Сквозь потолок

Месяц, прошедший после дня рождения Эндрю, тянулся странно и неровно, как растянутая резина, готовая в любой момент лопнуть от напряжения. Это было время густой, натянутой тишины, повисшей между ними тяжелым, почти осязаемым туманом — туманом, который поднялся после того вечера с тортом, после несказанных слов, что так и застыли в воздухе между ними, подобно музыкальному аккорду, висящему в тишине концертного зала и не находящему своего разрешения. Они все так же общались — даже больше, чем раньше, если считать общением эти осторожные, выверенные ритуалы. Нил по-прежнему регулярно приносил контейнеры с едой — они пахли чем-то по-домашнему уютным и часто одновременно слегка горелым, будто каждое блюдо было маленьким сражением, которое Нил то выигрывал, то проигрывал. Иногда Нил оставался на ужин, иногда нет, но, в любом случае, на следующий день, каждый раз Эндрю молча возвращал контейнеры чистыми, тщательно оттирая каждый уголок пластика, и этот обмен, эти совместные вечера, стали одними из многих тонких нитей, что теперь связывали их миры, сплетаясь в причудливую, хрупкую паутину. Что-то фундаментальное между ними сдвинулось, изменилось, но не проходило дальше — это витало в самом воздухе на лестничной клетке, в их квартирах, становилось ощутимым в этих красноречивых, затянувшихся паузах, в том, как их взгляды теперь встречались — на секунду, не дольше — и тут же отскакивали друг от друга, словно обожженные внезапной вспышкой тока, слишком сильной для их хрупкого равновесия. В этом же месяце потолок в квартире Эндрю был наконец-то починен. Сет оказался настоящим мастером своего дела, аккуратным и дотошным, так что от былых, безобразных пятен не осталось и следа — лишь ровная, матовая белизна, которая казалась теперь неестественной, чужеродной, слишком идеальной на фоне остальной, чуть обшарпанной квартиры. Хотя Эндрю по этим пятнам, всё же, не скучал, но их отсутствие словно стерло напоминание о том вечере, о том потопе, что стал для него и Нила первой точкой соприкосновения. Пол в квартире Нила заменили тоже, но лишь частично — бюджет ремонта был довольно жестко ограничен, да и менять все покрытие целиком не виделось ни практичным, ни разумным. В результате светлые, почти золотистые доски нового дерева резко, даже агрессивно контрастировали со старым, потемневшим от многих лет эксплуатации полом, впитавшим в себя следы бесчисленных чужих ног, пролитых жидкостей и истории всего дома. Это сочетание создавало на поверхности причудливую, лоскутную карту — визуальную метафору двух разных эпох, двух непохожих жизней, неожиданно встретившихся в одном тесном пространстве и пока не нашедших способа слиться в гармоничное целое. Как только последняя трещина была зашпаклевана до идеальной гладкости, как последняя полка была привинчена к стене с выверенной точностью, а инструменты убраны в ящики, они снова, словно по молчаливому сговору, отступили — каждый в свою собственную, глухую раковину, в свое приватное молчание. Казалось, они оба боялись нарушить едва наметившееся равновесие, которое сами же и установили в процессе, а теперь, когда предлог для близости исчез, они замерли в нерешительности, как два маятника, остановившиеся в мертвой точке, — и ни один из них не решался сделать первый шаг, чтобы снова привести механизм в движение. Эта пауза затянулась, превратившись в нескончаемую пытку ожидания. Поэтому, спустя еще неделю этого томительного, давящего напряжения, Эндрю внезапно и с абсолютной, кристальной ясностью понял, что с него хватит. Ему до тошноты надоело ходить вокруг да около, надоела эта удушающая невысказанность, что давила на него