Осколок Вечности: Сияние Моря

      Следующее утро Сиэля началось ничуть не спокойнее предыдущего, если не сказать, что веселья в нём было ещё больше — в самом саркастическом смысле этого слова. Открыв глаза, он увидел, как дверь его каюты буквально распахнулась с треском, впуская запыхавшегося и влажного от пота толстяка. Это был боцман — кажется, Доска, если память его не подводила. С порога громогласный голос встревоженного мужчины заполнил тесное пространство: — Черт бы меня побрал! Там юнга — этот мелкий Джек — наверху на грот-мачте засел! Обратно лезть и слышать не хочет, страху натерпелся... И... — выговорить всё до конца ему не позволил собственный кашель, громкий, хриплый, почти рвущийся из глубин лёгких.       Сиэль растерянно приподнялся в своём гамаке, на автомате потянувшись поправить сползший воротник рубашки. Он был не до конца проснувшимся и всё ещё чувствовал неприятную тяжесть сна, который смазал его способность разложить происходящее по полочкам сразу. Однако бровь всё же взлетела вверх с долей раздражённого скепсиса. — И как это ко мне относится? С каких пор моя обязанность — сталкивать с высоты перепуганных мальчишек? — взгляд врача лениво скользнул в сторону иллюминатора, где белый свет зловеще резал глаза. — Первая вахта вообще-то только через час должна начаться, если я ничего не путаю...       Доска шумно выдохнул через нос, словно уже готов был бросить это обсуждение к чертям. Его раздражение стремительно нарастало, как волна перед штормом. — Он поцарапался, чёрт тебя возьми! Теперь понимаешь, почему ты тут нужен? — Сдавленный кашель боцмана оборвался резким криком: — Айда на палубу мигом!       Сиэль молча смотрел на него, позволяя себе несколько драгоценных мгновений прокручивать ситуацию в голове. Каждый раз он иронично сетовал на судьбу, которая снова и снова вставляет палки в колёса его единственным маленьким радостям — а именно шансу хоть ненадолго выспаться. Это уже наглость, когда его дергают из-за чего-то тривиального и бессмысленного. Но не дав себя обмануть первому раздражению, он напоминал себе: работать надо. Игнорировать беспорядок на корабле чревато неприятностями. Любой повышенный голос или неверное движение могли стоить ему слишком дорого — как минимум чистка гальюна, а в худшем случае — его бросят за борт.       Тяжело выдохнув, он с видимой для присутствующего апатией начал натягивать сапоги на ноги. Свет нестерпимо резал глаза, а глухие удары начинают гулко отдавать где-то внутри головы. — Ладно, сейчас приду.       Боцман коротко кивнул и тут же развернулся в сторону двери. Его шаркающая походка быстро затихала где-то вдали коридора, но вместе с этим оставила неприятные смоляные следы запаха перегара от рома и липкого мужского пота. Тяжёлый воздух этой каюты никак не способствовал пробуждению. Да и сама атмосфера корабля словно кричала о том, что здесь ничто не может располагать к благодушию. Даже утро.       Снова собрав свою волю в кулак, Сиэль натянул рубашку на плечи и кое-как застегнул её лишь наполовину — дальше заниматься этим уже казалось напрасным: духота проникала даже сюда. Проклиная собственную жизнь, он вышел из маятниковой тьмы узких коридоров на залитую солнцем палубу. Горячий летний воздух обрушился на него тяжёлой волной, заставляя мгновенно промокнуть позвоночник от свалившейся духоты.       Выходя на палубу, Сиэль столкнулся с абсурдной, почти трагикомической сценой. Подросток лет четырнадцати цеплялся за канат на высоте, с глазами, полными ужаса, весь дрожа и явно мокрый то ли от пота, то ли от страха. Чтобы рассмотреть это подробнее, пришлось закинуть голову вверх. Бедняга явно боялся врача больше, чем собственной неустойчивой позиции. Трогательно, конечно, но лучше бы тот беспокоился о том, чтобы не сорваться вниз – мазь тут уже не поможет.       Внизу стоял Доска. Вид у него был такой, словно он ожидал, что юноша послушает команды и слезет. — Джек, давай спускайся! Капитан увидит – головы не сносишь!       Сиэль подошёл ближе и оценивающе посмотрел вверх. Никакого желания карабкаться к мальчишке у него не было – если тот со страха сорвётся, останется только подбирать последствия. Повысив голос, но не доходя до крика, врач заметил: — Джек, спускайся. Это всего лишь царапина, займёт три минуты.       Реакция подростка была ожидаемой – бешено мотая головой и сильнее цепляясь за канат, он упрямо оставался на месте. Ну и дурак.              Рядом стоявший боцман тихонько хмыкнул в усы: — Док, он тебя боится, — заметил он со смешком, — может, попробуешь изменить выражение лица?       