая электрические разряды по всему телу, усиливая внутренний конфликт до предела, где каждая клетка кричала о противоречии любви и ненависти, боли и удовольствии. Каждое прикосновение от дрожащих пальцев на волосах до тепла нависающего тела — разжигало пожар эмоций, где страх боролся с желанием, а гнев таял под волной феромонов, оставляя Ки Хуна на грани, висящего над пропастью между болью и прощением. Ин Хо прижался щекой к животу омеги, его дыхание стало ровнее, но тело дрожало от сдерживаемого желания. — Я не уйду, — прошептал он, его голос вибрировал сквозь ткань, вызывая новые мурашки по коже Ки Хуна. — Не могу. Ты... ты мой. Ки Хун лежал на кровати, его тело едва ощутимо дрожало под действием густых, насыщенных феромонов Ин Хо, которые проникали в каждую клетку, размывая границы между разумом и телом. В голове разливался туман воспоминаний острый, как ледяной дождь в ту ночь, когда он впервые увидел альфу. Тогда Ки Хун возвращался домой после изматывающей подработки, глаза слипались от усталости. Но слова матери эхом отозвались в голове: "Людям помогать надо, чтобы карма была чиста". И тогда маленький Ки Хун не спорил с ней, просто кивал, не задавая вопросов, которые могли бы изменить всё. Если бы он спросил почему именно помогать? Что, если это приведет к боли? Возможно, он бы избежал забастовки, где погиб его коллега, чья кровь смешалась с грязью под ногами протестующих, оставив шрам на душе, который ныне пульсировал при каждом вдохе. Возможно, он бы не ввязался в ресторанный бизнес, который сгорел дотла, как его мечты, оставив лишь пепел и долги, жгущие, как ожоги на коже. Но он остановился перед мужчиной, хотя феромоны того были слабыми, едва уловимыми, смешанными с дождём и холодом. Но даже этот тонкий, почти незаметный аромат цеплял Ки Хуна, вызывал в его теле непроизвольный отклик легкое покалывание на коже, дрожь в пальцах. В тот момент, когда их взгляды встретились, мир вокруг затих. Он едва заметил, как дверь палаты скрипнула, впуская поток холодного воздуха, разрывающий интимную атмосферу, пропитанную запахом Ин Хо. Врач вошел — молодая женщина в белом халате, с планшетом в руках, ее профессиональная улыбка замерла на лице, когда она уловила густой аромат альфы, висящий в воздухе, как невидимый барьер, заставляющий ее ноздри слегка расшириться, а взгляд метнуться между двумя мужчинами. Она смутилась, щеки вспыхнули румянцем, инстинктивно отступив на шаг, словно почувствовала себя лишней в этом заряженном пространстве, где феромоны Ин Хо, доминирующие, пульсировали, как предупреждение, заставляя ее сердце колотиться чаще, а кожу покалывать от подсознательного страха перед альфой в полной силе. — Господин Сон, — обратилась она к Ки Хуну, ее голос чуть дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, профессионализм взял верх над смущением. — Пора на процедуры. Анализ крови, осмотр, и затем УЗИ. Пойдемте, пожалуйста. Ин Хо сразу напрягся, не отводя взгляда от омеги. Он шагал рядом, словно тень, готовый в любой момент защитить, боясь оставить Ки Хуна одного. В его голове всплывали строки из отчёта склонность к самоповреждению, необходимость консультации с психологом. Оставить Ки Хуна одного? Никогда. Его разум кричал об опасности, о том, что омега мог навредить себе или ребенку в момент слабости, и Ин Хо чувствовал, как его феромоны усиливаются. Если бы врач знала всю правду о прошлом Ин Хо о его демонах и бурях в душе она, вероятно, уже отправила бы его в психиатрическую клинику на лоботомию. Но сейчас он был здесь, рядом, и это было главное. Ки Хун шел спокойно, словно в полусне, погруженный в свои мысли. Его глаза были пусты, не реагировали на слова врачей и даже на осторожные прикосновения, когда брали кровь. Игла вошла в вену, но он не моргнул, не вздрогнул будто время остановилось, и он парил в каком-то далеком мире, где боль и