Пока ты спишь.

Ночь. Тишина в комнате была настолько густой, что Уэнсдей слышала собственное бешено колотившееся сердце. Оно отдавалось глухими ударами в ушах, смешиваясь с ровным, спокойным дыханием спящей Энид. Та лежала на боку, ее бюст поднимался и опускался в медленном ритме, а дыхание было ровным и спокойным. Ее правая рука, с тонкими, но сильными запястьями и длинными пальцами, была безвольно брошена на простыню между ними. Лунный свет выхватывал из мрака расслабленную кисть, освещая каждую линию на ладони. Энид уснула еще давно, выбрав место рядом с Аддамс. Она явно любила быть рядом с ней, но вот только Уэнсдей не спала. Она горела. Весь день этот густой, пряный запах Синклер сводил ее с ума, а сейчас, в ночной тиши, он стал концентрированным, как наркотик. Он заполнял ее легкие, пьянил, пульсировал в висках и жгучим, ноющим комком стоял в самом низу живота. Ее собственная рука, засунутая в трусики, уже не приносила облегчения, лишь сильнее разжигала огонь. Ей нужно было нечто настоящее. Нечто, принадлежащее Энид. Ее одержимый, черный как уголь взгляд прилип к руке спящей девушки. К этой беззащитной, теплой ладони, к этим длинным пальцам, которые могли бы быть такими умелыми, такими грубыми… С затаенным, сдавленным дыханием, Уэнсдей медленно, как змея, двинулась к ней. Ее пальцы дрожали, когда она коснулась сначала тыльной стороны кисти Энид. Кожа была теплой и невероятно нежной. Энид не шелохнулась, погруженная в сон. Сердце Уэнсдей готово было выпрыгнуть из груди. Страх быть пойманной смешивался с пьянящим, запретным возбуждением, от которого кружилась голова. Она обхватила запястье Энид и начала тянуть его к себе, под одеяло, в свое личное пылающее адским огнем пространство. Аддамс уложила кисть Синклер между своих ног. Горячая и влажная ткань ее шелковых трусиков тут же прилипла к ладони спящей. Уэнсдей сдержала стон, чувствуя, как по ее внутренностям пробежала судорога. Этого было мало. Слишком много преград. Дрожащими, но решительными движениями она отодвинула резинку своего нижнего белья в сторону и просунула руку Энид внутрь, прямо к своей обнаженной, пылающей плоти. Первый контакт заставил ее вздрогнуть всем телом. Подушечки пальцев Энид чуть шершавые коснулись ее влажной и невероятно чувствительной кожи. Уэнсдей была настолько мокрая, что влага тут же мгновенно покрыла кожу Энид, сделав ее скользкой. Темноволосая зажмурилась, слыша, как ее собственное дыхание стало срываться. Переведя дух, наслаждаясь тонкой и аккуратной рукой волчицы, она начала двигаться. Сначала просто водила расслабленной кистью Энид, концы пальцев с размаха терлись о ее клитор, заставляя глаза закатываться, затем скользили ниже, к самому входу, едва не проникая внутрь, дразня ее невыносимой пустотой, и снова поднимались вверх. Чужая рука скользила по ее плоти, оставляя за собой мокрый след. Провидица прижимала ее сильнее, втирая ладонь в себя, смазывая ее целиком своими соками. Скоро движения стали сопровождаться тихими, откровенно мокрыми звуками. Хлюпающие, липкие шорохи, доносящиеся из-под одеяла, казались ей оглушительными. Это была самая извращенная и самая возбуждающая мастурбация в ее жизни. Она не просто использовала руку спящей подруги, она метила её, покрывая своими выделениями, делая её своей. Дыхание бледнолицой срывалось на прерывистые, хриплые вздохи. Она ускорила движения, водя ладонью по себе все быстрее и настойчивее, и теперь звук её греха стал отчетливым — мягкие, влажные, хлюпающие звуки, доносящиеся из-под одеяла, были такими грязными, такими запретными. Рука стала невыносимо скользкой и легко ходила