тяжелым, холодным камнем, не давая вздохнуть полной грудью. Он вернулся с очередной ночной смены, его кожа и волосы густо пропитались едким запахом табачного дыма и алкоголя, но он, вопреки усталости, не лег спать. Он просто сидел в полной темноте на самом краю кровати, неподвижный, прислушиваясь к тому, как его собственное сердце мерно и гулко отбивает секунды в звенящей тишине пустой квартиры. Он не сводил глаз с окна, за которым тьма постепенно начинала терять свою насыщенность, и ждал рассвета. Как только сверху, сквозь бетонную толщу, донесся первый, еще сонный топот — ритмичный, знакомый, практически родной звук шагов Нила, Эндрю поднялся. Без раздумий, почти на автомате, он вышел в подъезд и поднялся на этаж выше. Его кулак опустился на дверь сто третьей квартиры — не громко, но твердо, решительно. Дверь распахнулась и Нил стоял на пороге с влажными, темными волосами, на которых поблескивали капли воды — он явно уже не спал. Его глаза широко распахнулись от удивления, но в них не было испуга — лишь вопрос, долгожданный и тревожный одновременно. — Вместо пробежки, — произнес Эндрю, не здороваясь, не объясняясь, его голос прозвучал низко и немного хрипло от ночного напряжения. — Пойдем со мной. Нил моргнул, на его лице застыла растерянная тень, смешанная с внезапной настороженностью — будто он увидел нечто непредсказуемое и не был уверен, как на это реагировать. Но через мгновение он кивнул — коротко — и отступил вглубь прихожей, оставив дверь распахнутой, призывая Эндрю за собой немым жестом, словно сирена, чья песня звучала не в мелодии, а в самой возможности переступить этот порог. Эндрю, конечно, вошел. Он плюхнулся на стул — один из двух одинаковых, что он практически заставил купить Нила во время того ремонта, когда обнаружил, что Нил действительно ест, работает и спит на голом полу, — и устроился ждать, откинувшись на спинку и сложив руки на груди. Он давал Нилу время собраться — не только переодеться, но и внутренне подготовиться к тому, что будет дальше, хотя сам Эндрю не был до конца уверен, что именно это будет. Пока Нил исчез за дверью ванной, чтобы, видимо, досуха вытереть волосы и скинуть влажную футболку, Эндрю впервые за некоторое время позволил себе по-настоящему рассмотреть комнату — не мельком, а внимательно, изучающе. Квартира Нила все еще была сумбурной — вещи лежали не на своих местах, книги стояли вперемешку с одеждой, — но в этом хаосе уже проступали черты чего-то нового, обжитого, практически уютного. И Эндрю с странным, собственническим удовлетворением осознавал, что в этом есть и его заслуга — его упрямое, настойчивое влияние. На полу, прикрывая неровный, резкий переход между старым, потемневшим от времени деревом и новыми, светлыми досками, лежал мягкий, темный ковер — купленный по настоянию Эндрю. Матрас, больше не валявшийся прямо на полу, как брошенная тряпка, теперь стоял на самом простом деревянном каркасе кровати — еще одна маленькая победа Эндрю над абсолютным, почти философским бытовым нигилизмом Нила. В углу комнаты аккуратно стоял невысокий стеллаж с полками — тоже приобретенный после того, как Эндрю запретил Нилу брать его книги, если Нил хотел хранить их на полу. По комнате были расставлены — скорее, брошены — несколько фотографий в простых деревянных рамках. На одной — Дэн и Мэтт, запечатленные в момент беззаботного смеха на каком-то солнечном пикнике, их лица искажены гримасами счастья. На другой — кто-то еще, незнакомый Эндрю, чьи черты казались размытыми и далекими. Гирлянда с теплым, желтым, почти живым светом была небрежно, но с определенным изяществом наброшена на торец стеллажа, а на тумбочке у кровати, занимая