страх не могли до него дотянуться. Наконец, их отвели в кабинет УЗИ. Тихая комната, приглушенный свет. Ки Хун лег на кушетку, его живот слегка приподнялся под рубашкой. Врач нанесла гель – холодный, липкий. Это было первое, что заставило его вздрогнуть, пробуждая от транса. Ин Хо сел рядом, его колено коснулось ноги омеги. Тепло проникало сквозь ткань, успокаивая и одновременно разжигая феромоны, которые теперь витали в воздухе, смешиваясь с запахом медицинского кабинета. Когда врач включила датчик, комнату заполнил ритмичный звук – биение сердца ребенка. Слабое, но отчетливое, как далекий барабан. Ин Хо встрепенулся. Его тело напряглось, а на губах мелькнула улыбка, которую он едва сдержал. Губы сжались в тонкую линию, но глаза загорелись гордостью и нежностью. Буря эмоций бушевала внутри, смешиваясь с облегчением и страхом потери. Его рука невольно потянулась к животу Ки Хуна, пальцы легли на округлость, ощущая слабые толчки. Врач выключила аппарат, и тишина в комнате опустилась, словно тяжёлое, плотное покрывало, которое эхом отзывалось в каждом уголке. Ки Хун медленно сел, пальцы дрожали, когда он стирал холодный гель с живота. Сердце малыша, только что звучавшее в его теле, казалось далёким и нереальным, ускользающим от понимания. Его глаза были пусты и усталыми, отражая месяцы одиночества, потерь и боли, что сжимали грудь невидимым грузом, делая каждый вдох тяжёлым и болезненным. Ин Хо тихо говорил с врачом, но взгляд не отрывал от Ки Хуна. Закончив, он подошёл ближе, осторожно обнял за талию, пальцы слегка сжали ткань рубашки. Тело Ки Хуна напряглось, будто боясь прикосновения, но затем расслабилось под теплом альфы. Феромоны Ин Хо, глубокие и мускусные, окутали его, смешиваясь с тонким сладким ароматом омеги, создавая напряжённый и интимный коктейль чувств. — Давай выйдем прогуляться, — сказал Ин Хо тихо, голос дрожал от заботы и тревоги. Ки Хун молчал, его молчание было тяжёлым, наполненным невыраженной болью, но он кивнул, позволяя вести себя. Они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, наполняя лёгкие свежестью, которая на мгновение прояснила мысли и ослабила густой слой феромонов. Ки Хун прикрыл глаза, сделав полный вдох, ощущая, как лёгкие расширяются, но боль внутри не утихала. Он оглянулся и встретился взглядом с Ин Хо, в глазах альфы смешались тревога и любовь. Ин Хо отпустил талию и взял руку Ки Хуна, переплетая пальцы. Это прикосновение было тёплым и крепким, даря поддержку, но одновременно разжигая в омеге новый поток эмоций. Они молча дошли до скамейки и сели, колени соприкоснулись, усиливая связь между ними. Ин Хо достал снимки УЗИ, голос дрожал от волнения и гордости: — Смотри, он машет нам. Малыш уже такой большой. Его пальцы слегка сжали руку Ки Хуна, словно передавая радость и надежду. Ки Хун тихо кивнул, голос был едва слышен, почти пустой: — Мгм. Он не мог разделить восторг Ин Хо, который подробно рассказывал о каждом контуре на снимках. Внутри Ки Хуна нарастало напряжение, как будто смех рвался наружу из тёмных уголков души — истерический, болезненный крик. Наконец, он спрятал лицо в плече Ин Хо, сжимая его плечо пальцами, ища в этом прикосновении защиту от боли, что разрывала его изнутри. Слёзы текли по щекам, горячие и солёные, а феромоны Ки Хуна стали горькими, полными отчаяния, смешиваясь с мускусными нотами Ин Хо. — Ин Хо, что было на твоём званом ужине? Почему ты уехал? — голос Ки Хуна сорвался, полный обиды и боли. — Ки Хун... — начал Ин Хо, но омега не дал ему договорить. — Зачем ты мне не сказал, что Сан Ву жив? Ты представляешь, что я ощутил, когда его увидел? Почему ты мне не сказал, что моя мама умерла? Ки Хун отстранился немного, его глаза горели гневом, смешанным со слезами. Грудь сжималась от каждого слова, от воспоминаний о предательстве, о потерях, которые он пережил в одиночку. — Ки Хун, чтобы