Сквозь потолок

После особенно тяжелой смены, когда кожа рук до локтя сохраняла липкий налет от пролитых коктейлей и пахла дезинфекцией, а в ушах стоял навязчивый гул — призрачный хор пьяных голосов и оглушительный грохот басов — Эндрю едва доплелся до своей квартиры, двигаясь на автопилоте. Он миновал окно, даже не потянувшись за сигаретой — ритуал, обычно знаменовавший конец дня, — и, едва переступив порог, сбросил одежду на пол, оставив на пыльном паркете темные следы от подошв. Натянув выцветшие домашние штаны и мягкую, потертую футболку, он рухнул на кровать лицом в подушку, которая все еще пахла чужим стиральным порошком. Глубокий, искусственный сон, подарок современной фармакологии, накрыл его почти мгновенно — не погружение, а скорее обрыв связи, резкий переход в слепую, беззвучную пустоту, где не было ни мыслей, ни снов. Его выдернуло из сна резко и без всякой нежности — холодная, тяжелая, откровенно мокрая капля шлепнулась прямо на щеку, за ней сразу же вторая, чуть ниже — на скулу, откуда с противной, неспешной определенностью скатилась по коже и затекла в ухо, ледяной неприятной струйкой. Он дернулся всем телом, как от удара током, заморгал слипшимися ресницами, пытаясь в густом полумраке сообразить, что вообще происходит, и наконец открыл глаза. В комнате царил тот особый, тусклый, серый час — уже не ночь и еще не утро, когда уличный свет уже выключили, а солнечный только-только начинал подбираться к горизонту. Свет едва пробивался сквозь мутное, запотевшее стекло, окрашивая все вокруг в размытые, грязно-водянистые тона, лишая предметы четкости и формы, превращая их в призрачные, неясные силуэты. И этот бледный, неуверенный свет — единственный свидетель происходящего — преломлялся, дробился и играл на мокрых, темных, безобразно расползающихся по потолку пятнах, которые казались сейчас живыми, дышащими существами. Они пульсировали, расширялись, сливались друг с другом, и свет скользил по их влажной, лоснящейся поверхности, придавая им зловещий, почти мистический блеск, словно это были не следы протечки, а входы в какие-то иные, затопленные миры, проступающие сквозь тонкую преграду его реальности. Воздух в комнате уже был густым, спертым и тяжелым от сырости, пах пылью, мокрой штукатуркой и чем-то старым, заплесневелым, что десятилетиями спало в межэтажных перекрытиях и теперь проснулось и выползало наружу. Эндрю медленно приподнялся на локте, и его взгляд, еще мутный, скользнул по потолку — там, в сером полумраке, разверзлась настоящая карта разрушения. Вся поверхность над кроватью и дальше, в сторону крохотной ванной, была усеяна вздувшимися, отсыревшими пузырями штукатурки, которые набухли, как трупная плоть, и вот-вот готовы были лопнуть. С них с равномерной, неумолимой периодичностью, словно метроном, отсчитывающий секунды до полного краха, капала вода. Вода не просто капала, она струилась из-под потолочного плинтуса, из трещин в плитах перекрытия, тонкими, прозрачными, настойчивыми ручейками, которые ползли по серым обоям, оставляя за собой темные, мокрые, размытые дорожки, как следы гигантских слизней. Все эти ручейки стекали вниз, на паркет, где уже собралась в приличную, поблескивающую в полумраке лужу — настоящее озеро посреди комнаты, которое медленно, но неотвратимо подбиралось к картонной коробке с его нераспакованными книгами — багажом из прошлой жизни, который он все еще не нашел в себе сил разобрать. Ну блять. Эндрю вскочил с кровати, и его босые ноги с противным, громким хлюпом скользнули по ледяной воде. Холод пронзил кожу, заставив вздрогнуть, но он, по крайней мере, проснулся. Эндрю шагнул, вода расступалась перед ним мутными волнами, и он начал двигать кровать, тяжелую и неповоротливую, ближе к окну — подальше от самого крупного потока, который продолжал нести свои мокрые дары. Потом, почти на автомате, он стал хватать книги из зловеще намокающей коробки и несколько вещей с пола, еще не пострадавших от воды, и закидывать их на относительно сухое место на смятой простыне. Его движения были резкими, угловатыми, лишенными всякой грации — движения человека, который действует не от избытка сил, а от крайней необходимости. Не благодаря, а вопреки. Как только дело было сделано и Эндрю смог выдохнуть — первой его настоящей реакцией, прорвавшей химический заслон, была короткая, ослепляющая вспышка ярости — редкий сбой в его новом, приглушенном состоянии. Горячая, знакомая волна ударила в виски, сжимая горло, заставляя пальцы сжиматься в кулаки. Он ощутил почти физическую потребность во что-то ударить, громко выругаться, выплеснуть эту внезапную энергию — но не успел сделать и движения, как в дверь его квартиры раздался панический, частый