Каким бы удачным ни был этот юмор, Сиэль его полностью проигнорировал. Юмор здесь был неуместен: если он не выполнит свою работу должным образом, его ждёт наказание — перспектива чистить гальюн никак не вдохновляла. Брезгливое воспоминание заставило его передёрнуться. Эту ситуацию нужно было решить максимально быстро.       Вдохнув поглубже, Сиэль снова обратился к висевшему: — Царапины – это ерунда. Вот если свалишься и шею сломаешь, тут я уже ничем помочь не смогу. Уж не говоря о том, что тебе самому жизнь-то не наскучила?       Мальчишка наконец осмелился выкрикнуть с высоты: — Вы мне руку отрежете! Я видел! Все так делают!       Вздохнув, Сиэль даже закатил глаза. Бояться лечения из-за прошлых "чудовищных" хирургов было так типично... Те наворотили дел, а ему теперь расхлёбывать всю эту кашу. Терпение врача грозило вот-вот закончиться.       И тут раздался голос капитана Смерча – мягкий, но с ясной ноткой угрозы: — Джек, док говорит правду. Спускайся немедленно. А не спустишься – двойная вахта в подарок. Не захочешь сам – вынужу.       Добавив к словам долю недвусмысленной суровости, капитан теперь смотрел исключительно на врача – даже взгляд его был насмешливым.       Джек медленно начал сползать вниз по канату, но лицо его выдавало желание провалиться сквозь землю. Страх перед хирургом был ещё сильнее страха высоты. Что ж, закономерный результат прошлого опыта идёт рука об руку с безрассудством мальчишки. — Спасибо за помощь, но я бы справился сам. Разве у вас дел нет? – сухо заметил Сиэль капитану.       Тот лишь улыбнулся. — Может быть. Но честно? Ты сам бы не справился. Учту на будущее. — тон голоса приобрёл деловые нотки. — После перевязки зайди ко мне.       Когда Сиэль оглянулся назад, он заметил – боцман уже исчез так же внезапно, как появился. Джек же всё-таки спустился окончательно вниз и теперь метался взглядом между врачом и капитаном, явно решая для себя вопрос: кто из них страшнее? Сиэлю это надоело. Он резко схватил подростка за запястье: — Идём.       Прежде чем Сиэль успел произнести и звук, парень сорвался с места — короткий, неистовый рывок, будто кто-то внезапно отпустил его за ниточку. Он разогнался по палубе и в одно мгновение исчез — бросок за борт, всплеск, крик, который сразу же уткнулся в соль и не успел сформироваться.       На корабле повисла невероятная, гнетущая тишина: как будто само море затаило дыхание, а полотнища парусов на миг перестали шуршать. Всё вокруг будто для Сиэля — и от этого тишина казалась не просто отсутствием звука, а плотной материей, давившей на грудь.       Сиэль застыл, будто врос в палубу. Рот его остался приоткрытым, там же застрял привкус металла и старого рома — смесь, которая внезапно превратилась в горькую память. В голове хлопками лупила одна-единственная мысль: что за чертовщина только что произошла? Юнец — добровольно? — прыгнул в воду? Из-за страха? Из-за стыда? Он так и не успел увидеть, что именно движет тем молодым телом, исчезающим в синеве: ужас перед болью перевязки, с которым нельзя было жить, или какая-то иная, отчаянная решимость.       Мысль о том, что этот парень предпочёл утонуть, чтобы избежать минуты боли — унижения или чего-то более страшного, — не укладывалась у Сиэля в голове. Каждая клетка его сопротивлялась этой логике: перед ним мелькнул образ юности, бесконечного числа дней, которые Джек мог бы прожить; нерастраченные шансы, неловких радости, глупые ошибки и долгая, сложная дорога к чему-то, что зовётся жизнью. И вот эта дорога прервана в одно движение — прыжок.       Глаза Сиэля искали в воде черты того, кто ушёл: всплески, переворачивающиеся пляшущие блики, тёмное пятно на поверхности — и всё казалось крошечным, ускользающим. Запах чьих-то сигар смешивался с солью и становился чем-то невыносимо живым, напоминая, что здесь, на этом корабле, жизнь и смерть соседствуют часто и близко.       Внутри промелькнула ещё одна, почти безумная мысль — примет ли Посейдон такое подношение? Сиэль ловил себя на том, что в голове, в тех сумеречных уголках, где прячутся старые суеверия и страхи, мерцала древняя картина: море как голодный бог, принимающий жертвы, и человек, бросающийся в его объятия, чтобы уйти от собственного страха. Звучало нелепо и одновременно было пугающе вероятно: когда вокруг столько неизведанного и дикого, легко поверить, что стихия почему-то выбирает сама.       Однако тут же в груди вспыхнуло что-то большее, чем философские догадки — злость, холодная и острая. Сиэль почувствовал её, как жгучее прикосновение на коже: почему он не остановил вовремя? Почему не удержал? Почему позволил страху этого человека одержать над ним верх? Перед внутренним взглядом вставал образ мальчишеского бесстрашия и одновременно — уязвимости; и оттого злость была не только на юнца, но и на себя, на обстоятельства, на весь этот мир, где люди, казалось, выбирают самый лёгкий путь для бегства. Трусость.       