это изменило? — спросил Ин Хо тихо, его голос был полон боли, но он пытался сохранять спокойствие. — Ин Хо! Ин Хо крепко прижал Ки Хуна к себе, позволяя его слезам пропитать ткань рубашки. Он чувствовал, как тело омеги содрогается от рыданий, каждый всхлип отдавался болью в его собственной груди. Вина жгла изнутри, как огонь, который он сам разжёг своим молчанием, он думал, что защищает Ки Хуна, но теперь видел, как это сломало его. Феромоны Ки Хуна, горькие и полные отчаяния, наполняли воздух, заставляя Ин Хо сжимать зубы, чтобы не показать свою слабость. Ин Хо отстранил Ки Хуна и вытер слезы с его лица своими большим и указательным пальцами, осторожно, как будто боялся причинить ещё больше боли. Его глаза, обычно полные уверенности, сейчас выражали лишь раскаяние, глубокое и искреннее, но Ки Хун не мог принять это. Его боль была слишком острой, слишком свежей. — Ты думал, что защищаешь меня? — голос Ки Хуна сорвался в шепот, полный гнева и обиды, его глаза горели сквозь слёзы. — Ты просто лишил меня возможности попрощаться с мамой! Ты лишил меня возможности сделать свой выбор! Ты думал, что имеешь на это право? Ки Хун отшатнулся чуть дальше, его дыхание стало прерывистым, грудь сжималась от каждого слова, от воспоминаний, которые жгли душу, как горячий огонь. Боль от потери матери смешивалась с воспоминаниями о играх, делая сердце тяжелым и болезненным. Слёзы текли по щекам, горячие и бесконечные, а руки дрожали, сжимая ткань рубашки Ин Хо. Он смотрел на альфу с такой яростью, что казалось, весь мир сужается до этого момента до этой невыносимой боли, которую он больше не мог держать внутри. — Я… я не знал, как сказать, — прохрипел Ин Хо, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я боялся, что ты… что ты не справишься. Что это тебя сломает. — Ты сломал меня сам, Ин Хо! — выкрикнул Ки Хун, и его голос эхом отразился от стен комнаты. — Ты решил за меня, что для меня лучше. Ты забрал у меня последнее право — право на прощание. Право на выбор. Ты думал, что это любовь? Это не любовь, это тирания! Ки Хун отвернулся, не в силах больше смотреть на лицо Ин Хо, искаженное болью и раскаянием. Каждый удар сердца отдавался в висках, каждый вдох был мучительным. Он чувствовал, как его тело дрожит, как будто оно пытается оттолкнуть от себя всю эту тяжесть, всю эту несправедливость. Ки Хун встал с места, шагая кругами, его шаги были резкими и неуверенными, ноги подкашивались от усталости. Он остановился перед альфой и толкнул его в грудь обеими руками. Ин Хо пошатнулся, но не отступил, его глаза расширились от шока. — Ломали? Уберечь? — голос Ки Хуна сорвался в крик, полный горечи. — А из-за кого это все произошло? Скажи мне, Ин Хо! Он сделал шаг назад, его взгляд скользнул по животу, где росла новая жизнь. Эта жизнь, которая должна была стать источником радости, теперь казалась еще одним напоминанием о его бессилии, ребенок внутри шевелился, как будто реагируя на гнев отца, вызывая тупую боль в животе, которая усиливала его ярость и заставляла сжимать кулаки. — Ты думал, что имеешь на это право? — повторил Ки Хун, его голос был полон горечи. — Ты думал, что можешь решать за меня? За меня и за ребенка? — Ки Хун, — Ин Хо сделал шаг вперед, протягивая руку, но Ки Хун отшатнулся, как от огня, его тело напряглось, дрожь пробежала по спине. — Пожалуйста, успокойся, тебе нельзя нервничать. — Не тебе решать что мне делать, а что нет! — выкрикнул Ки Хун, его голос сорвался в рыдание, слёзы хлынули с новой силой, а боль в груди стала такой острой, что он едва мог дышать. Ин Хо замер, его рука повисла в воздухе. Он видел, как Ки Хун сжимается, как будто пытаясь удержать в себе бурю. Он видел боль, которая искажала черты любимого человека, боль, которую он сам, по своей глупости и страху, только усилил. Его сердце колотилось, вина становилась нестерпимой, как давление