Сквозь потолок

Прошло несколько дней. За это время влажные пятна на потолке успели потемнеть и застыть в безобразных, расплывчатых очертаниях, напоминая абстрактную карту неизвестных, враждебных земель. Каждое утро, открывая глаза, Эндрю сначала видел именно их — эти мутные разводы, словно шрамы на лице его квартиры, — и только потом замечал серый свет за окном. Он смирился с этим временным, уродливым украшением своего жилища, подсознательно решив, что инцидент исчерпан и на этом история с соседом сверху благополучно закончилась. Мысль о необходимости связаться с арендодателем висела где-то на самой дальней периферии сознания — туманная, неприятная и навязчивая, как обязанность позвонить стоматологу. Или Аарону. Он методично откладывал звонок, отвлекая себя ночными сменами, нехваткой времени и всепоглощающей апатией, которая делала любое действие, выходящее за рамки базового, автоматического выживания, настоящим титаническим усилием. Вечер третьего дня подкрался незаметно, окрасив комнату в глубокие синие тени. Эндрю уже собирался заглушить остатки вечера очередной маленькой белой таблеткой и ранним отходом ко сну, когда в дверь раздался сдержанный, но настойчивый стук. Это был не тот панический, отчаянный барабанный бой, что разрывал тишину прошлой ночью, а скорее робкое, но удивительно решительное постукивание костяшками пальцев — звук, в котором читалась и неуверенность, и странная настойчивость. Он открыл, и перед ним на пороге стоял Нил. Тот замер в нерешительной позе, зажав в руках два матовых пластиковых контейнера, из-под крышек которых шел слабый, почти призрачный пар, и бутылку вполне приличного на вид красного вина с кричащей этикеткой. Он выглядел менее растерянным, чем в их первую встречу, но не менее напряженным — его плечи были подняты, а взгляд устремлен куда-то на контейнеры, вместо лица Эндрю, словно он собрался с духом для чрезвычайно важной и рискованной миссии. — Я хотел извиниться. И... компенсировать, — произнес он неуверенно, слегка приподнимая бутылку, словно демонстрируя вещественное доказательство своих благих намерений. — Никаких жертв, кроме нескольких неудачных порций лазаньи, — добавил он с односторонней улыбкой, которая казалась натянутой. — А... — протянул Эндрю, медленно переводя взгляд с контейнеров на его лицо. — Вот почему у нас в доме пахло, будто кто-то что-то сжег. — Ха-ха, — саркастично, почти беззвучно пробормотал Нил в ответ, и уголок его рта дрогнул. Эндрю не был уверен, почему пропускает его внутрь так легко — возможно, виной тому был свободный вечер, а возможно — странное, щемящее любопытство к этому человеку. Тот факт, что Нил каким-то образом угадал его присутствие дома, был слегка тревожным, но Эндрю не испытывал страха — в крайнем случае, он мог просто побрызгать на него водой из распылителя для растений или вроде того. Нил переступил порог с осторожностью человека, входящего на территорию с непредсказуемыми правилами, и Эндрю закрыл дверь за его спиной. Планировки их квартир были до жути идентичны, словно отлитые в одной бетонной форме для одного большого, безликого улья. Поэтому Нил, не говоря ни слова, с уверенностью человека, знающего каждый сантиметр пространства, направился прямиком на кухню, где принялся расставлять принесенные контейнеры на краешке стола. Эндрю молча наблюдал за ним, прислонившись к косяку двери и скрестив руки на груди, принимая позу безмятежного, слегка скучающего наблюдателя. Сегодня одежда Нила была гораздо менее откровенной — какие-то ужасные, выцветшие до серо-белого цвета джинсы, потертые на коленях, и огромная, мешковатая толстовка темно-синего оттенка, будто на три размера больше. Она скрывала его руки по самые костяшки пальцев, а когда он двигался, ткань болталась вокруг его тела, скрывая все очертания и делая его фигуру меньше, почти бесплотной. Ну, что ж. Закончив с расстановкой контейнеров на кухне, Нил сделал несколько неуверенных шагов дальше вглубь квартиры, и его взгляд, словно намагниченный, сразу же устремился вверх, к пятнам на потолке. Эндрю не потрудился закрыть дверь в спальню — не то чтобы там было что-то сокровенное или личное, но все внимание Нила и так было приковано к последствиям его собственного бытового кризиса, к безобразным, расползающимся по штукатурке отметинам. — Да-а, дела-а, — протянул