Сквозь потолок

Они провели Рождество по отдельности — как изначально и планировали, — каждый в своем углу, за сотнями миль друг от друга, в параллельных реальностях, которые лишь изредка пересекались краткими вспышками сообщений на экранах телефонов. Нил поехал к Мэтту и Дэн — в их шумный, до отказа заполненный гомоном голосов и смехом дом, где воздух был густым и сладким от запаха хвои, имбирного печенья и глинтвейна. Там на каждой доступной поверхности — на полках, на подоконнике, даже на полу — красовались дурацкие рождественские свитера с оленями и снеговиками, а мигающие разноцветные гирлянды оплетали все вокруг, как щупальца какого-то светящегося существа, создавая атмосферу нарочитого, агрессивного, на вкус Эндрю, уюта. Эндрю поехал к Аарону, в его маленькую, заметно дешевую квартиру в кампусе, которую тот снимал вместе с двумя соседями — незнакомыми, размытыми фигурами, которых Эндрю так и не увидел. Квартира Аарона была такой же плохой как квартира Эндрю, но Пальметто был банально ближе к аэропорту, да и украшен к празднику куда ярче, пышнее и безвкуснее, чем унылый спальный район Эндрю, где даже гирлянды на деревьях висели какими-то печальными, полуопавшими гроздьями, а они оба знали, что Ники предпочтет как можно больше огней. Эндрю встретил Ники в аэропорту — тот прилетел из Германии запыленным, уставшим до зеленоватой бледности, но с той самой характерной, неистребимой улыбкой, что будто раздвигала серые стены терминала и заставляла людей оборачиваться. Эндрю практически без слов, лишь кивком обозначив маршрут, привез его прямиком к Аарону — в квартирку, что уже начала потихоньку наполняться запахом заказанной еды, ветками ели, лежащими на шкафу, слабым запахом уличной прохлады из открытого окна. Праздник в итоге прошел скучно — как это обычно у них и бывало, без сюрпризов и эксцессов, по давно отработанному, сценарию. Но это не было плохо. По крайней мере, не для Эндрю, для которого сама эта предсказуемость была своего рода лекарством, щитом от хаоса внешнего мира. Ники, покопавшись в стриминговых сервисах, нашел какой-то отвратительно-душевный рождественский фильм — про мертвого снеговика или перерождение, Эндрю не вслушивался. Аарон заказал китайскую еду в так себе ресторане — единственном, что работал в праздничный вечер, — и они провели тихое, почти мирное Рождество, по очереди зачерпывая пластиковыми ложками мороженое из общих стаканчиков, распаковывая сувениры от Ники — странные немецкие сладости с непроизносимыми названиями и удивительно теплые, мягкие носки ручной работы — и под неровным, гипнотизирующим мерцанием дурацких гирлянд, которыми Ники умудрился оплести всю комнату. Эндрю поздравил Нила с Рождеством коротким, простым смс — без лишних слов, больше для того чтобы получить ответ, чем действительно ради праздника. Нил ответил ему секунду спустя — смайликом в виде оленя и своей нечеткой, смазанной фотографией в уродливом асимметричном свитере с криво пришитым носом-помпоном у оленя. Эндрю сохранил фото. Последующая праздничная неделя далась Эндрю неожиданно тяжело — куда тяжелее, чем он мог предположить в своих ожиданиях. Находиться в постоянном, непрерывном контакте с семьей — даже с Ники и Аароном, даже после всех этих месяцев разлуки — оказалось для него настоящим испытанием на прочность, хотя где-то в глубине души ему казалось, что он и правда соскучился по этому. Ники, заряженный до предела праздничной энергией и ностальгической тоской по дому, по их старым традициям, планировал праздновать как сумасшедший — без передышки, без пауз, вплоть до самого своего отлета второго января. Он пытался втиснуть в эти несколько дней все, что было упущено за месяцы разлуки — все разговоры, все воспоминания, всю якобы утраченную близость. И да, это