почетное место, стояла уродливая, но до странности милая в своем уродстве статуэтка лисы — подарок от тех же друзей, памятный сувенир из другой жизни. Все это было расставлено хаотично, без всякого плана или стиля, но в этом был свой, особенный уют — неидеальный, живой, дышащий. Воздух в комнате пах еще не выветрившейся сыростью от недавнего ремонта, сладковатым ароматом древесины и чем-то неуловимым — чистотой, свежестью, горьковатым кофе и тихим, приглушенным одиночеством, которое все еще витало здесь, как легкий, невидимый глазу туман. Нил вернулся через несколько минут, одетый потеплее — в простую серую толстовку и те же выцветшие спортивные штаны, в которых он, казалось, жил. Волосы уже были почти сухими, лишь на концах поблескивали отдельные капли влаги. Эндрю мысленно отметил, что должен будет однажды заставить Нила обновить его удручающе скудный гардероб — но не сейчас. Сейчас Нил и так переживал настоящий кризис из-за всей этой купленной мебели, из-за внезапно появившегося уюта, который, видимо, пугал его своей новизной и неотвратимостью перемен. Эндрю, благосклонный, дал ему передышку. Нил молча смотрел на Эндрю — его взгляд был вопросительным, но в нем не было ни страха, ни сопротивления, лишь тихое, покорное ожидание. Эндрю в ответ просто кивнул — коротко, резко, без лишних слов — и повел его обратно в подъезд, но не вниз, к своей квартире, а наверх, к узкой, почти незаметной двери, за которой скрывалась чердачная лестница. Замок на люке был старым и ржавым, покрытым слоем пыли и паутины, но Эндрю взломал его еще в первую неделю своего проживания здесь — от скуки, от потребности знать, что есть еще хотя бы одно место, куда можно сбежать, когда стены квартиры начинали давить и душить. Он толкнул люк плечом, и тот с глухим, скрипучим сопротивлением поддался, открывая проход на плоскую, заброшенную крышу, залитую первыми лучами утреннего солнца. Воздух снаружи обжег легкие — он был холодным и острым, как лезвие только что заточенного ножа. Пахло остывшим за ночь асфальтом, далеким дымом из каких-то труб и чем-то незнакомым, неуловимым — свободой, может быть, или просто ее иллюзией. По периметру крыши тянулся невысокий бетонный парапет, по пояс Эндрю, испещренный трещинами и следами времени, и Эндрю, не колеблясь ни секунды, подошел к самому краю и уселся сверху, перекинув ноги в пустоту, в сторону еще пустынного в этот ранний час двора-колодца. — Хм, — пробормотал Нил, останавливаясь в шаге от него и опираясь локтями на грубый, холодный бетон, явно предпочитая землю под ногами рискованной позе Эндрю. — Я думал, ты боишься высоты. — Так и есть, — честно, без тени бравады ответил Эндрю, и его пальцы вцепились в шершавую, неровную поверхность парапета с такой силой, что суставы побелели, а под кожей проступили резкие тени. Дом был не такой уж высокий — всего семь этажей, — но когда Эндрю украдкой бросал взгляд вниз, его сердце сжималось в ледяных, неумолимых тисках животного, первобытного ужаса, а в животе вспыхивала холодная, тошная дрожь, сдавливая горло. Именно поэтому он был здесь — этот страх был его топливом, тем единственным ясным, физическим ощущением, которое перекрывало весь внутренний шум, все сомнения и терзания. И именно поэтому он смотрел не вниз, в пугающую бездну, а на Нила — его единственную точку отсчета в этом головокружительном, опьяняющем пространстве между небом и землей. Нил ожидаемо уже смотрел на него — его взгляд был пристальным, изучающим, бездонно-синим даже в утренних сумерках, и в нем читалась та самая тихая, ненасытная любознательность, что сводила Эндрю с ума с самого первого дня их знакомства — желание