Нил, закидывая голову назад и изучая повреждения с видом эксперта, явно преувеличивающего свою осведомленность. — У меня взбух пол, но твой потолок выглядит куда страшнее, — констатировал он, опуская голову и делая пару шагов по паркету. — Ты уже связывался с арендодателем? — Нет, — коротко ответил Эндрю, приближаясь к нему. Они странно и резко контрастировали друг с другом в этот момент, стоя в полумраке комнаты, — две полярные группы атомов. Эндрю — в простой, почти истончившейся от многочисленных стирок черной майке и поношенных спортивных шортах, обнажавших его бледную кожу, на которой проступали синеватые прожилки вен и тонкие, словно нанесенные карандашом, белые линии случайных шрамов на ногах. И Нил — завернутый в многослойную, грубую ткань толстовки и мешковатые джинсы, словно пытаясь построить вокруг себя сооружение, спрятаться от всего мира, от его взглядов, от возможных вопросов, но все равно яркий, выделяющийся, несмотря на закрытость его одежды. Эндрю также надел свои черные повязки на предплечья — не из стыда или желания что-то скрыть, а просто потому, что так было привычнее, тактильно более знакомо, это был его собственный способ обозначить границы своего тела. Он не думал, что Нил в той утренней панике, когда все было залито водой и адреналином, успел как следует разглядеть и зафиксировать в памяти глубокие шрамы на его голых руках. А если и успел — то ничего не сказал, что Эндрю мог оценить. — Так ты пришел потыкать палкой в мою квартиру? — спросил Эндрю, его голос прозвучал ровно, без обвинения, с легкой примесью скучающего любопытства. Нил посмотрел на него через плечо, и на его лице — на той его части, что была видна из-под спадающих на лоб темных волос, — снова появилась кривая, однобокая улыбка, затрагивающая только левый, неповрежденный уголок рта. Эндрю задумался, была ли эта асимметрия прямым следствием глубоких шрамов на правой щеке, тянущихся к виску, или же Нил просто разучился — или никогда не умел — улыбаться как обычный человек. — Нет, — ответил Нил, и его голос, низкий и немного хриплый, вырвал Эндрю из потока наблюдений. — Но я бы хотел поужинать с тобой, если ты не против, и обсудить ремонт. Возможно, я смогу помочь с материалами или... — он сделал небольшую паузу, как бы подбирая слова, — или чем-то еще. Эндрю молча прошел на кухню, а там к дальней стене, где в тени, под слоем пыли, стояла картонная коробка, доверху набитая ненужным хламом — немыми свидетелями его прошлых жизней. Он отодвинул ее с тихим шорохом по полу, и из-под нее показалась старая деревянная табуретка с облупившейся краской. Вся эта коробка была наполнена реликтами его недавнего прошлого — тяжелыми цепями с шипами, потрепанными кожаными ремнями, черными сетчатыми топами, которые казались сейчас костюмами для чужого карнавала. Господи, у него действительно был поздний готический период. Ладно, сейчас было не время для бесполезной ностальгии. Он поставил табуретку напротив стола, и когда Нил сел — сам устроился на стуле напротив. Контейнер с лазаньей оказался огромным, и Эндрю мысленно прикинул, что ему этого хватило бы на пару дней. Он молча взял две простые белые тарелки, длинный нож и столовые приборы, аккуратно, с почти хирургической точностью разрезал лазанью на равные, идеальные по форме небольшие куски, положил себе три ровных квадрата и придвинул открытый контейнер к Нилу. Тот почти машинально взял один кусок, его пальцы слегка дрогнули при этом. Эндрю налил себе вина — осознанная слабость. Но когда он протянул бутылку, чтобы наполнить бокал Нила, тот резко остановил его движение, подставив ладонь между бутылкой и стеклом, но не коснувшись при этом самого Эндрю — сохраняя эту невидимую, но ощутимую дистанцию. Эндрю поднял взгляд на его лицо и увидел, как Нил качает головой в отказе. Хм. Эндрю просто пожал плечами, отставил бутылку в сторону, достал простой стеклянный стакан и налил в него чистой, холодной воды, чтобы передать Нилу вместо вина. Эндрю любил видеть, анализировать и полностью контролировать то, что он ест. У него не было такой привилегии в детстве, и, в отличие от многих, кто предпочитал стирать травмирующие воспоминания, он помнил каждую деталь с пугающей четкостью. Он помнил отвратительные, пересоленные консервированные супы с переваренными кусочками неизвестного мяса, которыми