Historiae Amatoriae Yokohamae

      В гостиной дома Лэнгдонов царил приглушенный свет и гул интеллектуальных бесед. Оливия Лэнгдон сидела в кресле у окна, наблюдая за гостями своего отца. Богато расшитое платье не могло скрыть её болезненной худобы. А канареечно-жёлтый цвет лишь выделял бледность кожи.       После двух лет, проведенных в постели из-за неудачного падения на льду, она всё ещё двигалась с осторожностью, словно боясь, что мир может снова её сломать.       Её родители были людьми прогрессивными, выступали за доступность образования для женщин и были противниками рабства во всех его проявлениях. Во что они категорически не верили, так это в сверхъестественное. Любые рассказы о призраках, медиумах или людях с «особыми дарами» они встречали с вежливой, но несгибаемой усмешкой, называя это шарлатанством для необразованных масс.       Именно поэтому появление в их доме Марка Твена было чистым недоразумением. Его пригласили как молодого, подающего надежды писателя с юга, автора нескольких едких сатирических памфлетов. Никто не знал, что под этим псевдонимом скрывается оперативник «Гильдии», а его истинная цель — сбор информации об одном из влиятельных гостей мистера Лэнгдона. Оливия заметила его сразу. Он выделялся, как сорняк в ухоженном розарии. Дорогой костюм сидел на нём слегка небрежно, в руке вместо чашки с чаем был стакан с виски, а во взгляде, которым он скользил по гостям, читалась скука и плохо скрываемая насмешка. Он был молод, но выглядел так, будто уже видел всё худшее, что есть в этом мире.       Их взгляды встретились. Он ухмыльнулся, чуть приподняв стакан в знак приветствия. Оливия смущенно опустила глаза, почувствовав, как щеки заливает румянец. Он был полной её противоположностью — шумный, грубоватый, слишком живой. Позже, когда гости начали расходиться, он подошел к ней.       — Не скучаете, мисс Лэнгдон? — его голос был с легкой южной хрипотцой.       — Я нахожу беседы об аболиционизме весьма увлекательными, мистер Твен, — вежливо ответила Оливия.       — О да, болтовня — это здорово, — он усмехнулся, отпивая виски. — Но пока они тут рассуждают о свободе, где-то в подворотне режут людей за пару долларов. Мир — забавное местечко, не находите?       Он говорил вещи, которые в её кругу были немыслимы. Он курил, не спрашивая разрешения, и Оливия была уверена, что слышала, как он тихо выругался себе под нос, когда какой-то джентльмен толкнул его. Он был всем тем, от чего ее оберегали всю жизнь. И это пугало и необъяснимо влекло. Беда случилась внезапно. Когда они с Марком стояли на балконе, в сад со стороны улицы ворвались несколько тёмных фигур. Люди в масках, вооруженные ножами. Их целью был тот самый гость, за которым наблюдал Марк.       Оливия замерла, её хрупкое тело сковал ледяной ужас, напомнивший о том самом падении на лёд. Всё, что она могла — это смотреть.       Но Марк изменился в одно мгновение. Скука и напускное безразличие слетели с его лица, сменившись холодной, хищной сосредоточенностью. Он оттеснил девушку назад.       Марк выхватил револьвер, его движения были быстрыми, но спокойными. И тут Оливия увидела невозможное. Из-за спины Марка выскользнули две маленькие фигурки. Крошечные, не больше ладони, человечки — один светловолосый, другой темноволосый. Оливия моргнула, уверенная, что это галлюцинация, порожденная страхом. Но они были реальны.       Марк поднял оружие, прицелился в темноту сада, где фигуры едва виднелись в тени. Расстояние было огромным — ни один стрелок не мог бы попасть с такой точности. Но Марк выстрелил. Пуля, словно ведомая невидимой силой, рассекла воздух и нашла цель: один из нападавших, у дальней ограды, рухнул без звука. Марк повторил действие. Второй выстрел — и ещё одна фигура упала, точно поражённая в сердце, несмотря на дымку и тени. Каждый выстрел был безупречен, словно куклы наделяли пули сверхъестественным чутьём, игнорируя расстояние, ветер и мрак.       Когда всё было кончено, человечки так же быстро исчезли, словно растворившись в воздухе. Марк обернулся к ней.       — Видели?       Оливия не могла говорить. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались ужас и изумление. Всё, во что она верила, во что верили её родители — весь её рациональный, упорядоченный мир рухнул в одну секунду. Шарлатанство. Фокусы. Но то, что она видела, не было фокусом. Это было реально. Этот грубый юноша обладал силой, которую нельзя было объяснить наукой.       Она сделала шаг назад, прижав руки к груди. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот пробьет ребра.       — Что… что ты такое? — прошептала она.       Марк Твен посмотрел на неё — напуганную, хрупкую, но не кричащую, не убегающую. В её глазах он увидел не только страх, но и отчаянное желание понять. И впервые за долгое время ему захотелось не острить, не насмехаться, а просто сказать правду.       — Я тот, кого ваш отец назвал бы шарлатаном, мисс Лэнгдон. Гекльберри Финн и Том Сойер мои маленькие друзья. И они так же реальны, как и мы с вами.       Он ожидал слёз, обморока, обвинений в сговоре с дьяволом. Но Оливия лишь смотрела на него, и её хрупкий мир медленно собирался заново, но уже по совершенно другим законам. Законам, в которых существовал Марк Твен и его невозможные, живые куклы.       Оливия хотела что-то сказать, но Марк вдруг шагнул ближе, его взгляд смягчился, но в нём вспыхнула дерзкая, почти хищная искра. Он наклонился, и его губы нашли её. Это был не просто поцелуй, а глубокий, жаркий французский поцелуй, с языком, который скользнул в её рот, смело и безудержно, оставляя её без дыхания. Оливия замерла, её тело напряглось, разум кричал о непристойности, но она не могла отстраниться. Его губы скользнули ниже, к её шее, где он, с лёгким нажимом, оставил тёмный засос — пылающий след, едва скрытый краем её воротника. Этот двойной жест — страстный поцелуй в губы и метка на шее — был не просто нарушением приличия, а откровенным вызовом всему её миру, её воспитанию, её чести.       Марк отстранился, его губы изогнулись в лукавой, почти мальчишеской ухмылке, но глаза оставались серьёзными.       — Простите, мисс Лэнгдон, — сказал он, но в его голосе не было ни капли раскаяния, только тёплое, насмешливое лукавство. — Иногда даже в театре нужен финал, от которого захватывает дух.       Он повернулся и пошёл прочь, его шаги гулко звучали на деревянном полу балкона, а запах виски и табака всё ещё витал в воздухе. Оливия осталась стоять, прижимая дрожащие пальцы к губам, всё ещё ощущая жар его поцелуя, и к шее, где кожа горела от засоса. Её разум разрывался между ужасом от увиденного сверхъестественного, возмущением от его наглости и странным, пугающим притяжением, которое она не могла отрицать. Этот человек ворвался в её жизнь, как буря, оставив её в смятении, с сердцем, бьющимся слишком быстро, и с метками, которые она не могла скрыть ни от себя, ни от своего стыда.       Она знала, что этот вечер изменил всё. Глядя в тёмный сад, где лежали тела нападавших, Оливия чувствовала, как её мир рушится, уступая место чему-то новому — пугающему, необъяснимому и неизбежному. И где-то в глубине души она понимала, что этот странный, невозможный человек ещё вернётся, чтобы переписать её историю заново.