Он стоял, чувствуя, как руки его дрожат, а сердце стучит высоко и пусто. В голове — расплывчатая, горькая уверенность: это ещё не конец.       Лёгкий свист Смерча выдёргивает Сиэля из ступора. — Что ж, перевязка завершена. Жаль парнишку, подавал надежды. Но что поделаешь? Сам прыгнул, — говорит капитан будничным тоном, подходя к борту и бросая взгляд вниз. — Кстати, плавать он вроде не умел.       Сиэль моргнул, будто пытаясь вернуть себе способность мыслить. Слова капитана прозвучали спокойно, почти равнодушно, и от этого пробрали сильнее, чем если бы он закричал. Вердикт богов Олимпа явно оказался не в его пользу сегодня — всё происходящее казалось слишком неправдоподобным, слишком жестоким.       Он медленно перевёл взгляд на гладь моря. Поверхность воды — ровная, безмятежная, спокойная — не выдавала ни единого признака того, что секунду назад здесь погиб человек. Никаких пузырей, никаких криков, ни даже следа — словно сама стихия жадно проглотила мальчишку, не оставив миру ни малейшего доказательства его существования. Посейдон, похоже, не раздумывал: принял жертву мгновенно. Или, может быть, отдал её своим созданиям — стае прожорливых существ внизу, что давно привыкли к человеческому мясу. Кто знает?       Сиэль чувствовал, как по позвоночнику медленно ползёт холод, хотя солнце палило безжалостно. Море оставалось безмолвным. Где-то глубоко внутри поднималось нечто, похожее на отвращение: не к стихии, не к случившемуся, а к той безразличной невозмутимости, с которой капитан наблюдал за всем этим. — Конечно, печально, но что сделано, то сделано, — ровно продолжил Смерч и махнул рукой в сторону своей каюты. Приказной тон не оставлял места для возражений. — А теперь ко мне. Ты уже свободен.       И в этом спокойствии была своя, почти демоническая красота. Сиэлю на миг показалось, что перед ним не человек, а сам Аид, равнодушно наблюдающий, как души спускаются в его царство. Никаких эмоций, только холодная, всепоглощающая неизбежность. Он словно взвешивал душу юнца на ладони, решая, куда тому путь — в Элизиум, Тартар или в безымянные поля Асфоделя. И Сиэль был уверен: Джека ждёт последнее. Без света, без памяти, без следа.       От этой мысли по спине побежали мурашки. Как можно быть таким спокойным, видя смерть? Как можно смотреть в бездну и не моргнуть? Для капитана это, вероятно, и впрямь была мелочь — всего лишь очередная потеря, как если бы шторм сдул за борт ненужную верёвку.       Капитан уверенно направляется в кормовую часть корабля, словно не видел человеческой смерти, а просто наступил на муравья. Этот хладнокровный подход заставил мурашки пробежать по спине, а лицо побледнеть: возможно, для этого человека такое действительно было всего лишь мелочью.       Ещё один взгляд на морскую гладь — и Сиэлю не остаётся ничего другого, как последовать за капитаном. Отказаться он не может. Даже если перспектива попасть в каюту Смерча его совершенно не прельщает. Предчувствия шепчут об опасности: отчитают ли его? Лишат части добычи? Накажут унижением перед всей командой? Или же просто выбросят за борт с обыденной жестокостью пиратов? Мысли роились в голове беспорядочным потоком.       Сиэль хотел бежать — прочь, как можно дальше от этого проклятого богами Олимпа, где царят пьянство, грязь и жестокость, а люди живут по законам зверей. Всё на этом корабле казалось ему искажённым отражением человеческой сути: то, что когда-то могло называться честью, превратилось в пустое бахвальство; дружба — в пьяную компанию; жизнь — в дешевую монету, которую легко проиграть в кости. «Скопище отбросов и пьянчуг» — других слов для описания этой плавучей тюрьмы он не находил. А сам корабль... старая, трещащая «Ласточка», с дырами в бортах, с парусами, давно потерявшими цвет, напоминала не судно, а живое существо, из последних сил карабкающееся по волнам.       Смерть бродила по палубе так же свободно, как ветер, — никого это уже не удивляло. Один упал за борт — другой занял его место. Безымянные, взаимозаменяемые, как гвозди в трюме. Сиэль чувствовал себя чужим, ненужным, лишним в этой хаотичной системе, где вместо сердец у всех — солёная вода и горький дым.       Но как сбежать? Куда? Вокруг — лишь бесконечная водная пустыня, и любая попытка бегства обернётся смертью. Он понимал это, и всё равно мысль о побеге не покидала его. Мозг, словно измученное животное, возвращался к ней снова и снова, лихорадочно перебирая варианты. Может, дождаться стоянки? Может, найти лодку, спрятаться в трюме, спрыгнуть ночью? Всё это звучало безумно, но ещё безумнее казалось просто оставаться здесь, среди тех, кто смеётся над смертью и называет это жизнью.       