приходилось давиться, потому что он был слишком мал для «взрослой» еды, а готовить отдельно для него никто не собирался. Он помнил вкус слегка плесневелого хлеба, который приходилось соскребать ножом, и заветренную, отдающую холодильником колбасу, потому что другого выбора просто не существовало. Теперь же, когда он наконец мог проконтролировать, что, как и в какой последовательности он будет есть, он делал это с почти ритуальной, болезненной скрупулезностью. Би считала, что это также было тесно связано с сенсорной перегрузкой — что он не хотел бы чувствовать все и сразу. Эндрю никогда открыто не соглашался с ее предположением, но и не спорил, оставляя за собой право на молчаливую позицию. Он разделил свой первый кусок лазаньи по слоям, словно проводя археологические раскопки, разрезал лист теста на удобные, идеально ровные маленькие квадратики, но в этот раз, после секундного раздумья, решил не снимать лишний соус или слой сыра. Было приятно просто знать, что у него есть такой выбор. Нил наблюдал за этим процессом с пристальным, но ненавязчивым вниманием, не комментируя и не задавая вопросов. Он сам ел с видимым усилием над собой — внешне спокойно, но с неестественной, почти механической скоростью, словно боялся, что еду у него отнимут. Если присмотреться, было видно, как он буквально заставляет себя делать паузы, сдерживать этот голодный порыв, что выглядело одновременно и комично, и немного грустно. Он продолжал быстро, почти лихорадочно жевать, а его вилка в короткие моменты затишья принималась беспокойно стучать по краю тарелки, выстукивая нервную дробь, которая выдавала внутреннее напряжение. Эндрю не понимал источника этой тревоги, но и не лез с расспросами — у каждого в этом мире водились свои причудливые тараканы, и он уважал право на личных демонов. Ему ли судить? Неловкое, густое молчание, висевшее между ними сначала, постепенно начало рассеиваться, сменяясь тихим, осторожным, похожим на разминирование, разговором. Не сразу, но они подобрали комфортные нейтральные темы — Нил говорил достаточно, чтобы тишина не ощущалась затянутыми паузами, и не требовал разговоров от Эндрю, довольствуясь простыми кивками. Нил с легким смущением признался, что пересолил соус бешамель и действительно чуть не поджег кухню, прежде чем прийти к Эндрю. Он задумчиво оглянулся на окно, бормоча о надвигающихся осенних дождях, о том, как сырость медленно, но верно въедается в стены этих старых домов, проникая в самые кости и в душу, но Эндрю ответил, что в этом сезоне дождей будет меньше, на что Нил только рассеянно кивнул. Нил, разговорившись, рассказал о двух своих друзьях — Дэн и Мэтте, которые были его соседями по квартире до того, как он съехал в эту однушку. Он аккуратно обошел вопрос о причинах переезда, а Эндрю не стал настаивать. Нил рассказал, что именно Дэн, узнав о потопе, предложила принести еду и отправила ему сотню сообщений с пошаговыми рецептами, которые Нил, впрочем, не прочитал. Он упомянул, что у Мэтта есть друг — Сет — который занимается мелким ремонтом по доступным ценам, и что Нил мог бы передать ему контакты и договориться о скидке, что, видимо, и было изначальной причиной прихода. Эндрю в основном молчал, лишь изредка кивая или отвечая односложно «да», «нет» или «возможно» на прямые вопросы Нила, но того, похоже, это нисколько не смущало. Из них двоих Нил явно был тем, кто несет основную нагрузку беседы, хотя его речь всё равно не была и близко похожа на ту беззаботную, хаотичную энергию, что была у Ники — в словах Нила чувствовалась постоянная оглядка, внутренний цензор. Именно это делало его бесконечно интересным в глазах Эндрю — весь он, от своих тщательно скрытых под слоями ткани шрамов до этого странно-неловкого упоминания про друзей, которых он «просто нашел». Эндрю чувствовал, что за этим кроется какая-то сложная тайна, а он всегда питал слабость к загадкам, к паззлам, которые нужно было собрать. Возможно, поэтому он решился нарушить хрупкий баланс их светской беседы, задав вопрос напрямую, своим тихим, но четким голосом, который прозвучал в полумраке кухни особенно ясно: — Так как ты познакомился с Мэттом и Дэн? — спросил Эндрю, откладывая вилку и устремляя на Нила свой неподвижный, изучающий взгляд. Нил замер на секунду — не резко, не как испуганное животное, а скорее как механизм, в