стук. Эндрю сорвался с кровати, босые ноги шлепали по луже и мочили пол дальше. Он не думал о том, как выглядит — в растянутых спортивных штанах и с застывшей на лице маской сонного оцепенения, смешанного с яростью. Он дернул дверь на себя. На пороге стоял молодой человек. Бледный, мокрый с головы до ног — темные, с медью, волосы липли ко лбу и вискам, простая серая футболка насквозь промокла и облепила тело, обрисовывая каждый мускул, каждую линию подтянутого торса. На нем были спортивные штаны, тоже темные от воды, с которых капало на половичок у двери. Он выглядел абсолютно испуганным и растерянным, его грудная клетка тяжело и часто ходила под мокрой тканью. Следующее, что зарегистрировал взгляд Эндрю — не его состояние, а шрамы. Руки, шея, даже часть лица — все было покрыто сетью старых заживших шрамов. Странные, круглые, похожие на ожоги или следы от чего-то очень специфического, и длинные, тонкие, как от порезов, но совсем не такие, как его собственные, — более намеренные, более жестокие. Следующий слой восприятия — его глаза. Широко распахнутые, невероятно синие даже в полумраке коридора, они смотрели на Эндрю с такой первобытной паникой, что это на секунду перекрыло все остальное. — П-привет, привет, ээ.. — он закивал головой с нервной, резкой амплитудой, как статуэтка на приборной панели в машине, — ..я эм, я Нил — сосед из сто третьей квартиры, сверху, и, похоже, наделал тебе луж?.. Голос его срывался, звучал глухо и неуверенно. Эндрю медленно, почти механически, оглянулся назад, в свою квартиру, будто проверяя, не галлюцинация ли это — всё ещё мокрые ноги, холодная вода, расползающиеся по потолку пятна. Он кивнул, не в силах пока что издать звук. — Я эм.. — парень продолжал, и его нервные, длинные пальцы вцепились в мокрые волосы, откидывая их со лба, — ..я не знал, как перекрыть воду, а арендодатель не брал трубку, и я, блин… Хм-м. Мысль пронеслась в сознании Эндрю с кристальной, почти обезоруживающей ясностью, резко контрастируя с окружающим хаосом. Этому парню, определенно, очень и очень повезло с внешностью. Не просто симпатичный, а именно что горячий — в том самом смысле, который заставляет на секунду забыть о мокрых носках и разрушенном потолке. Горячий, абсолютно растерянный — что читалось в каждом нервном движении его длинных пальцев, в широко распахнутых глазах, — и, по всей видимости, наделенный поразительной, почти возмутительной глупостью в вопросах бытового выживания. Эндрю не был и не мог быть счастлив в этот конкретный момент раннего утра, стоя в холодной воде, под аккомпанемент монотонного капанья с потолка. Но где-то на глубинном уровне он всегда знал, что дом — этот старый, разваливающийся на глазах организм из бетона и прогнивших труб — рано или поздно преподнесет ему подобный сюрприз — с его то удачей. Так что в итоге, по-настоящему любопытным оказалось то, что он наконец-то увидел своего невидимого соседа. Загадка, которая тихо топтала у него над головой все эти недели, обрела плоть, кровь и мокрую футболку. Вот в чем дело — Эндрю предпочитал знать, где и с кем он находится. Это было базовой потребностью, пережитком прошлого, от которого он не смог бы избавиться, даже при желании. Он знал, что прямо под ним, этажом ниже, обитает стандартная, ничем не примечательная гетеросексуальная парочка — он увидел их в первый же день, когда они вместе выходили из квартиры, когда он тащил свои вещи, и больше они не попадались на глаза. Он знал, что слева жила девушка с короткой пепельной стрижкой и странной, вечно слюнявой собакой, похожей на помесь таксы с колли. Он знал, что справа обитает мужчина средних лет по имени Чарли — единственный, кто собственноручно принес ему пирог и поприветствовал как нового соседа, не то чтобы Эндрю хоть сколько-нибудь в этом нуждался. Он кивнул Чарли, вежливо отказался от угощения, и на том их общение благополучно завершилось. Итак, оставался сосед сверху. Невидимка. Призрак, чье существование выдавало лишь ритмичное, беспокойное движение из угла в угол в самые неурочные часы. Эндрю мог бы, конечно, подняться этажом выше — постучать в дверь, представиться, вежливо попросить не устраивать ночные марафоны. Но он не сделал этого. Он откладывал встречу день за днем, неделю за неделей, подсознательно рассчитывая, что рано или поздно они неизбежно столкнутся на лестничной клетке или у входа. Но казалось, что сосед либо очень тщательно скрывался от всего мира, либо их графики жизни были абсолютно противоположны, как два параллельных измерения, никогда не пересекающихся в одной точке. Ну, в любом случае, вот она — разгадка. Все эти недели ожидания, все эти предположения — и вот, пожалуйста, стоит на пороге, мокрый, виноватый и