было невыносимо сложно — выносить его бесконечные, ни к чему не ведущие разговоры, навязчивые попытки вовлечь всех в глупые игры и просмотры старых фильмов, его громкий, заразительный смех, который теперь отдавался в душе Эндрю странной, ноющей, почти физической болью. Но он это пережил — перетерпел, и наконец, с чувством глубочайшего облегчения, добрался до вечера тридцать первого декабря. Воздух в квартире Нила в канун Нового года был густым, обжигающе горячим и приторно-сладким — он пах глинтвейном, перегретым вином с плавающими в нем палочками корицы и звездочками гвоздики, хвоей от небольшой, но ярко украшенной мишурой и шарами елки, и чужими, навязчивыми парфюмами многочисленных гостей, смешавшимися в один тяжелый, дурманящий коктейль. Островок относительной тишины, который они с Эндрю занимали в углу гостиной, у большого окна, заглядывающего в зимнюю темноту улицы, медленно, но неотвратимо размывался наступающим со всех сторон праздничным хаосом — нарастающим гулом голосов, смехом, музыкой. Дэн, как и предсказывал Нил еще по дороге сюда, с самого начала вечера не сводила с Эндрю испепеляющего, матерински-угрожающего взгляда — ее глаза, суженные и внимательные, буквально буравили его через всю комнату, словно она пыталась силой мысли просканировать его на предмет скрытых плохих намерений, вычислить каждый потенциальный изъян и составить полное досье на этого молчаливого, мрачного типа, который вдруг появился рядом с ее Нилом. Мэтт, напротив, был душой компании — шумной, гостеприимной, немного неуклюжей. Он уже попытался обнять Эндрю при встрече — неловко, учитывая, как Эндрю избежал его, — и теперь что-то громко, с активными, размашистыми жестами, рассказывал Аарону, который стоял рядом с привычно невозмутимым видом, но в глазах его читалось легкое, забавное недоумение от всей этой суеты. Сам Аарон, к удивлению Эндрю, привел с собой своего соседа Кевина — нагловатого высокого парня с колледжа, с вечно надменными глазами и вызывающей позой, который теперь с нескрываемым, оценивающим интересом наблюдал за Элисон — той самой девушкой, что когда-то была в баре с Нилом. Та, в свою очередь, уже висела на Сете, нагло и бесстыдно флиртуя, открыто касаясь его руки и смеясь слишком громко, а тот, красный от смущения и пары кружек крепкого глинтвейна, лишь глупо ухмылялся. В целом, было даже мило — эта картина праздника, эта видимость простого человеческого веселья. И одновременно невыносимо шумно и душно. Эндрю чувствовал, как привычная, знакомая до тошноты усталость накатывает тяжелой, давящей волной — она приглушала голоса и смех до ровного, назойливого гула где-то на периферии сознания, заставляя его внутренне сжиматься в комок. Он поднял взгляд и поймал глаза Нила через всю комнату — тот стоял, прислонившись к косяку двери на кухню, с полным, нетронутым бокалом в руке, и его лицо — раскрасневшееся от жары и, возможно, алкоголя, но с четкой тенью напряжения вокруг поджатых губ и на переносице — отражало ровно то же самое, что чувствовал и Эндрю: утомленную до предела перегруженность, желание сбежать, остаться одним, заглушить этот шум. Может, Эндрю просто хотел остаться с Нилом. Поэтому, как только Элисон с громким, победным кличем объявила о начале игры в «Правду или действие», решительно хлопнув ладонью по поверхности стола так, что задрожали бокалы, — Эндрю встал. Резко, без единого слова, без предупреждающего взгляда — просто поднялся с дивана, как будто его дернули за невидимую нить. Нил встретился с ним глазами через всю комнату — мгновенное, почти телепатическое понимание мелькнуло на его лице, — и кивнул, почти незаметно, едва заметным движением подбородка. И прежде чем кто-либо из гостей успел что-то сказать, предложить или просто понять, что происходит, он