в груди. Ки Хун задыхался от слов, от нахлынувших воспоминаний. Образ матери, ее улыбка, ее руки, которые всегда были теплыми и ласковыми, проносились перед глазами. — Ки Хун! — рявкнул Ин Хо, его голос был низким и властным. Он схватил за руку Ки Хуна, притягивая к себе сопротивляющегося мужчину, пальцы альфы впились в кожу, как будто пытаясь удержать от падения в бездну. — Отпусти меня, хватит с меня твоего присутствия! Ты полностью разрушил мою жизнь! — выкрикнул Ки Хун, его тело выгнулось в попытке вырваться, дрожь пробежала по рукам, а феромоны стали еще яростнее, наполняя запахом страха и гнева. Ин Хо сжал его руку сильнее, желваки заиграли у него на лице, он заговорил спокойно, но с нажимом, пытаясь пробиться сквозь ярость омеги: — Ки Хун, я тебя не заставлял играть в игры, не заставлял покидать больную мать, я тебя не заставлял принимать эти решения! — Ты бросил меня! — голос Ки Хуна сорвался в крик, слёзы текли по щекам, а боль в животе от беременности стала резче, как будто ребенок протестовал против этого хаоса. — Ки Хун! Мы живем в современном мире, люди встречаются и расстаются, но я тебя не бросал! Хватит винить меня во всех грехах! — Ин Хо не отступал, его хватка была твердой, но не жестокой, хотя внутри он чувствовал, как его собственная боль нарастает, как давление в груди. Ки Хун выдернул свою руку из хватки альфы с резким рывком, его пальцы дрожали от напряжения, и он толкнул Ин Хо снова, сильнее, чем прежде, заставив альфу отступить на шаг. Ин Хо пошатнулся от толчка, но быстро восстановил равновесие, его инстинкты взревели, требуя взять ситуацию под контроль. Он видел, как Ки Хун задыхается от ярости, его лицо покраснело, а тело дрожало, словно лист на ветру. Феромоны Ки Хуна, насыщенные горечью и отчаянием, заставляли собственные инстинкты Ин Хо напрячься до предела. Он не мог позволить этому продолжаться, особенно сейчас, когда Ки Хун носил их ребенка. Каждая вспышка гнева могла навредить ему и малышу. — Ки Хун, хватит, — прорычал Ин Хо, его голос был низким и твердым. Он шагнул вперед, игнорируя боль в груди от слов омеги, и схватил его за плечи, притягивая ближе, несмотря на сопротивление. Ки Хун пытался вырваться, его руки мелькали в воздухе, царапая кожу альфы, но Ин Хо держал крепко, не давая ему отойти. — Пусти! — крикнул Ки Хун, его голос сорвался, слезы текли по щекам, а боль в животе стала острее, будто ребенок внутри протестовал против этого хаоса, заставляя его сгибаться. — Ты не имеешь права меня трогать! Ты разрушил всё! Ин Хо прижал его к себе, обнимая, несмотря на толчки и удары кулаками по груди. Он чувствовал, как тело Ки Хуна дрожит, как его сердце колотится в унисон с собственным. — Я знаю, что причинил тебе боль, — прошептал Ин Хо, его дыхание касалось волос Ки Хуна, а феромоны альфы стали успокаивающими, пытаясь унять бурю омеги. — Я был идиотом. Я не хотел тебя терять, но не бросал тебя намеренно. Мы можем всё исправить, Ки Хун. Пожалуйста, подумай о ребенке. Ки Хун замер в его объятиях, его сопротивление ослабло, слезы продолжали литься, а боль в груди смешивалась с теплом от близости альфы. Он чувствовал, как феромоны Ин Хо обволакивают его, успокаивая инстинкты, но гнев ещё жёг внутри, как открытая рана. — Ты... ты всегда всё решаешь за меня, — прошептал он, его голос был слабым, полным усталости. — Но что, если я не хочу этого? Что, если я просто хочу, чтобы ты ушёл и оставил нас в покое? — Я не уйду. Я останусь и буду бороться за нас. Потому что я люблю тебя, Ки Хун. И нашего ребенка. Ки Хун поднял голову и посмотрел на Ин Хо. Его взгляд, полный боли и недоверия, встретился с глазами Ин Хо. В них он увидел отражение собственной растерянности. Он чувствовал, как его тело, измученное борьбой и эмоциями, медленно поддается успокаивающему воздействию феромонов Ин Хо. — Ин Хо, проводи меня обратно в