по разгоряченной плоти Аддамс, и та с диким возбуждением понимала, что эта скользкость — это результат её труда. Безвольного трения ей стало слишком мало, и она сосредоточилась на пальцах. Два длинных пальца — указательный и средний — идеально легли вдоль ее щели. Она водила ими, чувствуя, как они скользят по ее разбухшим, чувствительным губам, собирая влагу. Затем она прижала подушечки этих пальцев к своему клитору и начала водить ими кругами. Быстро и настойчиво, с отчаянным давлением. Пальцы Энид, обильно смазанные ее соками, легко и плавно скользили, вызывая мурашки и судороги наслаждения. — Ах… — сдавленный, хриплый звук вырвался из ее горла помимо воли. Она ускорила движения, уже не просто водя, а по-настоящему дроча себе чужой, безвольной рукой. Она представляла, что это сама Энид, проснувшись, ласкает ее с таким жестоким, мастерским терпением. Эта мысль, порочная и возбуждающая, подталкивала ее к краю. И она достигла этого края. Она кончила почти сразу, едва начав водить чужой рукой. Но ее извращенной фантазии этого было мало. Новой, грязной идеей вспыхнул ее мозг. Уэнсдей убрала руку Энид из-под своего мокрого места, все еще крепко сжимая запястье. И в ту же секунду под одеялом взгляд холодной особы выхватил из темноты откровенную картину, от которой у той перехватило дыхание. Между ее залитой соками, пылающей кожей и бледной, почти фарфорово-мокрой ладонью оборотня, натянулись тонкие, вязкие нити ее выделений. Они были не просто следами влаги — это была плотная, тягучая паутина желания, переливающаяся тусклым серебром и перламутром в призрачном свете. Эти нити растягивались на несколько сантиметров, упруго сопротивляясь разрыву, будто сама плоть не хотела отпускать эту руку, помечая ее как свою собственность. Воздух наполнился густым, терпким ароматом ее возбуждения, ставшим еще ощутимее. Уэнсдей завороженно наблюдала, как капля за каплей, медленно и неумолимо, словно тяжелый мед, стекали по тонким пальцам Энид, покрывая их липким блеском, огибали суставы и собирались в капли на кончиках. Одна особенно густая капля повисла на долю секунды в воздухе, а потом упала на простыню, расплываясь темным, позорным и невероятно сладким пятном. Вся рука Энид, от запястья до кончиков пальцев, теперь сияла влажным, интимным блеском, каждая линия на ладони была подчеркнута, каждый изгиб выделен. По ее мнению, это было физическое, неоспоримое доказательство ее греха, ее слабости, ее животной сущности, выставленной на всеобщее обозрение лунному свету. Это было зрелище одновременно отталкивающее и завораживающее. Новая волна возбуждения хлынула на неё предательской волной. И она раздвинула свои ноги шире, приподняла бедра, затем с силой свела их с пошлым хлюпом, зажав два тонких, сложенных пальца Энид в тугом, горячем барьере из своей плоти. Ее внутренние поверхности бедер, гладкие и упругие, плотно обхватили чужие пальцы. Стыдливые движения возобновились, но она начала двигаться — уже не рукой, а бедрами. Совершая медленные, волнообразные движения, она заставляла тереться пальцам о ее сомкнутые бедра. Фаланги появлялись, влажные и блестящие от соков Аддамс, и снова скрывались внутри. Это было невероятно, интимно и развратно. Она чувствовала каждую пульсацию, каждое движение, она терла чужую кожу о свою, имитируя проникновение, но не позволяя его себе. Она просто чувствовала, как смазанные ее соками пальцы скользят между ее сомкнутых ног. Но скоро этого стало мало. Уэнсдей увеличила амплитуду, начала совершать интенсивные, короткие толчки бедрами, яростно тереться о зажатые пальцы, поскуливая. Теперь это было похоже