котором внезапно заклинило шестеренку. Все его тело, до этого находившееся в состоянии постоянного, едва уловимого движения, внезапно обрело неестественную статичность. И по этому едва заметному, но красноречивому изменению в его позе — легкому напряжению в плечах, почти незаметному отведению взгляда — Эндрю с абсолютной ясностью понял, что попал в самую точку, задал вопрос, который явно задевал что-то любопытное, но при этом сама формулировка не казалась слишком резкой или враждебной. Он ведь не хотел спугнуть этого нервного, странного кролика обратно в его нору, верно? Эндрю не подал и виду, что заметил мгновенную реакцию Нила, не дрогнул и бровью. Он просто продолжал сидеть в немного отстраненной позе, уставившись на него неподвижным, тяжелым взглядом, безмолвно ожидая ответа. Тишина в комнате повисла густая, звенящая, нарушаемая лишь тиканьем часов и собственным шумом крови в ушах. Нил медленно, почти с неохотой перевел взгляд на Эндрю, и в его глазах читалась сложная смесь оценщика и беглеца. Он оглядел Эндрю с головы до ног — медленно, изучающе, — и его лицо постепенно стало плоским, гладким, маскообразным, лишенным какой-либо читаемой эмоции. — Что я получу за ответ? — спросил Нил. — Задай свой собственный вопрос, — парировал Эндрю без малейших раздумий, его тон оставался ровным, нейтральным, будто они обсуждали погоду. В нем не было ни вызова, ни угрозы, только определение правил игры, которую Нил сам же и начал. Нил на секунду задумался, его длинные, нервные пальцы снова принялись барабанить по поверхности стола, выбивая беспокойную, прерывистую дробь. Он обернулся, бросив быстрый, сканирующий взгляд в полуоткрытую дверь комнаты, словно проверяя, не подслушивает ли кто, прежде чем снова повернуться к Эндрю. Его глаза сузились. — У тебя есть шрамы на руках, — констатировал Нил, и это был не вопрос, а холодная, отстраненная констатация факта, поэтому Эндрю ничего не сказал, что Нил, видимо, воспринял как молчаливое согласие и разрешение идти дальше. — Твои таблетки помогают именно с этим? — спросил он прямо, без предисловий и смягчающих оборотов. Ой. Прямо в горло. Эндрю не был до конца уверен, была ли эта внезапная провокация попыткой смутить его и отвлечь от собственного — очевидно, неудобного, — вопроса, или же Нил просто обладал той уникальной бестактностью, которая рождается на стыке травмы и неумения общаться. А может, и то, и другое. В любом случае, Эндрю лишь тихо хмыкнул и опустил взгляд в свою тарелку. Он методично, не торопясь, доел свою порцию, и Нил, похоже, уже внутренне смирился с тем, что ответа не последует, что стена возведена и игра окончена. Но Эндрю молча встал, собрал посуду — свою и Нила — и отнес ее в раковину, где поставил под слабую струю воды. Затем он вернулся на свое место, устроился поудобнее и произнес четко, глядя прямо на Нила: — Нет. Тот подумал лишь секунду, его мозг явно обрабатывал этот лаконичный ответ, прежде чем сообразить и выдохнуть: — О, — и в его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с живым любопытством. — А для чего тогда? Эндрю медленно поднял указательный палец, как бы останавливая его и устанавливая новое правило. — А-а-а, — произнес он с легкой, едва заметной ухмылкой, играющей в уголках его губ. — Твоя очередь, Нил. Только, смотри, отвечай честно, ладно? Терпеть не могу лжецов. Нил фыркнул на это, и его плечи слегка расслабились. Он облокотился на стол, слегка выпрямившись, и на его лице появилась странная, почти озорная, мальчишеская улыбка — вполне симметричная, отметил Эндрю. — Это вроде как настоящий, большой секрет, Эндрю Миньярд, — сказал он громким, театральным шепотом, наклоняясь чуть вперед. — Ты не похож на болтливого человека, но могу ли я доверить тебе это? Эндрю лишь пожал плечами, его собственное лицо оставалось невозмутимой, почти каменной маской. Он ничего не обещал, не давал гарантий, и, похоже, именно такая позиция — отсутствие давления и ложных заверений — Нила вполне устраивала. — Я вышел из-под опеки ФБР, — выпалил Нил, словно сбрасывая с себя тяжелый груз, и его пальцы принялись нервно крутить пустой стакан от воды, словно ища в нем опору. — Дэн и Мэтт... они не просто друзья. Они состоят в специальном списке — списке семей, которые помогают адаптироваться таким, как я. Выходцам из... ну, из системы. Хм. ФБР. Эндрю