палату, — голос Ки Хуна дрожал, он опустил голову. Ин Хо крепко обнял Ки Хуна, стараясь удержать его в своих объятиях, но омега не ответил взаимностью, его руки безвольно повисли вдоль тела. После этого они молча вернулись в больницу, в палату Ки Хуна. Омега забрался в свою койку, накрываясь одеялом с головой, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Ин Хо не нашел слов после тяжелого разговора, он лишь мягко погладил его по плечу и вышел из палаты, направляясь в кабинет лечащего врача. В голове альфы бушевал настоящий ураган мыслей. Он отказывался верить, что все так закончилось. Еще недавно они вместе смеялись, строили планы на будущее, а сегодня... Сегодня их мир рухнул. Ин Хо должен был быть сильным, поддержать Ки Хуна, но как это сделать, когда его самого разрывает от вины и страха потерять обоих навсегда? Врач ждал его за своим столом, в его взгляде сквозила усталость. Ин Хо сел напротив, чувствуя, как внутри все сжимается, словно невидимая рука давит на грудь. — Ки Хун находится в состоянии сильного стресса, — продолжил врач. — Это, как вы понимаете, не лучшим образом сказывается на его здоровье и на беременности. Его эмоциональное состояние очень нестабильно. — Я знаю, — тихо сказал Ин Хо. — что по анализам? — Анализы, к сожалению, подтверждают худшие опасения, — врач вздохнул, снимая очки и потирая переносицу. — плод растет, но психическое состояние омеги заставляет желать лучшего, рекомендации остаются теми же. Ин Хо сглотнул, чувствуя, как ком в горле становится тяжелее, мешая дышать. Его руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные следы, но эта физическая боль была ничто по сравнению с той, что разрывала его изнутри. Вина жгла в груди, как раскаленный уголь, напоминая о каждом моменте молчания, о каждом невысказанном слове, которое могло бы удержать Ки Хуна рядом. Он представил, как омега лежит в палате, одинокий и сломленный. Альфа не должен показывать слабость, особенно сейчас. — Можем провести операцию завтра вечером. Плод развивается, но риски растут, преэклампсия, возможное отторжение, даже угроза жизни омеги. Операция — это не приговор, а шанс спасти Ки Хуна. Мы можем обсудить с ним варианты, но без его согласия мы ничего не сделаем. Если он откажется... последствия могут быть необратимыми. Вы готовы поговорить с ним? Или дать ему время подумать? — Проведите операцию. Он согласен. — ответил за свою омегу Ин Хо и встал со своего места, направляясь к выходу. Перед тем как выйти, он обернулся и сказал: — Прошу за ним проследить, пока меня не будет. — Я вас понял, господин Хван Ин Хо. Ин Хо опустился на заднее сиденье автомобиля, и машина тронулась по вечернему Сеулу. Он не смог заставить себя зайти в палату Ки Хуна, просто не знал, что сказать. Весь званый ужин, пока он был вдали от омеги, его мысли крутились только вокруг него и ребенка. Ин Хо не хотел повторения той ужасной истории из прошлого, он бы не пережил этого снова. Страх потери сжимал его грудь, заставляя сердце колотиться чаще, а руки слегка дрожать. Он достал телефон из кармана и открыл электронную почту, пролистывая сообщения от подчиненных и офицера, слова сливались в бессмысленный шум. Наконец, он открыл телефонную книжку и набрал номер брата. Парответил и Джун Хо ответил. Ин Хо не смог выдавить ни слова, хотя слышал в трубке обеспокоенный голос младшего брата. Мужчина быстро назвал адрес и сбросил вызов, тяжело вздохнув. Этот день обещал быть тяжелым, как и вся его жизнь в этот момент. Ин Хо назвал адрес водителю и откинулся на сиденье, закрывая глаза. Воспоминания нахлынули волной, момент, когда они встретились. Ин Хо так хотел отблагодарить его за эту неожиданную доброту, за то, что тот не прошел мимо. Их первая встреча была неловкой, но искренней. Разговор тек легко, словно они знали друг друга всю жизнь. Ки Хун слушал его с таким вниманием, с таким