уже прошмыгнул мимо своих друзей — ловко, как тень, — к входной двери. Они оказались в подъезде и Нил почти побежал вниз по лестничным пролетам, его шаги гулко, тревожно отдавались в тишине, нарушая спокойствие дома. Эндрю шел следом, чтобы открыть дверь в свою квартиру, втолкнуть Нила внутрь и тут же захлопнуть ее за собой, повернув ключ с глухим, окончательным щелчком, намертво отсекая их от давящего шума и чужих, любопытных глаз. Он прислонился спиной к холодной твердой, неподатливой деревянной поверхности, чувствуя, как сердце колотится где-то глубоко в горле — громко, неровно, как после долгого бега. Нужно было включить отопление. Тишина обрушилась на них мгновенно — абсолютная, почти звенящая в ушах после оглушительного гама. Она была благословенной, как глоток ледяной воды в жару. Лишь сверху, этажом выше, сквозь бетонные перекрытия, все еще доносился приглушенный, но навязчивый гул вечеринки — обрывки беззаботного смеха, глухая, монотонная музыка, топот множества ног. — Господи, — выдохнул Нил, прислонившись спиной к прихожей тумбочке и всматриваясь в потолок. — Сверху каждый раз так шумно? Эндрю пожал плечами, не ответив — слова казались сейчас ненужными, лишними. Нил посмотрел не него немного дольше, чем нужно и увидел то, что ему и нужно было, после чего сократил расстояние между ними в пару шагов. Его руки уперлись в дверь по бокам от головы Эндрю, создавая тесный, замкнутый кокон, отсекающий путь к отступлению, к бегству. Сверху донесся новый, особенно громкий и раскатистый взрыв смеха, и Нил непроизвольно поморщился, как от физической боли. — Устал? — тихо, почти шепотом спросил Нил, выдыхая воздух, который пахнет сладким, пряным вином и мятной жвачкой; странное, возбуждающее сочетание. — Ужас как, — хрипло, сдавленно отвечает Эндрю, и его пальцы цепляются в мягкую шерсть свитера Нила. Он притянул его к себе резким, почти грубым движением, поймав в поцелуй — это был не вопрос, не просьба, а утверждение, притязание, акт захвата. Это был уже не тот осторожный, вопрошающий поцелуй с крыши — нет. Целый месяц Эндрю позволял себе медленно, тщательно исследовать, трогать, кусать, целовать и облизывать каждый сантиметр кожи Нила, изучать каждую его реакцию, каждый вздох, каждый стон. И теперь это было голодное, долгое, взаимное поглощение — яростное, отчаянное и необходимое, как первый глоток воздуха после долгого, мучительного удержания под водой. Эндрю развернул его, поменялся местами, прижав Нила к двери всем весом своего тела, чувствуя, как тот дрожит под его руками — мелкой, частой дрожью возбуждения и давно копившегося напряжения. Целую неделю без кожи Нила под его руками. Эндрю провел ладонью по его животу, чувствуя под тонкой тканью свитера четкий, напряженный мышечный рельеф, и засунул руку под свободный, податливый пояс его брюк, туда, где кожа была горячей и немного влажной. Нил резко, с глухим стоном вдохнул ему в губы, его бедра непроизвольно, предательски двинулись навстречу, ища большей близости, большего трения. Эндрю углубил поцелуй, усиливая давление, заставляя Нила выгибаться под ним, терять опору, а после потянул его за собой — спотыкаясь, как глупый, опьяненный желанием подросток, идя спиной вперед к заветной кровати, не разрывая ни на мгновение мучительного, сладкого контакта их губ и тел. Он перевернул Нила, почти роняя его на спину в груду скомканных, еще пахнущих стиральным порошком простыней. Нил распластался на ткани, подсвеченный мерцающим, холодным светом уличных фонарей — красивый, растрепанный, блестящий от слюны и пота, с глазами, полными желания. Эндрю уместил свои бедра по обе стороны от его ног и тяжело лег сверху, прижимаясь болезненно напряженным членом к его промежности через несколько слоев ткани — в нетерпеливом, отчаянном