на самый настоящий секс, которого так рьяно жаждала Аддамс. Твердые, чужие фаланги с силой терлись о ее нежную кожу, о ее влажную щель, которая была всего в сантиметре, но не получала проникновения. Головки ее пальцев упирались в ее чувствительный клитор с каждым движением, вызывая новые и новые спазмы наслаждения. Она представляла, как Энид грубо и с силой берёт ее сзади, что она сейчас войдет в нее. В сознании. Эта мысль сводила ее с ума. Она ускорилась, ее движения стали резкими, почти яростными. Она трахала бедрами руку спящей подруги, ее тело покрылось испариной, дыхание стало хриплым и сдавленным. Звук ее влажной кожи, трущейся о такие же мокрые пальцы, был откровенно грязным и возбуждающим. Она чувствовала каждую деталь — шероховатость кожи на суставах, упругое сопротивление мышц и костей внутри этих пальцев. Она вжималась в них, пытаясь получить максимум трения, доводя себя до исступления. Это было животное, унизительно и невероятно сладко. Уэнсдей была на грани. Ее тело трепетало, ее киска пульсировала, умоляя о проникновении. Она вновь и вновь представляла, как Энид входит в неё, как заполняет, как ее внутренности обжимают пальцы волчицы. Она была готова насадить себя на фаланги рук Энид до самого основания и кончить от одной этой мысли. Провидица не могла больше терпеть. Ее тело начало содрогаться в предвкушении. Она прижала бедра к пальцам с такой силой, что ее мышцы задрожали от напряжения. Оргазм накатил на нее внезапно и яростно. Глухой, захлебывающийся крик застрял в ее горле, когда ее тело выгнулось дугой. Внутренние мышцы судорожно сжали пустоту, а из нее хлынула новая волна влаги, заливая пальцы и ладонь Энид, стекая по ее запястью. Она дрожала, беззвучно крича, вжимая в себя эту руку, пока последние спазмы не отступили, оставив ее лежать мокрую, дрожащую и совершенно опустошенную. Но ей все еще было мало. Она надеялась, что такое позорное, слезное и такое неудержимое желание и голод по кому-то, что несвойственно ее натуре, наконец отпустили ее нутро. Но скуление ее тела продолжалось, и ее разум перешел к самой грязной и отчаянной части. Она приставила кончики тех же двух пальцев прямо к своему входу. Он пульсировал, умоляя о проникновении. Она не стала вводить их — не могла заставить расслабленные пальцы согнуться. Но она стала с силой давить, втирать их в свое лоно, совершая мелкие, вибрирующие движения. Головки пальцев тонули в ее податливой, мокрой плоти. Ее внутренние стороны бедер, гладкие и упругие, нежно обхватывали чужие пальцы. Кончики их, уже скользкие от ее соков, опасно близко касались ее растерзанного, пульсирующего входа. Она возобновила свои движения. Управляла чужой рукой сначала медленно, просто чувствуя, как смазанные ее соками пальцы скользят между ее сомкнутых ног. Каждое такое движение было игрой с огнем. Проклятие было лишь то, что было чертовски тесно. И эта теснота возбуждала Уэнсдей, что не оставляло ни одного шанса, чтобы гормоны ворона успокоились. Из-за обильной смазки и резких толчков пальцы то и дело проскальзывали, их кончики с силой вминались в ее раскрывающиеся губы, едва не соскальзывая внутрь. Один особенно резкий толчок — и она почувствовала, как кончик среднего пальца, скользкий, как лед, на долю секунды провалился в нее. Всего на миллиметр, но этого было достаточно, чтобы по ее телу пробежал электрический разряд, заставивший ее скулить от шока и наслаждения. Это было опасно. Пальцы были не согнуты, они были прямыми и жесткими, и если бы они вошли… это была бы совсем другая, возможно, тесная, но невыносимо возбуждающая боль. Риск лишь подстегивал ее. Она