пониманием, что Ин Хо впервые за долгое время почувствовал, что его слышат. А закончили вечер бутылкой соджу, которая помогла снять последние оковы напряжения, и ночевкой в каком-то дешевом мотеле, где единственным украшением были потертые обои и скрипучая кровать. Но для Ин Хо это было неважно. В объятиях Ки Хуна он чувствовал покой, которого не знал годами. Запах Ки Хуна сводил его с ума теплый, успокаивающий, как летний дождь после долгой засухи. В ту ночь он прижался к нему, вдыхая этот аромат, и впервые за долгое время ему не снились кошмары. Он спал глубоким, безмятежным сном, впервые за долгие годы чувствуя себя в безопасности. Но теперь все это казалось далеким сном, разбитым реальностью. Слова, сказанные Ки Хуном, эхом отдавались в голове, каждый раз причиняя новую боль. Ин Хо вышел из автомобиля возле маленькой кафешки, его шаги отдавались эхом в вечернем Сеуле. Воздух был пропитан запахом кофе и влаги после дождя, но он едва замечал это, мысли о Ки Хуне и ребенке не давали покоя. Младший брат ждал за дальним столиком, его лицо выражало смесь беспокойства и сдержанной злости. Ин Хо присел напротив, бросив быстрый взгляд по сторонам — старая привычка, чтобы убедиться, что разговор останется приватным. — Теплые воспоминания от этого места, — начал Ин Хо, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ты помнишь, как мы в детстве ходили сюда? Джун Хо молчал, но его руки крепко сжимали кружку кофе, а глаза метались по залу. — Наш разговор не будет долгим, и я надеюсь на диалог, а не монолог. — Я слушаю тебя, брат, — тихо ответил Джун Хо. — Я думаю, я совершил ошибку в отношении омеги. — Голос Ин Хо сорвался, и он сглотнул, борясь с комом в горле. Вина жгла внутри, напоминая о каждом решении, которое привело их сюда. — Сон Ки Хун? — Джун Хо попытался точно вспомнить имя после событий на острове. — Что с ним? Что ты успел сделать? — Он сломлен, — прошептал Ин Хо, и слова эхом отдались в его голове. — После такого, что было на острове, я не удивлен! — Джун Хо повысил голос, его злость прорвалась наружу. Он придвинулся ближе, глаза горели. — Мне хватило пары дней там, и я понял, какой там ужас! И ты туда привел беременную омегу? Что ты ожидал после этого? А если бы случился выкидыш? Тебя жизнь ничему не учит? Ты всегда рискуешь всем, не думая о последствиях! Ин Хо сидел неподвижно, чувствуя, как слова брата ранят, словно удары. Страх потери Ки Хуна и ребенка сжимал сердце, а вина за прошлые ошибки делала каждый вдох тяжелым. — Что ты собираешься делать? — наконец спросил Джун Хо, стараясь говорить спокойнее. — Ты хоть понимаешь, что он сейчас чувствует? Он один, напуган, и носит под сердцем твоего ребенка. Ин Хо поднял взгляд, в его глазах плескалась боль. — Я не знаю. Я просто… я боюсь. — Боишься? — усмехнулся Джун Хо. — Ты, Хван Ин Хо, боишься? Чего же ты боишься? — Потерять его, — прошептал Ин Хо. — Потерять его и ребенка. Я уже терял… я не переживу это снова. Джун Хо нахмурился, вспоминая прошлое. Он знал, о чем говорит брат. Трагедия много лет назад оставила глубокий шрам на сердце Ин Хо. — Ин Хо, я был в колумбарии недавно. — Не начинай, не говори про это, — устало произнес Ин Хо, стараясь не впадать в темные воспоминания. — Что ты хочешь от меня услышать? Что в этом нет твоей вины? Брат, сдайся полиции, и тогда и тебе, и Ки Хуну станет намного легче, — попытался снова уговорить его Джун Хо. Ин Хо промолчал. Он вздохнул тяжело, достал из кармана несколько бумажных купюр и бросил их на стол. — Видимо, у нас не получится теплого разговора с тобой, какая жалость. Передавай привет матери. Он встал и направился к выходу, но резкий оклик брата остановил его. — Ин Хо! Почему? — Потому что я не могу, Джун Хо, — тихо произнес он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я не могу снова потерять. Не могу снова оставить их одних. Мокрый