трении, в котором было гораздо больше животной жажды близости, подтверждения, соединения, чем в простом, техническом акте секса. Нил стонал под ним — тихо, прерывисто, почти неслышно, будто боялся, что даже эти звуки могут нарушить реальность происходящего. Его руки, сильные и цепкие, впились в спину Эндрю, сжимая ткань футболки в комок под пальцами, притягивая его ближе, не давая отдалиться ни на миллиметр. — Эндрю... эй, Эндрю... — зашипел Нил, его голос срывался на хрип, становился низким и влажным от желания. — Я скоро, дай мне, дай мне... — он зашипел громче, резче, когда Эндрю двинул бедрами особенно сильно, с нажимом, и его собственное дыхание перехватило от внезапного, почти болезненного удовольствия. — Чего ты хочешь, Нил? — спросил Эндрю, его дыхание было тяжелым, горячим, пар от него смешивался с паром от дыхания Нила в холодном воздухе комнаты. Он знал ответ, но ему нужно было услышать это — нужно было, чтобы Нил сказал это вслух, признался в своем желании. — Дай мне отсосать тебе, — выдохнул Нил приглушенным, влажным голосом прямо в его губы, так что Эндрю почувствовал каждую вибрацию. — Я так хочу отсосать тебе прямо сейчас, Эндрю, бля... Эндрю фыркнул от этого показного отчаяния — но это все еще сводило его с ума, вся эта жажда, направленная на него. Он приподнялся над телом Нила — тяжело дыша, не соприкасаясь больше ничем, хотя его собственные бедра предательски тряслись от напряжения, а в висках стучала кровь. Он перекатился на бок и встал с кровати, расстегивая слишком тесные, неудобные джинсы — пальцы плохо слушались, были влажными и дрожащими, но Эндрю справлялся. Он сел на край кровати, оставаясь в одних темных, простых трусах, и Нил сразу же, без малейшего промедления, сполз вниз, на колени перед ним на холодный пол, с глазами, полными благоговейного желания — темно-синими, огромными, не отрывающимися от него. Он провел губами по мягкой, нежной, чувствительной коже на внутренней стороне бедра Эндрю — медленно, почти невесомо, — потом всосал и укусил — нежно, но с явным обещанием, с намеком на то, что может быть иначе, — и делал это до тех пор, пока кожа не стала покрасневшей, возбужденной, горячей под его губами. Эндрю запустил руку в его волосы — темные, слегка влажные, — сжимая пряди в кулаке, чувствуя под пальцами тепло его кожи. — Нил, — сказал Эндрю тяжело, голос низкий, с хрипотцой, продирающей горло. — Ты же хотел мне отсосать, нет? Так сделай это. Нил ухмыльнулся ему — той новой, абсолютно бесстыдной, знающей ухмылкой, которую Эндрю уже выучил за этот месяц близости, но к которой все еще не мог полностью привыкнуть — она каждый раз обезоруживала, сносила крышу, — и быстрым, уверенным движением стянул с него белье, освобождая твердый, болезненно напряженный член, который тут же упруго выпрямился, касаясь живота. Нил не умел делать минет всего месяц назад — это была на самом деле совсем недавняя практика. Всего лишь третий раз, который Эндрю позволял ему это — позволял себе быть таким уязвимым. Поэтому он до сих пор не понимал, не мог осознать, как Нил был способен так быстро, так отчаянно, с такой жадностью научиться делать это так чертовски хорошо, так осознанно. Он облизывал нижнюю вену — четко, медленно, с наслаждением проходясь шершавым языком от самого шва мошонки до чувствительной, пульсирующей уретры, всасывая распухшую головку, истекающую солоноватым предэякулятом, так, будто это был самый изысканный десерт, приготовленный лично для него, единственный и неповторимый. Он наклонялся, беря глубже — не в горло, пока нет, но ровно до своего нынешнего предела, быстро выучив свои границы и пока не решаясь их переступать, двигаясь осторожно, но настойчиво. Нил втягивал щеки, создавая вакуум, двигал языком — быстрыми движениями, — и