С этими мрачными мыслями Сиэль шагал по коридору, словно намеренно растягивая каждое движение. С новыми шагами внутри крепло чувство, что он идёт не в каюту, а к судилищу.       Он думал о чём угодно, лишь бы не о том, что ждёт впереди. Считал шаги, следил за бликами света, скользящими по стенам, запоминал узор на деревянных панелях — всё, чтобы отвлечься, оттянуть момент. Паника не имела права на существование. В мире, где слабость наказывалась мгновенно, самообладание было единственным оружием, единственным щитом.       Он знал: стоит дрогнуть — и его сомнут. Стоит показать страх — и запах крови почувствуют мгновенно. Поэтому Сиэль дышал ровно, шагал уверенно, держал спину прямо, хотя внутри всё было сжато, как пружина. Паника — это поражение. А проигрывать он не собирался.       Наконец Смерч останавливается у двери каюты, плавно её открывает и с показной любезностью жестом приглашает Сиэля вперёд с приятной улыбкой на лице. Та была сладкой до тошноты. — Прошу, иди первым. У меня есть небольшое дело, я ненадолго, — слегка театрально указывает капитан внутрь.       Сиэль избегает лишних эмоций, скользнув взглядом по фигуре Смерча перед тем, как сделать шаг внутрь. Дверь за его спиной хлопнула мягко и едва слышно.       От этого человека лучше было держаться подальше. Сиэлю хотелось жить, а не украшать собой трапезу акул за бортом. Его подчеркнутая вежливость и спокойствие как раз и вызывали напряжение. Разве нормальный человек может столь безмятежно наблюдать за чужой смертью, а потом улыбкой предлагать пройти в свою каюту? Честно говоря, Сиэль чувствовал себя так, словно шагал на эшафот. Или это просто его привычка видеть угрозу там, где её нет, особенно когда он не мог контролировать ситуацию.       Однако мысль взглянуть на капитанское убранство была слишком соблазнительной. Такой шанс выпадает нечасто, а любопытство, как всегда, брало верх.       Первое, что бросалось в глаза, — это стол. По всей его поверхности будто ураган пронёсся: карты с густыми зигзагами маршрутов, записки резким, словно вырезанным ножом почерком, чернильницы, одна из которых перевёрнута; тёмные пятна на дереве — засохшие, подозрительные. Среди этого беспорядка угадывался единственный неорганизованный уголок в строгой каюте.       Всё остальное воплощало порядок. Угловой сундук крепко закрыт, латунный замок так тщательно натёрт, что блеск слепил глаза. Ящики идеально подогнаны друг под друга — казалось, корабль сам держит их в хватке из стали. Гамак подвешен надёжно; из удобств — разве что плотное одеяло. Весь интерьер будто подчёркивал: никаких лишних деталей, ни одной верёвки или тряпки не на месте. Даже сапоги у стены стояли так ровно, словно были поставлены под линейку.       Книжные полки притягивали взгляд больше остального. Каждая книга стояла на своём месте, их расположение излучало привычку к строгой логике. Здесь не было хаотичных нагромождений — всё выглядело предельно функционально. Сиэль подошёл ближе: возможно, содержимое этих книг расскажет больше о самом капитане.       Верхняя полка была посвящена навигации: старые фолианты с картами и таблицами звёздного неба уживались с плотной астрономической литературой и трактатами о течениях и ветрах. Даже несколько книг на латыни — их торопливые заголовки отдавали строгостью и непреклонностью. Увидев это, Сиэль невольно вспомнил рассказы матери о звёздах — у неё это получалось куда интереснее сухих текстов. Ветры и течения тогда казались ему бессмысленными, но жизнь, как обычно, внесла свои корректировки. Он тихо фыркнул под нос: кому-нибудь ещё месяц назад пришло бы в голову предсказать звёздами его похищение пиратами?       Чуть ниже старая медицинская литература: анатомия тела — знания далеко не случайные для пирата. Толстые книги со следами пальцев на уголках страниц с трудом помещались на своей полке. Возможно, их сюда принесли не из любви к медицине, а ради холодного интереса — знать, где скрыты слабости человеческого тела.       Среди всего этого массива особенно выделялся обветшалый том о лекарственных травах: пожелтевшие страницы ещё могли бы послужить добрую службу, но книга выглядела совершенно нетронутой. Сиэлю вдруг захотелось попросить её у капитана. А почему бы и нет? Ему она принесёт больше пользы.       Следующая полка оформлена под историю: Геродот и Тит Ливий соседствовали с хрониками морских кампаний последних лет. Книги стояли выстроенными по хронологии — от античности до современных баталий.       