асфальт Сеула отражал тусклый свет фонарей, превращая улицы в разбитое зеркало его боли. Ин Хо шагал сквозь вечерний ливень, не чувствуя холода, лишь пронизывающую пустоту внутри, что разрасталась с каждым шагом, как трещина. Каждый удар капель по зонту, по капюшону, по земле, все это отдавалось в голове тяжелым эхом, напоминая о том, что он потерял навсегда. Грудь сжималась так сильно, что казалось, невидимая рука пытается выдавить из него воздух, оставляя лишь хриплые, беззвучные вздохи, полные невыплаканных слез. Сердце колотилось неровно, словно в такт пульсирующей ране, которая никогда не заживала, ране, оставленной потерей, что жгла изнутри, как раскаленный уголь. Мысли кружились в хаосе, возвращая его к тем дням, когда мир казался еще более хрупким, чем сейчас, готовым рассыпаться от одного неверного слова. Его жена… Она всегда была такой сильной, непреклонной, с глазами, полными любви, даже когда болезнь подтачивала ее изнутри. Острый цирроз печени — диагноз, который прозвучал как приговор, вынесенный без права на обжалование, оставляя в воздухе запах больницы и страха. Она не колебалась ни секунды, ее голос был твердым, как сталь, несмотря на дрожь в руках. "Я спасу нашего ребенка, даже если это будет стоить мне жизни", — сказала она, ее рука дрожала в его ладони, но глаза горели непоколебимой верой. Ин Хо умолял, кричал, голос его срывался, слезы текли по щекам: "Пожалуйста, подумай о себе! О нас!" Но она лишь улыбнулась сквозь слезы, обняла живот, словно защищая крошечную жизнь внутри, — "Это наш шанс, Ин Хо. Не теряй его. Я не могу иначе". Ее решимость, заставляла чувствовать себя беспомощным, виноватым в каждом вздохе, который она делала с трудом. Деньги на трансплантацию – огромная сумма, недостижимая для обычного человека. В отчаянии он обратился к преступнику, известному в темных кругах, занял под бешеные проценты, но когда слухи дошли до начальника, все повернулось против него. "Взятка", — прозвучало обвинение, холодное и безжалостное, несмотря на его безупречную репутацию. В отчаянии он согласился стать игроком под номером 132, надеясь выиграть и спасти их, сердце билось от адреналина, страх сжимал горло. Но он опоздал. Жена и ребенок… Они ушли, оставив его одного в этом холодном, безжалостном мире, с болью, которая никогда не утихала, пульсируя в венах, как яд, отравляющий каждую мысль. Ин Хо думал о Ки Хуне. Его омеге, который носил под сердцем их ребенка, о том тепле, что согревало его в холодной ночи, о свете в темноте. Ки Хун был всем для него, якорь в бурном море, эта зависимость росла, как корни, прорастающие сквозь трещины в его душе, делая его уязвимым, слабым. Он боялся этого — боялся, что одержимость возьмет верх, что он снова будет готов на все, лишь бы не потерять, лишь бы не повторить ту трагедию, где любовь оборачивалась потерей. Он был однолюбом, преданным до конца, и эта преданность пугала его, потому что знал, к чему приводит, к пустоте, где сердце бьется, но не живет, к ночи, полной кошмаров о том, что могло бы быть. Ки Хун и ребенок его новый шанс. Шанс на жизнь, на искупление, на то, чтобы снова почувствовать себя живым, несмотря на тени прошлого. Но страх, что история повторится, делал каждый вдох мучительным, каждый шаг — битвой с самим собой, где вина и ужас сцеплялись в клубок, не давая дышать. Он не мог вернуть прошлое, не мог исправить ошибки, но мог изменить будущее. Он знал, что Ки Хун и их ребенок — это не просто шанс, а его единственная надежда. Надежда на то, что он сможет искупить свою вину, что сможет защитить тех, кого любит, от той же безжалостной судьбы, которая забрала его жену. Ин Хо вернулся к автомобилю, его руки дрожали, когда он открыл дверь, и холодный воздух ворвался внутрь, неся с собой запах мокрого асфальта и озона. Он плюхнулся на сиденье, вода с его одежды стекала ручьями, оставляя мокрые