Historiae Amatoriae Yokohamae

      За окнами мелькали прохожие, скрывающие себя в тени зонтов. Сильный ливень гремел тяжёлыми каплями по крыше. София лежала в своей комнате на втором этаже, укрытая пледом, и смотрела в окно. Каломель притупила боль, но не унесла её совсем. Мигрень пульсировала за висками тихим, настойчивым эхом.       — София, дорогая! — голос Элизабет донёсся снизу, полный нехарактерного волнения. — У нас гость!       София закрыла глаза. Очередной доктор? Или кто-то из друзей отца? Ей не хотелось никого видеть.       — Это мистер Готорн! — Элизабет ворвалась в комнату, её щёки пылали. — София, он красивее лорда Байрона! Ты должна спуститься!       София усмехнулась, не открывая глаз:       — Если он приходил один раз, то придёт и снова, Элизабет.       Но сестра не отступала, и София, вздохнув, всё же поднялась.       Натаниэль Готорн стоял в их гостиной. Его тёмный костюм, белый воротничок, проницательный взгляд — всё это создавало образ человека, несущего на плечах тяжкое бремя праведности.       Когда их глаза встретились, София почувствовала странное головокружение. Не от болезни, а от чего-то другого.       — Мисс Пибоди, — он поклонился с церемонной учтивостью. — Прошу прощения за беспокойство. Ваша сестра была так любезна пригласить меня обсудить некоторые богословские вопросы.       — Мистер Готорн, — София опустилась в кресло, чувствуя слабость в коленях. — Надеюсь, наш дом предоставит вам достаточно тихое место для размышлений о грехе и искуплении.       Визиты Натаниэля стали регулярными. Он приходил обсуждать с Элизабет вопросы литературы и веры, но его взгляд всё чаще задерживался на Софии.       София понимала природу его чувств раньше, чем он сам. Она видела, как он сжимает кулаки, когда она морщится от боли. Как отворачивается, когда она принимает очередную дозу опиума. Как молится, стоя у окна, думая, что она не видит.       — Почему вы приходите сюда, мистер Готорн? — спросила она однажды, когда они остались наедине в библиотеке.       — Я служу Господу и Гильдии, мисс Пибоди. Мой долг искоренять грех.       — А какой грех вы нашли в нашем доме?       Он повернулся к ней, и в его глазах было столько боли, что София перехватило дыхание.       — Грех моего собственного сердца, — тихо произнёс он. — Грех желания того, что не дано мне иметь. Грех думать о чистой душе с чувствами, которые оскверняют её самим своим существованием.       София встала, подошла к нему, хотя каждый шаг давался с трудом.       — Мистер Готорн… в любви нет греха.       — Есть, — он отступил, словно её прикосновение могло обжечь. — Когда ты недостоин предмета своей любви. Мои руки по локоть в крови, но я не жалею об этом, потому что я несу справедливость. Ваша душа безгрешна, мисс Пибоди и я не позволю своей тьме коснуться вашего света.       София смирилась с его решением. Она понимала Натаниэля лучше, чем он сам себя. Он приходил каждую неделю. Читал ей вслух священные тексты, когда мигрени были особенно сильны. Молился за её здоровье в церкви. Присылал книги и цветы. Но никогда не прикасался. Никогда не говорил о чувствах. София принимала это служение с благодарностью и собственной тихой болью. Она полюбила этого сурового, непреклонного человека, который считал себя недостойным даже произнести слова любви.

***

      Натаниэль стоял в саду Пибоди и смотрел на её окно. Свет свечи мерцал за занавеской. Она не спала, вероятно, мигрень снова не давала покоя. Он сжал кулаки, чувствуя собственную беспомощность.       Затем поднял глаза к небу.       Звёзды. Холодные, далёкие, прекрасные. Недостижимые.       И он понял. София подобна звезде на этом ночном небосклоне.       Он может смотреть на неё, восхищаться её светом, находить утешение в её существовании. Но он никогда не сможет прикоснуться к ней.       Звезду можно любить. Можно посвящать ей стихи, молиться на неё, использовать как ориентир в темноте. Но нельзя обнять. Нельзя согреть. Нельзя сделать своей. Звезда существует в своём собственном измерении: холодном, безвоздушном, недоступном для таких, как он. Он грешный, запятнанный кровью человек.       — И если я попытаюсь дотянуться до звезды, я не притяну её к земле. Я лишь оскверняю её своей тенью. Поэтому я остаюсь здесь, внизу, и смотрю вверх. Храню в сердце её образ. Позволяю её свету направлять меня в моей тьме. София… моя путеводная звезда. Далёкая. Прекрасная. Вечная. И навсегда недостижимая.