Нижняя полка оказалась самой неожиданной: здесь лежали религиозные и философские трактаты, стихи и эпосы. Библия на нескольких языках соседствовала с «Божественной комедией», «Песнью о Роланде» и сочинениями Шекспира. Эта часть выглядела менее строгой; вероятно, она отражала личные увлечения капитана, а не служила практической цели. Но даже здесь ничего не выдавало беспорядка: толщины томов плавно переходили одна в другую.       Все это выстраивалось в некую структуру: от науки и практики — к философии и человеческим слабостям. Словно капитан считал разум и знание высшим приоритетом, оставляя вопросы духа на потом.       Убедившись в тишине и не услышав ничего подозрительного, Сиэль все же достал книгу о травах и растениях. Интерес взял верх, и он уже не мог сопротивляться искушению узнать что-то новое.       Он раскрыл книгу где-то посередине, взгляд скользнул по строкам. Солерос. Его свойства, места произрастания и способы применения. Растение, которое, безусловно, пригодилось бы, вот только добыть его не так просто.       Глубоко выдохнув, Сиэль подумал, что эта книга действительно ему необходима. Возможно, стоит позже попросить капитана отдать ее, раз уж она просто лежит без дела. Для него это полезнее, зная даже почти всё о травах, лишние знания никогда не повредят.       Но всё меняется в одно мгновение: в коридоре раздаются неторопливые шаги. Сиэль вздрагивает и начинает поспешно прятать книгу на место. В спешке из нее что-то выпадает. Пара листков, на которых красуются заметки с краем фразы — «Осколок Вечности». Он возвращает их назад и вставляет книгу на полку, стремительно отскакивая с виноватой настороженностью.       Приняв нейтральную позу в центре каюты, он делает вид, что бездумно разглядывает обстановку вокруг.       Капитан входит чуть погодя, закрывая за собой дверь: — Извини за задержку, Дьявол. Образовалась небольшая трудность, но всё уже улажено.       В руках он несёт простую деревянную коробочку. Склонив взгляд на нее, Сиэль замечает лёгкую ухмылку капитана. — Бери. Маленький презент за твою предыдущую работу, — он слегка подталкивает коробочку ближе. — Хоть кому-то будет толк.       Слегка приподняв бровь, Сиэль берёт коробку и открывает её. Кожаные перчатки — короткие, но вполне подойдут для работы в лазарете. То, что ему действительно необходимо. — Спасибо, — произносит он, надевая одну из перчаток. Она сидит идеально. — Но почему?       Капитан отвечает с лёгкой усмешкой: — Я заметил, как тебе неприятно работать с чужой плотью голыми руками.       Будто угадав его мысли, капитан достаёт старые потрёпанные временем бумаги с пожелтевшими страницами: — Вот кое-что, что может тебя заинтересовать. Знаешь, что это?       Сиэль инстинктивно подается вперёд, чтобы получше рассмотреть содержимое. Старые записи могли нести ценные знания — быть может, даже связанные с медициной?       Усмешка капитана становится ещё шире. Он перебрасывает документы через стол поближе к собеседнику: — Хочешь их?       Сиэль замирает, не скрывая изумления. Его взгляд то падает на бумаги, то снова поднимается к капитану: — Откуда они у вас?       Тот лишь отмахивается на его вопрос: — Записи из Александрии? Да как-то случайно попались.       Удивление Сиэля вскоре сменяется осторожностью. Все эти слова о случайности звучат искусно, но он слишком умен для того, чтобы поверить им. Вопрос напрашивается сам собой: — А что вам нужно взамен?       Капитан не скрывает своей довольной усмешки: — Всего лишь твою верность. Ты остаёшься с командой до конца плавания. Если мы переживём его, я гарантирую тебе хорошие условия проживания и чистый лазарет.       Сиэль слегка склоняет голову набок, оценивая предложение. Неужели всё так просто? Ловушка? Он недоверчив, но у него уже зреет план на будущее: воспользоваться ситуацией. На суше ему предоставят необходимое, а дальше — удачный момент для побега обязательно найдётся. — Я согласен... если хорошие условия включают нормальную еду тоже. Питаться отходами я точно не собираюсь.       Тихий, бархатистый смех наполнил простор каюты, словно насмешка, разлившаяся в воздухе. Казалось, Смерч не просто развеселился — во взгляде читалась искренняя услада от происходящего, будто сцена перед ним специально разыгрывалась для его удовольствия. — Штурман уже поспешил рапортовать, что ты, находясь в кают-компании, выражаешь своё крайнее недовольство кулинарными изысками настолько явно, что корчишь гримасы отвращения. И всё же в конечном итоге ешь, как птичка,— его пальцы небрежно подвинули бумаги обратно в стол. Насмешка в его словах была столь очевидна, что ощутить её мог бы даже тот, кто не привык напрягать свой слух. — С питанием, конечно, дело сложное, но я постараюсь учесть твои предпочтения исключительно из лучших побуждений. Ведь было бы досадно, умри мой хирург от голода,— добавил он с той интонацией, которая сразу выдавала скрытую претензию на владельческое отношение. Словосочетание "мой хирург" прозвучало так выразительно, что возникало ощущение, будто он присваивает Сиэля не как сотрудника, а как вещь.       