разгадать, понять, докопаться до самой сути. Эндрю понял, что не знает, с чего начать — все тщательно продуманные фразы, все слова, которые он перебирал и оттачивал в течение этой долгой, бессонной ночи, вдруг рассыпались в прах, превратились в ненужный, фальшивый хлам, бесполезный в свете наступающего утра. Поэтому он проигнорировал легкую, предательскую дрожь в своих руках, достал из кармана помятую пачку сигарет, вытащил одну длинными, чуть неуверенными пальцами, зажал ее губами и щелкнул зажигалкой — пламя колыхалось на внезапном порыве ветра, отражаясь в его глазах крошечными, трепещущими бликами. Он сделал первую, глубокую затяжку, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие, обжигает изнутри, приносит знакомое, практически успокаивающее жжение, а затем молча, будто машинально протянул сигарету Нилу — жест, одновременно являвшийся и предложением, и проверкой, и немым криком о помощи. Нил, не отводя от него пристального, изучающего взгляда, взял ее — его пальцы слегка, словно случайно коснулись пальцев Эндрю, и это мимолетное прикосновение оказалось на удивление обжигающим, словно искра, проскочившая между ними в холодном утреннем воздухе. Нил затянулся — неглубоко, быстро, с легким вздохом — и так же молча, почти торжественно вернул сигарету, медленно выпуская тонкую, прозрачную струйку дыма, которая растворилась в разреженном воздухе, смешавшись с их дыханием. Солнце начинало медленно подниматься из-за зубчатого горизонта — огромное, размытое, багрово-красное, словно раскаленный уголь, плавающий в зимней дымке. Небо над их головами постепенно, неспешно окрашивалось в нежные, акварельные тона — розовые, переходящие в персиковые, сиреневые, сливающиеся с лазурью, — и там, где редкие, перистые облака не закрывали чистую синеву, Эндрю видел ее точное, почти мистическое отражение в глазах Нила — того же яркого, бездонного, завораживающего цвета. — Я хочу, — вдруг начал Нил, и его голос прозвучал неожиданно громко, немного грубо, нарушая хрупкую, звенящую утреннюю тишину, — поехать в университет в следующем году. Сердце Эндрю екнуло — резко, болезненно, с внезапной и абсолютной физической ясностью, будто его ткнули острой, ледяной иглой прямо в грудную клетку, под самое сердце. Он инстинктивно, почти судорожно сжал губы, ощущая, как по спине медленно, неумолимо разливается ледяная волна парализующего страха. Конечно, конечно Нил хочет уйти. Это паршивый, убогий дом, первая, временная квартира, которая есть у Нила, а Нил — умный, действительно умный парень, способный и слишком живой, чтобы застрять здесь, в этом забытом богом месте, навсегда. Ему, конечно же, не нужен Эндрю — сломанный, застрявший в своем собственном болоте из апатии и прошлого. О чем, черт возьми, Эндрю вообще думал все это время? Какие глупые, наивные надежды он себе позволял? — Эндрю, — резко, отрывисто сказал Нил, и его ладонь с растопыренными, нервными пальцами возникла прямо перед его лицом, перекрывая обзор, заслоняя землю и колени Эндрю. — Эй, — продолжил Нил, и его голос стал на полтона мягче, но в нем зазвучала и стальная нотка, — посмотри на меня. Эндрю не хотел. Он хотел отвернуться от Нила, спрыгнуть с этого чертового парапета, убежать, запереться в своей безопасной квартире и никогда, никогда больше не вспоминать ни о каком Ниле Джостене. Но он был всего лишь слабым, слабым мужчиной, а Нил обладал над ним той самой властью — тихой, ненавязчивой, но абсолютной, — которую Эндрю никогда бы добровольно, сознательно никому не отдал. Нил ее и не забирал — он просто был рядом, тихо и настойчиво, день за днем, и привязывал Эндрю к себе маленькими, почти невесомыми, но невероятно прочными