где-то в глубине души, на самом дне, наивно надеялся, что ответ сделает Нила менее интересным, развеет ореол загадочности, превратит его из странного соседа в обычного парня с трудной судьбой. Но это оказалось стратегической ошибкой. Теперь он хотел знать больше, детали, подробности, всю подноготную. Впрочем, ему и самому было что предложить в этом обмене — игра была равной. — Мои таблетки — это антидепрессанты, — ответил Эндрю ровным тоном, будто продолжая предыдущую, прерванную реплику, связывая два разговора в один. — Почему ты был под опекой ФБР? — спросил он уже мягче, но не менее настойчиво, переходя в наступление. Нил на секунду замер, его взгляд стал остекленевшим, уходящим куда-то далеко внутрь себя, в те воспоминания, до которых Эндрю пока не было дела. Когда он заговорил снова, его голос был ровным, плоским, почти механическим, лишенным всяких интонаций: — Мой отец — серийный убийца. А я — его выжившая жертва. — Нил мелькнул холодным взглядом на Эндрю, — Свиньи из бюро хотели выяснить, как мне удавалось оставаться в бегах и выживать так долго. Эндрю начал медленно барабанить подушечками пальцев по поверхности стола, не отрывая своего тяжелого, аналитического взгляда от Нила. Теперь множество разрозненных деталей — гиперактивность, шрамы, неумение улыбаться, эта постоянная, животная готовность к бегству, скрывающаяся за показным спокойствием, — все это складывалось в единую, пугающе четкую картину. — И сколько ты пробыл у них? — спросил Эндрю, его голос звучал тише, мягче, без привычной колючей оболочки. — Не твоя очередь, — покачал головой Нил, и его взгляд снова стал осознанным, вернулся в настоящее. Он словно отряхнулся от наваждения. — В другой раз, Эндрю, ладно? — Он снова ухмыльнулся только одной стороной рта, и на этот раз в его глазах читалась не маска или бравада, а настоящая, глубокая усталость. Эндрю кивнул. Отказ есть отказ. К тому же, он был не против, если этот «другой раз» когда-нибудь наступит. Нил, уже стоя у двери и натягивая свои потрепанные кроссовки на босые ноги, жестом указал на второй, еще не открытый контейнер на кухонном столе. — Там, кстати, остался яблочный пирог, — произнес он, и в его голосе прозвучала какая-то неуверенная, почти извиняющаяся нота, словно он предлагал не десерт, а что-то запретное. Когда Эндрю, все еще сидя на своем стуле, молча предложил разделить и его, просто кивнув в сторону контейнера, Нил резко, почти слишком поспешно покачал головой, отводя взгляд. — Нет, нет, это... я не люблю сладкое, — пробормотал он, поправляя шнурки. — Это для тебя. Все равно бы пропал. Он выпрямился, потянулся, и его поза выражала явное желание поскорее оказаться за дверью, в безопасности своего собственного пространства. — Спасибо, — сказал Нил уже у открытой двери, его рука сжала дверную ручку, и он произнес это слово так тихо, что оно почти потонуло в вечерней тишине квартиры. — Правда, это было... приятно. Эндрю просто кивнул ему в ответ, не произнося вслух ни слов благодарности, ни прощания. Он остался стоять посреди прохода, неподвижный, как статуя, и проводил Нила взглядом — сначала в коридоре, а потом прислушиваясь к его шагам, которые затихали на лестничной площадке. Сверху донесся сдержанный, но четкий звук хлопнувшей двери — окончательный, словно ставящий точку в этом вечере. Только тогда Эндрю медленно, будто возвращаясь из другого измерения, подошел к большому окну в спальне и отодвинул край занавески. Он посмотрел на улицу, погруженную в ночь. Судя по давно севшему солнцу и глубокой, бархатной, почти чернильной синеве, окутавшей спальный район, прошло несколько часов — целая вечность, промелькнувшая как одно мгновение. Он не успел этого заметить, не ощутил хода времени, затянутого в воронку их странного, прерывистого разговора. Воздух в квартире все еще был густым и насыщенным — в нем витал сладковато-пряный запах томатного соуса, расплавленного сыра, яблок и корицы, но поверх этого всего лежал другой, более тонкий и неуловимый слой — запах чужого присутствия, дешевого стирального порошка с чужих вещей и чего-то еще — металлического, тревожного, что осталось от Нила, как шлейф духов. Эндрю глубоко вдохнул этот коктейль, задерживая дыхание, словно пытаясь разобрать его на составляющие, понять, что именно из этого вечера останется с ним надолго.