следы на ткани, а тело ныло от усталости, как после бесконечной битвы с самим собой. — В больницу, — хрипло произнес он водителю, назвав адрес, где Ки Хун сейчас находился. Голос его сорвался, эхом отдавшись в тишине салона, полной напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Водитель кивнул молча, заводя двигатель, и машина тронулась, но вскоре застряла в пробке, бесконечной веренице фар, отражающихся в лужах, где дождь барабанил по крыше, создавая ритм, подобный биению сердца, но хаотичный и беспощадный, как пульс умирающего. Машины ползли вперед, гудки сливались в раздраженный хор, Ин Хо сидел, уставившись в окно, чувствуя себя одиноким в этом водовороте жизни. Ему казалось, что время растянулось в мучительную, тягучую субстанцию, сквозь которую невозможно пробиться, секунды превращались в часы, а дорога казалась бесконечной, как его вина, что тянула его вниз, в бездну отчаяния. Одиночество накатывало волнами, смешиваясь с ливнем, который хлестал по стеклу, размывая городские огни в абстрактные пятна света, словно стирая реальность, оставляя лишь хаос и тьму. Воспоминания о прошлом жгли изнутри, как раскаленный уголь в груди, а страх за будущее сжимал сердце, делая каждый вдох тяжелым, как под водой, где легкие горят от нехватки воздуха. Он прикрыл глаза, пытаясь укрыться от этого мира, и тут же перед ним возник образ Ки Хуна. Вспомнил, как омега прижимался к нему по ночам, когда кошмары терзали его душу, его тело было таким теплым, живым, обволакивающим, словно спасательный круг в штормовом море, отгоняющим тени прошлого. Ки Хун был его спасением, его светом в темноте, и мысль о нем вызывала дрожь в сердце смесь любви и ужаса, что однажды и это может быть отнято, как все, что он любил прежде, оставив его в пустоте, полной эха потерь. Но от этих мыслей его вырвал резкий телефонный звонок, пронзивший тишину салона, как удар грома, разрывающий небо. Ин Хо вздрогнул, сердце подпрыгнуло в горле, и он торопливо достал телефон из кармана. На экране высветилось имя врача, того самого, кто наблюдал за Ки Хуном, чьи слова всегда несли вес приговора. Руки задрожали сильнее, когда он ответил, голос врача был серьезным, полным той профессиональной сдержанности, что всегда предвещала плохие новости, медленный, подбирающий слова. Слова врача обрушились на него, как новая волна ливня, смывая последние остатки надежды, разбивая их о скалы отчаяния. Он не мог дышать, мир вокруг замер, звуки пробки исчезли, остался лишь гул в ушах и биение сердца, которое казалось слишком громким, слишком болезненным, как барабан войны в его груди. Он смотрел на телефон, на имя врача, и видел в нем не спасение, а приговор, окончательный и безжалостный, эхо его прошлых ошибок, что теперь угрожали всему, что он любил. — Я… я еду, — выдавил он из себя, голос был хриплым и чужим, сломленным, как ветка под весом бури. Он отключился, не дожидаясь ответа, и уронил телефон на сиденье. Ин Хо сидел, парализованный ужасом, пока машина ползла вперед черепашьим шагом, пробка растянулась на километры, каждый метр казался вечностью, наполненной мучительным ожиданием. Гудки и рев моторов сливались в хаотичный шум, похожий на крики толпы на арене Игр, где судьба решается в мгновение ока, но здесь время тянулось, как яд в венах, отравляя его душу страхом. Он не мог больше ждать, каждая секунда была пыткой, напоминающей о том, как он уже потерял семью, и мысль о Ки Хуне, который в эту секунду рожал раньше срока, в одиночестве, разрывала его изнутри, как свежая рана, кровоточащая болью. Он должен быть рядом, держать его руку, быть тем якорем, который удержит их от пропасти. — Я не позволю этому повториться, — прошептал он себе, голос дрожал, эхом отдавшись в салоне. Не дожидаясь, пока водитель остановится, Ин Хо рванул дверь и выскочил на улицу, под проливной дождь, который хлестал по лицу.