Сиэль едва сдержал волну раздражения, пронёсшуюся по всему телу и оставившую за собой неприятное ощущение холода. Его укорили и высмеяли публично, свели вполне серьёзную просьбу к чему-то тривиальному и не заслуживающему внимания. Всё указывало на то, что даже если капитан решит хоть немного прислушаться (в чём сомневаться было слишком легко), никаких значительных изменений в рационе ожидать не приходилось. И особенно злило то, как пренебрежительно Смерч произнес эти слова, будто Сиэль был вещью или собственностью. — Как трогательно,— проговорил он с тихой, но ядовитой насмешкой в голосе. — Забота капитана о рационе команды достойна отдельной баллады. Вот только остаётся вопрос: поётся ли эта песня для моего блага или для вашего удобства, — едва заметно склонив голову набок, он прищурил глаза. — Если действительно хотите увеличить мою порцию пищи, может, стоило бы начать с того, чтобы сама еда выглядела и пахла съедобно, а не напоминала отбросы из трюма. Однако я понимаю: даже птицам следует быть благодарными за крошки, которые им бросают. Особенно если их до этого не ощипали на бульон.       С последними словами во взгляде молодого хирурга зажёгся алый огонёк раздражения. Не дожидаясь ответа капитана, он повернулся к двери, ясно давая понять: разговора больше нет и быть не может. — И насчёт "моего хирурга"... — голос его обострился холодом сарказма, а уголки губ изогнулись в почти презрительной усмешке. — Не уверен, что мне довелось принадлежать кому-либо, кроме себя. Даже если кому-то очень этого хочется.       Резко коснувшись дверной ручки, он был готов уйти, когда услышал спокойный и ленивый тон позади: — Осторожнее с выражениями, доктор,— голос капитана звучал низко, томно, каким бывает штиль перед началом бури. — Моя терпимость имеет пределы. Я принимаю дерзость лишь до той черты, где она перестаёт быть остроумной и превращается в вызов.       Смерч медленно постукивал пальцами по столу — неторопливо и угрожающе ритмично. Его слова были пропитаны уверенностью человека, привыкшего устанавливать правила и наказывать тех, кто осмеливается их нарушить. — На этом корабле никто никому не принадлежит. Но запомни: если ты под моими парусами, если питаешься моим хлебом и касаешься моих людей своим скальпелем — всё это делает тебя обязанным мне.       Он махнул рукой небрежным жестом, словно отмахиваясь от ничего не значащего спора или досадного мелкого происшествия. — Мог хотя бы выразить благодарность за то, что я не велел тебе чистить гальюн за такую дерзость. Можешь идти.       Слова прозвучали как финальная точка в разговоре. Сиэль, не дожидаясь дальнейших замечаний, покинул каюту, с силой захлопнув дверь за собой. Ну уж нет, хлеб этот ему совершенно безразличен — через несколько дней он все равно начнет покрываться плесенью и станет абсолютно непригодным даже для еды. Так ли нужен был этот спор? Едва ли.

***

      До самого вечера Сиэль провёл в лазарете, подальше от всех. Разговор, случившийся ранее, основательно испортил ему настроение. Только когда золотой закат окрасил морские волны тёплыми бликами, он решился наконец выйти наружу. Направляясь в кают-компанию, Сиэль с досадой вспомнил, что с самого утра не перекинул и куска в рот. Днём заботы перебили мысли о еде, но теперь желудок напоминал о себе нудной болью.       В помещении встретила какофония голосов, пронзительный запах пота, смешанный с резким ароматом рома. Тошнота подступила к горлу, но Сиэль одёрнул себя — нужно взять себя в руки. Еда слишком важна, чтобы позволить себе капризничать, даже если от одного вида всей этой сцены аппетит исчез окончательно. Голодные обмороки — удовольствие сомнительное, и он отлично знал это на собственном опыте.       Кок заметил, как Сиэль приблизился к нему сквозь шумное помещение. Улыбка раздвинула его лицо, открывая пустоту там, где должны были быть два передних зуба. — О, доктор, а вот и ты! — хрипло затянул он. — Капитан велел добавлять тебе побольше фруктов. Думаю, правильно: кожа да кости остались. Любой скажет — или ты уже на пути к смерти, или при деньгах был… хотя, на суше деньги тебе не светят.       Грязная рука, испачканная рыбьим жиром, подтолкнула в сторону столика поднос с едой. На нём стояли миска с подозрительным видом каши и два яблока.       