ниточками — своим прямым, честным взглядом, своей редкой, маленькой улыбкой, своим спокойствием перед Эндрю, — и вот теперь эти ниточки сплелись в плотную, неразрывную сеть, из которой не было выхода. И Эндрю, повинуясь не собственной воле, а какой-то другой, большей силе, медленно поднял глаза. Нил выглядел грустным. Вот что Эндрю увидел в первую очередь — не испуг, не безразличие, а именно грусть, легкую, едва заметную морщинку между бровями и что-то похожее на тихий, плохо скрываемый страх в уголках его приоткрытых губ. — Пойдем со мной, — протараторил Нил, и Эндрю застыл, полностью ошарашенный, его мозг на мгновение отказался обрабатывать эти слова, это предложение, этот немыслимый поворот. — Я знаю, я понимаю, все это звучит странно, нелепо, н-но... — Нил опустил руку, и она бессильно повисла в воздухе, словно он и сам не мог найти нужных, правильных слов, и уставился на свои потертые, в пыли кроссовки, будто ища на них ответы. — Но? — хрипло, с усилием переспросил Эндрю, и его собственный голос показался ему чужим, прокуренным и надтреснутым. — Ты бы мог, — выдохнул Нил, снова поднимая на него глаза, и в его взгляде теперь читалась не только грусть, но и какая-то отчаянная надежда. — Ты не обязан, конечно, я не имею права тебя просить, но ты бы легко справился с учебой, Эндрю. Я видел, как ты все схватываешь. Здесь тебя ничего не держит — только эти стены, а там... — он замолчал, смущенно, нервно покусывая губу, словно ища в этом жесте поддержку для непослушных слов. — Знаешь, я бы хотел снимать квартиру не одному. С соседом. И я просто подумал... вдруг. Вдруг ты... — Ага, — выдавил из себя Эндрю, с трудом отводя взгляд на линию горизонта, где солнце уже почти полностью вырвалось из-за силуэтов крыш, заливая мир яростным, слепящим золотом. — Я думал об универе какое-то время назад, но не хотел... Не хотел чего? — Додумал про себя Эндрю, и мысль эта прозвучала в его голове с такой горькой, едкой ясностью, что ему стало физически плохо. Не хотел пытаться стать нормальным? Вписаться в эту жалкую пародию на жизнь, которую от него ожидали? Пережить депрессию, пережить то, что он остался один — брошенный, ненужный, выброшенный за борт собственной семьи? Но он ведь не был обязан пытаться. Он никому ничего не был должен — особенно после всего, что он уже отдал, после той цены, что заплатил. Школа Аарона была строго медицинской — узкой, конкретной, как скальпель, — но вокруг, в том же городе, полно других университетов, других факультетов, где Эндрю мог бы попробовать найти себя. Когда Аарон осторожно, почти робко сказал ему об этом тогда, еще год назад, Эндрю резко, яростно отказался, выпалив в ответ, что это мечта Аарона, а не его, что их сделка — лишь способ вытащить Аарона из дерьма, а не счастливый билет в будущее для них обоих. Аарон — умный парень, — в ответ отказался продлевать их сделку, решив, видимо, что Эндрю заслуживает большего, чем быть вечным опекуном, вечной тенью чужой мечты. И когда сделка была завершена, Эндрю уехал — почти бежал, если быть честным, — в этот соседний, ничем не примечательный город, в эту бетонную, бездушную коробку, лишь бы оторваться, лишь бы доказать самому себе, что ему и не нужна была никакая сделка, никакое будущее, что он и так справится, выживет, как всегда выживал. И вот, спустя несколько пустых, серых месяцев, какой-то мальчик — нервный, странный, с руками в шрамах, который устроил потоп в его квартире, — зовет Эндрю за собой. Самое ужасное, самое необъяснимое — что Эндрю чувствует, как что-то глубоко внутри него, что-то давно уснувшее и забытое, с готовностью, почти с облегчением откликается на этот зов. Он покачал