Эндрю был на грани, его сознание уплывало, мир сужался до точки соприкосновения, но Нил — нет, он был здесь, полностью, присутствуя в каждое мгновение, и поэтому Эндрю снова запустил руку в его волосы — не надавливая, не форсируя, не пытаясь контролировать, но просто привлекая внимание, замедляя, продлевая этот момент. — Нил, — хрипло, почти беззвучно бормотал Эндрю, и его пальцы, вцепившиеся в темные волосы, дрожали от сдерживаемого напряжения, от желания и необходимости хоть какого-то контроля. — Нил, потрогай себя. Покажи мне. Нил застонал вокруг его члена — низко, глубоко, вибрация этого звука отдалась эхом в каждом нервном окончании Эндрю — и лишь затем, будто очнувшись от транса, медленно, почти нерешительно опустил свободную руку на собственные штаны, будто только сейчас вспомнив о том, что у него самого есть до ужаса твердый, забытый в пылу страсти член. Нил сжимает себя через ткань брюк, начинает двигать головой отчаяннее, более прерывисто, его дыхание срывается на каждом движении, но Эндрю не жалуется. — Нил, — повторил он, и его голос сорвался на полуслове, стал ниже, гуще от желания. — Давай, расстегни ширинку, я хочу видеть... Нил оторвался от его члена с громким, влажным, неприличным хлопком и откинулся назад на коленях, его грудь тяжело, часто вздымалась, а на губах блестела слюна и его собственная смазка. — Эндрю, бля, — выдохнул он абсолютно разбитым, выебанным, лишенным всякой энергии голосом, но пальцы его уже послушно тянулись к ширинке, расстегивая ее дрожащими движениями. Он стянул брюки вместе с бельем до бедер, до колен, полностью открывая себя — возбужденного, влажного, отчаянного в своей наготе. Он откинулся назад с легким, почти инстинктивным прогибом в спине, выставляя себя на показ, и держась одной рукой за колено Эндрю для опоры, другой начал водить по своему члену — размазывая ладонью собственную, прозрачную смазку по вздувшейся головке, двигая рукой в том ритме, в котором это делал бы сам Эндрю — медленно, почти мучительно, с нажимом. Эндрю смотрел, завороженный, не в силах оторвать взгляд от того, как розовая, влажная головка появляется и скрывается в сжатом кулаке Нила, на нарастающие, влажные, неприличные звуки, заполняющие тишину комнаты. Блять, насколько вообще Нил может быть горячим? До какой степени он может сводить с ума? Эндрю не сдержал сдавленного, возмущенного полустона, и Нил сфокусировался на его лице — на его губах, на глазах, — продолжая двигать рукой еще несколько раз, после чего снова, с новым рвением, наклонился и упал ртом на его член. На этот раз — повезло Нилу или просто отчаяние и жажда придали ему смелости — он смог взять еще немного глубже, упирая головку Эндрю в напряженную, податливую стенку своего горла, и Эндрю уже не мог сдерживать звуки — низкие, хриплые, рваные стоны вырывались из его груди помимо воли. — Нил, Ни-ил, бля... — бормотал он, его пальцы впились в напряженные плечи Нила, оставляя на коже красные следы. Нил синхронизировал движение собственной руки с движениями рта и ускорился — его ладонь скользила по своему члену в такт работе губ, а вторая рука помогала у основания члена Эндрю, и Эндрю был готов сорваться, его тело напряглось как струна, каждый мускул был готов к разрядке. — Нил, Нил, я сейчас... — его голос был прерывистым, чужим. Нил приподнялся по его члену, оставив губы плотно сомкнутыми только вокруг распухшей, пульсирующей головки, а после сделал несколько длинных, жестких, идеально рассчитанных движений рукой по его длине — снизу вверх, с нажимом, — подводя его к самому краю, к той точке, где уже нет возврата. Эндрю кончил — с тихим, сдавленным рыком, рассыпаясь в его руках и на его губах, пока собственное тело билось от накатывающего волнами удовольствия. Нил застонал в ответ так, будто это он здесь был на грани — его собственные движения стали резкими, беспорядочными, лишенными всякого ритма, — но в итоге, когда Эндрю излил в его рот все, что мог, Нил оторвался — не проглатывая сразу — и посмотрел прямо Эндрю в глаза — темные, блестящие от влаги, полные немого вопроса и чего-то еще, что Эндрю только предстояло понять. Вот так, с приоткрытым ртом, со спермой на языке, сделав еще несколько последних, отчаянных, судорожных движений, Нил кончил в собственный кулак, его тело содрогнулось в коротком стоне, и лишь после этого он наконец сглотнул, сжавшись от спазма, от удовольствия. Нил нагло, с какой-то почти дерзкой простотой вытер липкую руку о свои же брошенные на полу брюки и упал лбом вперед, упираясь в бедро Эндрю, его дыхание было частым, горячим, обжигающим кожу. Эндрю провел по его голове — мягко, почти нежно, массируя виски круговыми движениями, и Нил потерся слегка колючей, уже прорастающей щетиной щекой о все еще исцелованное, гиперчувствительное бедро. — Нил, — позвал Эндрю, его голос был тихим, охрипшим от напряжения, почти шепотом. — Иди сюда. Нил поднял голову — его лицо было раскрасневшимся, размягченным блаженством, глаза влажными и сонными, — и кивнул, медленно, с трудом поднимаясь на нетвердых, ватных ногах, с усилием стягивая с себя окончательно испачканные, скомканные брюки. — Блин, — досадливо сказал Нил, и его голос звучал глухо, пропадающе. — Дашь мне свои штаны? Эндрю фыркнул в ответ — беззвучно, беззлобно, — но не ответил, лишь отодвинулся, давая ему место. Нил тяжело вздохнул и лег рядом с ним — не касаясь, сохраняя эту призрачную, но ощутимую дистанцию, но развернувшись всем телом лицом к нему, в то время как сам Эндрю откинулся на локти, все еще пытаясь отдышаться, поймать ритм, вернуть контроль над дрожащими руками и бешено колотящимся сердцем. Он смотрел на Нила — пристально, почти не моргая, впитывая каждую деталь. На его раскрасневшееся, покрытое легкой испариной лицо. На влажные, темные волосы, прилипшие ко лбу и вискам. На растянутый, деформированный воротник свитера, сдвинутый набок. На опухшие, красные, почти кровоточащие губы. И на глаза — особенно на глаза, которые сейчас были полны такой бездонной, обнаженной нежности, такого чистого, незащищенного чувства, что у Эндрю свело живот острой, грубой судорогой. Он думал, что наверное, именно это и есть... И в этот самый момент — как по заказу, как в самом банальном, слезливом ромкоме, который, Эндрю никогда бы не признался, что смотрит, — за окном, над темными, безликими крышами спальных домов, с протяжным, нарастающим шипением и оглушительным, разрывающим небо грохотом взорвались первые фейерверки. Они озарили комнату — на мгновение ослепительно-синей, холодной вспышкой, которая отбросила на стены резкие тени, затем — алой, горячей, как кровь, потом — золотой, слепящей, как само солнце. Где-то далеко, сквозь двойное стекло, слабо, но настойчиво пробивались приглушенные крики «Ура!», звон бокалов, радостный, беспечный смех — звуки другого мира, другого измерения. Нил посмотрел на него — его лицо в мерцающем, прерывистом свете фейерверков было удивленным, беззащитным и до физической боли красивым — несовершенной, живой, настоящей красотой, которая заставляла сердце сжиматься. Эндрю потянулся к нему — не думая, не анализируя, не взвешивая риски и последствия, — просто повинуясь глубинному порыву. Он притянул его к себе, чувствуя под пальцами тепло его кожи, влажность от пота, стук его сердца — частый, взволнованный, совпадающий с грохотом разрывов за окном и с собственным бешеным ритмом. — С Новым годом, Нил, — тихо, так, что почти было не слышно под оглушительный салют, сказал он ему прямо в губы, ощущая на них его улыбку — робкую, неуверенную, но настоящую.