Сиэль неторопливо поднял бровь, сдерживая внутренний раздражённый порыв. Видимо, кок забавлялся собственной грубостью. Но сейчас не было ни желания, ни сил на остроумие. Его сухой ответ был отрывистым. — Благодарю.       Взяв поднос, он бросил беглый взгляд на содержимое. Каша не внушала уверенности, зато яблоки выглядели прилично — это уже неплохо. Мысль о капитане мелькнула и растворилась: даже если тот и насмехался над просьбой о витаминах, свои плоды она принесла. Цинга в ближайшее время ему не грозила.       Осматривая кают-компанию в поисках уединенного обеденного уголка, Сиэль понял, что на одиночество здесь рассчитывать не приходится. В итоге пришлось направиться к столику штурмана. Пусть хоть там пристроится.       Как только он приблизился, Сабля приветливо замахал рукой. — Доктор! Ты сегодня что-то совсем пропал! Всё в порядке?       На этот вопрос последовал лишь лёгкий жест головой. Говорить не хотелось вовсе — ни слова. Однако оказалось, столик был уже занят компанией ещё нескольких мужчин. Лица незнакомые и откровенно неприятные: их взгляды сверлили Сиэля с явным недоверием или даже вызовом.       Когда чья-то грязная ладонь потянулась похлопать его по плечу, хирург медленно повернулся в её сторону; едва уловимый взгляд заставил этого любителя панибратства осечься. — Ой-ой! Забыл, какой ты у нас… деликатный! — насмешливо пробормотал Сабля и вернулся к своей кружке рома, опустошая её внушительным глотком. — Честное слово, прямо как девственница! Его реплика вызвала у одного из сидевших громкое негодующее хихиканье. — Девственница? Ну так пустим по кругу да покажем взрослую жизнь! — промурлыкал тот голосом скрипучим и гнусавым. Жёлтые гниющие зубы блеснули в неопрятной улыбке.       Шутка встретила поддержку ещё парочки собравшихся: откуда-то из-за стола раздался мерзкий голос. — Я тогда возьму задний фланг!       Сиэль застыл, поражённый такой дерзостью, совершенно не зная, как на неё отреагировать. Его глаза с немым вопросом встретились с чужими, выдавая: "Совсем ебанулся?". На суше никто бы не позволил себе подобного в его присутствии — во-первых, он лечил их, а во-вторых, мог запросто отказать в помощи. Сейчас же ситуация была иной: это его обязанность, и никакой возможности избежать её у него нет — он в открытом море, как птица в клетке.       Сабля неодобрительно нахмурил брови: — Послушай, Крыса, так не пойдёт. Это ведь Дьявол, кто знает — вдруг вместо лекарства подсыплет тебе яд?       Крыса, никчёмное существо, ошибка природы, фыркнул, закатив глаза, но больше ничего не сказал.       Штурман чуть заметно толкнул Сиэля локтём в бок: — Что ты молчалив-то? — хмыкнул он и одним залпом опустошил свою кружку рома. Затем с характерным удовольствием громко отрыгнул. — Даже думать не стоит о том мерзавце. Он всегда такой тупой.       «Вы все тут идиоты» — мысль появилась так же внезапно, как Сиэль её оборвал.       Он неопределённо пожал плечами в ответ и потянулся к лежащему рядом яблоку. Красное и спелое, оно выглядело аппетитно. Он откусил кусок — сладкое и хрустящее. В этот момент давняя мысль всплыла у него в памяти: — Лучше объясните мне: что такое Осколок Вечности?       Едва прозвучал вопрос, как все четверо мужчин разом обернулись к нему и пристально уставились. Атмосфера мгновенно изменилась, и Сиэль почувствовал себя неловко. Он поднял бровь, недоумевая: может, спросил что-то не то? — Боже мой, док! — первым подал голос Сабля, выглядел он крайне удивлённым. — Ты серьёзно? Даже дети в порту знают об этой легенде! — Ты ведь работал на суше с кучей людей. Неужели ни один из них о нём даже словом не обмолвился? — подключился ещё один моряк. Это был грубоватый мужчина с густой бородой, в которой вполне могли прятаться блохи.       Сиэль пожал плечами безразлично: что он мог ответить? Ему было всё равно на разговоры пациентов, пока он сосредотачивался на работе. Все эти беседы казались бессмысленным шумом. Может быть, стоило уделять внимание чужой болтовне… Весь экипаж явно знает больше его и по-своему этим наслаждается. Никто пока не высказался вслух о его ограниченности, но Сиэль уже чувствовал себя объектом скрытого насмешливого превосходства.       Штурман с улыбкой лениво налил себе ещё рома: — Что ж, слушай внимательно. Говорят, если найти Осколок Вечности, всё изменится: вечная молодость станет твоей наградой; любые раны будут излечиваться мгновенно; силы увеличатся так, что ты сравнишься с богами… — Да ладно тебе! — перебил Крыса с мечтательной усмешкой. Он прищурился так, будто прожигал взглядом вымышленный сокровенный предмет. — Если этот камушек и существует, то едва ли даст такую мощь! Детские байки! А вот продать его можно точно за круглую сумму… Реальная выгода и ничего больше!       