головой, ощущая, как мир плывет и качается под ним, неуверенный, сбитый с толку, не понимая, как все к этому пришло. Он здесь, на этой проклятой крыше, вообще-то, впервые собирался рассказать о своих чувствах — запутанных, сложных, пугающих, — а Нил со своим предложением пытается ввергнуть его в настоящий, полноценный экзистенциальный кризис. Гадина. Так не пойдет. Эндрю резко развернулся и спрыгнул с парапета, приземлившись рядом с Нилом на твердую поверхность крыши. Он встал прямо перед ним, боком встречая восходящее солнце, и уставился на него — в упор, не моргая, не отрываясь, впиваясь взглядом в его черты, будто пытаясь прочитать в них ответ на все незаданные вопросы. — Я позвал тебя сюда не для этого, — сказал Эндрю, его голос прозвучал низко и немного сдавленно. — О, — произнес Нил, и его брови сдвинулись в непонимании. — А что тогда? Эндрю не умел говорить — серьезно, слова были для него чертовски сложной, бессмысленной, искусственной структурой, просто набором звуков, которые кто-то когда-то произнес, а ты покорно повторяешь всю свою жизнь, наивно надеясь, что они что-то значат, что-то передают. Слова — это социальный конструкт, фикция, дешевая подделка под настоящее понимание. Нахуй социум. Эндрю рисковал — действительно рисковал всем, потому что Нил был интересным, смешным и добрым, красивым и умным, и он хотел его, хотел поцеловать, прикоснуться к нему, чувствовать его, и он не думал, что Нил не хочет того же, но это все равно был риск — его действие могло все разрушить, могло разрушить хрупкий предложенный план Нила насчет университета, могло разрушить эту все еще тонкую дружбу, если вдруг окажется, что Эндрю ошибся. Но, несмотря на это, Эндрю знал, что Нил всегда смотрит на него, как на что-то, знал, что Нил говорит с ним не так, как с другими, знал, что Нил считает его симпатичным. Так что да, Эндрю рисковал. Он сделал шаг вперед, закрывая оставшееся между ними расстояние, и поднял руки — медленно, давая Нилу время отпрянуть, оттолкнуть его. Но Нил замер, лишь его глаза стали еще шире, а дыхание замерло в груди. Эндрю мягко коснулся его щек, его висков, кончиками пальцев ощущая короткие, еще слегка влажные волоски на его затылке. Он наклонил и направил его лицо совсем чуть-чуть, сам приподнимаясь на носках, чтобы не заставлять Нила наклоняться, и поцеловал его. Не так, как хотел — пока нет — он просто не способен был сказать это словами, поэтому пытался показать. Это был мягкий, почти невесомый поцелуй — закрытые, сухие губы на закрытые, сухие губы. Просто касание. Просто намерение. Вопрос, застывший в пространстве между ними. Он поцеловал его и отстранился сразу же, потому что Нил выглядел абсолютно ошеломленным — его глаза были широко раскрыты, губы приоткрыты в безмолвном изумлении. Но прежде чем Эндрю успел отодвинуться, сделать хоть шаг назад, Нил инстинктивно рванулся вперед, его пальцы вцепились в рукав Эндрю, цепко, почти отчаянно, не давая ему уйти. — Так я тебе нравлюсь? — произнес Нил наконец, его голос прозвучал сдавленно, неуверенно. Он коснулся пальцами своих собственных губ, будто пытаясь ощутить то мимолетное прикосновение снова, запечатлеть его. Губы Эндрю покалывали, сердце бешено колотилось где-то в горле, но он все равно выдавил ответ, прячась за привычную маску: — Вовсе нет. Нил усмехнулся в ответ — коротко, беззвучно, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Тогда, может быть, если ты поцелуешь меня еще раз, я тебе понравлюсь? — спросил Нил, и в его голосе зазвучала легкая, почти озорная надежда. Эндрю прищурился, на мгновение подумав отказать — просто чтобы быть противоречивым. Но он не хотел отказываться — не мог даже помыслить об этом, не тогда, когда скулы Нила заливал яркий, предательский румянец, когда его губы были приоткрыты в немом, затаившем дыхание ожидании, а глаза смотрели только на его рот, не мигая, полные такого обнаженного, чистого, беззащитного желания, что у Эндрю перехватило дыхание — в который раз. Нил позвал его за собой — в университет, в другую жизнь, в будущее, которое пугало и манило одновременно. Нил был красивым — не сглаженной, идеальной красотой, а какой-то дикой, шероховатой, настоящей. Нил был умным — его ум работал быстро, остро, иногда пугающе проницательно. Нил был забавным — его улыбка, его неуклюжие шутки разбивали лед в душе Эндрю каждый чертов раз. Нил был его соседом — тем, кто ворвался в его жизнь с потопом и тихими шагами над головой. Нил был интереснее всех, кого он знал — сложный, загадочный, раненый и сильный, Эндрю был не способен ему отказать. Он был всего лишь мужчиной, в конце-то концов. Эндрю протянул руку снова — на этот раз движение было более уверенным, намеренным, лишенным прежней скованности, — и коснулся пальцами щеки Нила, проводя подушечкой большого пальца по его резко очерченной, высокой скуле, ощущая под кожей легкую дрожь. Нил замер — застыл, как олененок в свете фар, его глаза мгновенно закрылись, и он непроизвольно, почти бессознательно прижался к этому прикосновению, как котенок к теплой, безопасной ладони. Потом он медленно открыл глаза. В них не было и тени страха — только тихий, безмолвный вопрос, полный беззащитности и доверия. И тогда он сам сделал последний, решительный шаг — медленно, почти робко протянул руку, разжимая пальцы, вцепившиеся в рукав Эндрю, и коснулся его шеи. Его пальцы были прохладными от утреннего воздуха, но кожа под ними, на шее Эндрю, горела, как в лихорадке. — Можно? — тихо, полушепотом спросил Нил, и его взгляд беспокойно блуждал по лицу Эндрю, выискивая малейший признак отказа, тень сомнения или страха. Эндрю выдохнул — долго, медленно, чувствуя, как с этим выдохом из него уходит многолетнее напряжение, гнетущий страх и всепоглощающее одиночество, которые он носил на себе как панцирь. И тогда он произнес то единственное, что действительно хотел произнести: — Да. Он сам закрыл оставшееся между ними расстояние — не рывком, а плавно, неотвратимо, как луна надвигается на солнце во время затмения, как прилив следует за отливом, как Эндрю последует за Нилом. Поцелуй был коротким, несмелым в самом начале — всего лишь осторожное соприкосновение губ, робкое, вопросительное, больше похожее на пробу пера, на проверку границ дозволенного. Но уже в этой мимолетной связи ощущалось невысказанное обещание — чего-то нового, настоящего, долгожданного, того, что зрело между ними все эти недели молчаливого напряжения. Нил ответил на поцелуй — сначала неумело, почти неловко, но с трогательной, искренней старательностью, с полной доверчивостью повторяя движения Эндрю, и тогда Эндрю глубже погрузил пальцы в его волосы, притягивая его ближе, сокращая последние сантиметры между ними, впечатываясь в его губы сильнее, увереннее, теряя остатки осторожности в огне внезапно прорвавшегося желания. Нил на вкус был как сигареты и дешевый кофе — горьковатый, с привкусом пепла и чего-то химического, но до боли приятный, ставший за эти месяцы частью его собственной жизни. Нил на ощупь был как холодная кожа — от утреннего воздуха на крыше, — под которой бешено, учащенно, как у загнанного зверя, бился горячий, живой, почти неистовый пульс. Нил был беглецом, да, и он был тем, кто всегда уходит, не оставляя за собой следов, не способный усидеть на месте, но теперь он звал Эндрю за собой — не желая бросать, не