продолжала двигаться, теперь ее бедра двигались на лезвии ножа — она жаждала этого случайного проникновения, этого пограничного ощущения, когда твердые, прямые фаланги грозили разорвать ее изнутри. Она направляла их, насаживалась на них в своем безумии, чувствуя, как ее собственное тело предает ее, становясь еще более влажным, еще более податливым, приглашая их войти глубже. И Аддамс испытывала жгучий стыд, который лишь распалял её сильнее. Вид безмятежно спящей Энид, её ровное дыхание и расслабленное тело — такая невинность и полное, безмятежное доверие… В то время как она, Уэнсдей, использовала её для своего падения. Осознание, что она совершает этот грязный, большой грех рукой Энид, пока та не подозревает ни о чём, заставляло кровь пульсировать в висках с новой, безумной силой, заставляя двигаться быстрее, отчаяннее и глубже. Каждое её сонное движение, каждый тихий вздох лишь подливал масла в огонь, превращая стыд в сладчайшее из наслаждений. В какой-то момент, в пылу дикого темпа, она на долю секунды потеряла контроль, и оба пальца, указательный и средний, с силой, вызванной ее же собственным движением, проскользнули внутрь до самого края. Боль, острая и непривычная, смешалась с таким всепоглощающим удовольствием, что у Уэнсдей потемнело в глазах. Она замерла, ее тело сжалось вокруг непрошеных гостей, а из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Провидица почувствовала их кости, их длину, их чужеродность внутри себя. Кажется, она чуть ли не забыла как дышать. Задыхаясь и с силой кусая свои губы, лишь бы сдержать стоны, она тут же выдернула пальцы, что так глубоко впились в неё, как обожженная, но ощущение осталось. Это было самое шокирующее, грязное и самое сладкое, что она испытывала за всю свою жизнь. Это окончательно свело Уэнсдей с ума. Она снова зажала пальцы между бедер и продолжила яростно тереться, уже не боясь, а жаждя повторения, доводя себя до исступления этим пограничным унизительным трением. Ее тело начало содрогаться. Дыхание стало хриплым, прерывистым, живот судорожно вздрагивал. Она прижала всю кисть Энид к себе с такой силой, что костяшки уперлись в ее лобок. Она терлась о эту мокрую чужую руку, как последняя потаскуха, уже не думая ни о чем, кроме надвигающегося финала. И когда оргазм наконец накатил, вырывая из нее беззвучный крик и потоки влаги, она поняла, что кончила не от трения, а от этой мысли — от риска, что эти прямые, жесткие пальцы в любой момент могут войти в нее без ее прямого приказа, покоряя и разрывая ее. Жар утих. Оставив после себя лишь леденящую пустоту и едкий привкус стыда на языке. Её тело, ещё секунду назад бившееся в судорогах экстаза, теперь лежало обмякшей куклой. Только предательская влажность между ног напоминала о содеянном падении. И в наступившей ледяной ясности сознания её охватило новое, куда более жгучее чувство. Уэнсдей поняла, что в тишине комнаты слышно было не одно её дыхание. И что мокрая ладонь, всё ещё лежащая на её бедре, принадлежит не ей. Аддамс медленно, с трудом разжала онемевшие бедра и вынула руку Энид. Пальцы были красными от трения, вся кисть — мокрой и липкой. Уэнсдей, все еще тяжело дыша, с чувством глубочайшего стыда и странного, жгучего удовлетворения, уложила ее обратно на простыню. Темные капли медленно впитывались в ткань, оставляя влажное пятно. И все это время Энид, чье лицо было скрыто в тени, не шелохнулась, не подала ни единого признака, что ее острые оборотничьи чувства уловили каждый сдавленный стон, каждый влажный хлюпающий звук, каждый аромат ее дикого возбуждения. По крайней мере, так думала Аддамс либо надеялась.