Сабля раздражённо цыкнул языком, перед тем как сделать долгий глоток крепкого напитка: — Замолчи хоть на минуту! Продолжу… Если верить слухам, этот Осколок охраняют сирены. Якобы он содержит силу всех океанов, способную затопить весь мир в один миг... — таинственным тоном продолжил он и провёл рукой в воздухе, словно очерчивая безграничные воды мира. — Однако никто толком не знает, где он спрятан. — Есть способ, — вмешался другой мужчина. — Нужно раздобыть карту. По ней следует двигаться по морю ровно до середины указанного пути. Именно там появится воронка в воде, которая засосет корабль. Но это должно произойти только вечером. После этого корабль выбросит на берег острова, где и находится Осколок.       Штурман отмахнулся с видимым пренебрежением, уголки его губ сложились в саркастической усмешке. — Это всё байки, давно потерявшие вес. Куда интереснее то, что говорят теперь…       Сиэль перестал слушать. Значит, капитан решил отправиться за поисками? Жаль только, что он не успел изучить те заметки. Но зачем всё это? Ради бессмертия, богатств или славы? Всё кажется пустым. Бессмертие не гарантирует, что однажды не захочется покоя. Деньги у команды и без того водятся: Ласточка успешно завершала один рейд за другим. А что до славы — Смерч уже стал легендой во всех морях. Дальше просто некуда.       Откусив яблоко, Сиэль усмехнулся своим ожиданиям от этого плавания. Ему казалось, что всё будет медленно и тягомотно.       Этот Осколок мог бы заинтересовать и его самого — не из-за сказок о бессмертии или легендарной силе, а из-за того, что в нём виделся шанс. Пусть мифический, призрачный, но всё же шанс. Если он действительно существует и если удастся выручить за него приличную сумму, как уверял Крыса, то можно будет наконец заняться тем, ради чего он всё ещё цепляется за жизнь — расследованием прошлого.       Слишком долго он жил с этой тенью, не смея к ней приблизиться. Слишком долго откладывал важное ради пустяков, ради чужих ран, чужих просьб, чужих тел. Но ведь кто-то — конкретный, реальный, живой — когда-то забрал у него родителей. Забрал жизнь, которую он мог бы прожить иначе. Не просто вычеркнул, а вырвал, словно страницу из книги, оставив зияющую дыру. И теперь эта дыра глотала всё, чем он был. Всепоглощающая ненависть.       Он не помнил лиц убийц, не знал их имён, не мог даже быть уверен, что за этим стоял один человек — но ненависть не нуждается в фактах. Она жила в нём, как глухое, постоянное жжение под кожей, и теперь, слушая эти нелепые разговоры о сокровищах и вечной жизни, Сиэль поймал себя на мысли, что впервые за долгое время почувствовал цель. Если этот чёртов Осколок способен стать путёвкой в новое будущее — пусть даже временное, пусть даже купленное кровью — он готов рискнуть.       Мысли его скользнули к древним богам Олимпа, к тем, кто вершил судьбы смертных с равнодушием и прихотью. Он не раз проклинал их, убеждая себя, что им до него нет дела. Но сейчас... почему-то хотелось верить, что они всё-таки смотрят. Что кто-то из них — пусть Афина, покровительница рассудка, или, быть может, сам Арес, бог мщения и битвы, — позволит ему довести начатое до конца. Не из жалости, нет. А потому что долг должен быть свершён, и кровь требует ответа.       Если у богов действительно есть чувство справедливости — хотя бы капля её — они не станут мешать. Пусть дадут ему силу, или удачу, или хотя бы время. Пусть позволят добраться до истины и до тех, кто разрушил всё, что он когда-то называл домом.       Он почти усмехнулся этой мысли. Просить помощи у олимпийцев, когда они молча наблюдают, как гибнут невинные, — глупо. Но всё же где-то глубоко внутри, в той части, что ещё верила в порядок вещей, Сиэль надеялся: если судьба и вправду любит баланс, то рано или поздно она даст ему шанс вернуть должное. И тогда никакие боги не встанут у него на пути.       Пронзительный взгляд будто пытался прожечь ему затылок. Сиэль неторопливо доел яблоко, попутно обдумывая неприятное ощущение. Наконец он обернулся, лениво вращая огрызок между пальцами.       Смерч вместе с боцманом о чём-то негромко говорил неподалёку. Но взгляд капитана явно был прикован к хирургу. Улыбка Смерча была ленивой и изысканно-равнодушной. Он едва заметно протянул кружку с чем-то крепким в сторону Сиэля. Их взгляды встретились в молчаливом противостоянии.       Сиэль первым отвел глаза. Превосходно. Теперь ему предстояло не просто жить среди этих людей, но постоянно чувствовать колючий, давящий взгляд капитана.