желая оставлять позади. Эндрю целовал его сильнее, страстнее, прикусывая его нижнюю губу — нежно, но с внезапной злостью, — так что Нил ахнул от неожиданности и легкой боли, и его рот приоткрылся в немом удивлении, позволив Эндрю углубить поцелуй, переплести их языки — сначала неаккуратно, почти хаотично, а потом все горячее, жадно, с голодом, который копился в нем неделями вынужденного отдаления. И кто его вынудил? Эндрю сжимал в одной ладони руку Нила — чувствуя под пальцами тонкие кости запястья, хрупкость и силу одновременно, — а другой все глубже зарывался в его волосы, немного потянув, совсем слегка, вызывая тихое, очаровательное скуление из глубины горла Нила, которое Эндрю с наслаждением поглотил своим ртом. Они целовались, а солнце тем временем поднималось все выше над горизонтом, заливая их сплетенные фигуры багряными и золотыми тонами, окрашивая кожу в теплые, живые, сверхъестественные цвета. Воздуха на высоте было мало, его не хватало, голова кружилась от нехватки кислорода и переизбытка ощущений, но Эндрю не мог заставить себя остановиться, не мог заставить себя перестать хотеть Нила — его сложный, горько-сладкий вкус; его запах — смесь дешевого геля для душа, чистоты и чего-то неуловимо своего, уникального; звуки, которые он издавал — прерывистое дыхание, тихие стоны. Поэтому он целовал его снова и снова, пока легкие не стали гореть огнем, а губы не онемели и не распухли от непривычной, болезненной нежности, пока весь мир не сузился до точки соприкосновения их ртов, до жара двух тел на холодном бетоне, до восхода, который был свидетелем их немого договора. Они оторвались друг от друга лишь спустя время, которое невозможно было измерить обычными мерками — минуты растянулись в часы, часы — в годы, а годы — в целую вечность, прожитую в пространстве между их губами. Дыхание было сбитым, прерывистым, груди тяжело вздымались, наполняясь холодным утренним воздухом, который теперь казался невероятно свежим и пьянящим. Губы Нила были покрасневшими, влажными, слегка распухшими от давления, а между ними — между его ртом и ртом Эндрю — тянулась тонкая, блестящая, как паутина в лучах восходящего солнца, нить слюны, последняя физическая связь, которую никто из них не торопился разрывать. Нил не выглядел смущенным — ни капли, ни тени обычной для него нервозности или желания спрятаться. Лишь ошеломленным — глубоко, до самого основания своей сущности. Ослепленным — не солнцем, а тем, что только что произошло, той близостью, что пронеслась между ними. В его широко распахнутых глазах отражалось небо — розовое, золотое, синее — и что-то еще, что-то бесконечно большее. — Так все-таки, — выдохнул Нил, и его голос был хриплым, сорванным, запыхавшимся, но в нем, сквозь всю эту физическую разбитость, звенела чистая, безудержная победа, — я тебе нравлюсь. — Он повторил это снова, тише, но с тем же напором, как заклинание, произнесенное в священном трепете, как непреложный, фундаментальный факт мироздания, который больше не подлежал сомнению. Эндрю смотрел на него — не отрываясь, впитывая каждую деталь, каждый оттенок этого момента. На его распухшие, влажные губы, которые Эндрю только что чувствовал под собственным языком. На его сияющие глаза, в которых танцевали блики восхода и что-то неуловимое, что заставляло сердце Эндрю биться чаще. На все его лицо, озаренное утренними лучами и чем-то неизмеримо большим, чем просто солнечный свет — внутренним сиянием, облегчением, надеждой, может быть. На этот раз он не стал отрицать, не стал прятаться за привычный сарказм или защитную маску безразличия. Не стал отворачиваться — не от Нила. — Может быть, — наконец признал Эндрю.