потерянный, как брошенный щенок. Шрамы, взгляд, полный паники и чего-то еще, более глубокого, и эта странная, почти детская наивность в вопросах сантехники и последствий потопа — все это складывалось в любопытную, сложную картину. Нил, значит. Эндрю моргнул, внезапно осознав, что застыл в молчании слишком долго, уставившись на соседа, и отвлекся, прочищая горло грубым, хриплым звуком. — Ладно, — его собственный голос прозвучал хрипло, грубо и трескуче, будто он не пользовался им несколько лет, — зачем ты здесь? Нил смотрел на него с немым, почти ошеломленным удивлением, словно ожидал чего угодно — крика, немедленных требований возмещения ущерба, даже ругани, — но только не этого спокойного, оценивающего молчания. Он медленно, очень осознанно моргнул, и в этом движении читалась попытка собраться с мыслями, перезагрузить собственную панику. — Ну, — начал он, и его голос, все еще сдавленный от страха, обрел первые робкие проблески чего-то кроме чистой тревоги — намек на логику, пытающуюся пробиться сквозь хаос, — я затопил тебя и должен убрать воду, разве нет? Убрать... это. — Он беспомощно ткнул ладонью куда-то за спину Эндрю, в глубь его залитой квартиры, жест был размашистым и абсолютно бессмысленным, выдавая полное отсутствие плана. Эндрю медленно, с едва заметным усилием приподнял бровь, оставаясь совершенно невпечатленным этим заявлением. Его взгляд скользнул по фигуре Нила с головы до ног, проводя безжалостную инвентаризацию. Во-первых, и это было очевидно, у Нила не было с собой ни ведер, ни тряпок, никакого подобия инструментов для ликвидации последствий потопа. Даже его собственная промокшая насквозь футболка вряд ли сгодилась бы для чего-то полезного — с ее тяжелых краев продолжала капать вода, образуя на бетонном полу крохотную лужу. — С чего ты взял, что я пущу тебя в свою квартиру? — ответил Эндрю, его голос прозвучал низко и ровно, без повышения тона. Он перераспределил вес тела, опершись плечом о дверной косяк, и скрестил руки на груди в замкнутой, скучающей позе. Нил хмурится — на его лице проступила резкая тень раздражения, и его невероятно синие, почти неестественного оттенка глаза сверкнули, на секунду став жесткими, колючими, по-настоящему опасными. В них промелькнула вспышка чего-то дикого и неукрощенного, что резко контрастировало с его предыдущей растерянностью. Очаровательно. Это заставило Эндрю слегка отступить, смягчить удар. — Иди и приведи себя в порядок, — сказал он уже более плоским, почти бытовым тоном, лишенным открытой агрессии, но и не предполагающим симпатии. — Я не хочу видеть тут свиней, которые будут рыскать из-за того, что мой сосед сверху умер от пневмонии в луже и никто не заметил пропажи. Нил снова сверкнул на него взглядом при этих словах — в его глазах мелькнуло что-то сложное, острое, почти узнающее, какая-то тень, на которую он сам же и наступил. Эндрю предпочел проигнорировать это. — Убери воду у себя так, чтобы она больше не капала в мою квартиру, и перестань шлепать по полу мокрыми ногами, — закончил он, намеренно отводя взгляд в сторону подтекающего потолка, демонстрируя, что разговор окончен. — Мне не нужны жертвы. Нил казался человеком, который мог бы сказать в ответ что-то достаточно злобное, колкое и меткое — его губы плотно сжались в тонкую белую полоску, а скулы напряглись, вырисовывая резкие углы на его влажном лице. Казалось, слова уже готовы были сорваться, но вместо этого он сделал глубокий, дрожащий, шумный вдох, а затем такой же выдох, и вся его энергия, вся собранная для конфронтации ярость словно вышла вместе с воздухом в холодный подъезд. Он сдулся, снова став просто мокрым, испуганным и явно невыспавшимся парнем в промокших спортивных штанах. — Ага, — тихо, почти беззвучно сказал Нил , опуская голову и изучая свои босые ноги. — Понял. Еще раз прости. — Мхм, — ответил Эндрю, и этот нечленораздельный звук прозвучал как окончательное подведение черты, почти как приглашение уйти. Он следил, как Нил разворачивается и идет по коридору к лестнице — его плечи были ссутулены, а за ним на бетонном полу оставался мокрый, прерывистый след, как от большой, несчастной улитки. И по какой-то причине, которую Эндрю даже не пытался понять, он совсем не хотел сразу закрывать дверь. Он продолжал стоять в проеме, наблюдая, как Нил исчезает за поворотом, слушая, как его шаги затихают. Потом сверху донесся отдаленный звук хлопнувшей двери. Только тогда Эндрю отступил назад, в свою собственную залитую квартиру. Его ждала уборка. Долгая, молчаливая и беспросветная. Но почему-то в воздухе теперь витал не только запах сырости, но и призрачный шлейф чего-то нового — чего-то живого, пусть и мокрого, испуганного и покрытого шрамами.