Осколок Вечности: Сияние Моря

      Несколько дней на корабле прошли в относительном спокойствии, за исключением того, что Сиэля изредка беспокоили по пустяковым царапинам, но зато теперь не дёргали по утрам из-за чего бы то ни было. Может быть, боги Олимпа всё-таки сжалились над ним, видя, как его тут воротит едва ли не от всего: еда, ром, постоянный вид на море, да даже от людей.       Сиэль лелеял надежду, что, получив свои бумаги в конце плавания, он сможет сбежать в первом же порту. Скрыться от этих мерзких людей, не знающих о приличиях и распивающих ром с поводом и без. Хотя Чёрный Смерч, имея при себе хорошего хирурга, вряд-ли отпустит его куда-либо одного. В лучшем случае за ним будет слежка издалека, чтобы не сбежал. В худшем приставят людей, которые будут у всех на виду ходить за ним хвостиком.       Пока что его здесь держат только обещанные бумаги и то, что они в открытом море. Куда бежать то? За борт не прыгнет, а где находятся шлюпки он не знал. Остаётся выполнять свои обязанности в ожидании конца рейда.       Хотя... Здесь Сиэля держит ещё и Осколок Вечности. Да, не факт, что он вообще есть, но стоит проверить. Чёрный Смерч рано или поздно выйдет на него, а если нет... Что ж, пути побега к тому времени уже должны быть.       К слову, об обязанностях — сегодня нужно проверить абсолютно все запасы трав и записать в журнал, как сказал боцман, всучив ему книжку, что совершенно точно держалась вместе на соплях и добром слове.       Жара нещадно била по палубе, поднимая в воздух не самые приятные ароматы человеческого пота и рома. Сиэль был безмерно благодарен богам за свою работу хирурга, ведь не нужно часто выходить под палящее солнце и работать до изнеможения. Его вполне устраивало, что он может отсиживаться в лазарете, где была относительная тень, пусть и такая же жара.       Закатив рукава по локоть и расстегнув ворот льняной рубашки, Сиэль подошёл к сундуку с травами. Крышка скрипнула, выпустив на свет смесь терпкого, травяного запаха и чего-то более старого, уже приглушённого — запаха мешков, дерева и времени. Он опустился на низкую скамью рядом с сундуком.       Первое, что Сиэль сделал, — выложил рядом чистую холстину. Привычный жест: вещи, которые должны быть под рукой, могут лежать только на чистом. Затем открыл ту самую книжку, что дал ему боцман — тонкий журнал, страницы в твердой обложке, края которых были потёрты так, будто в них часто заглядывали грязными пальцами, что неудивительно. Он развернул страницу, глаза пробежались по знакомой сетке строк: место для даты, наименования, количества и примечаний. Почерк у него был маленький, с наклоном влево — короткие, компактные буквы, будто писание держалось впритык к делу, чтобы не тратить место и время. — Подорожник, — пробормотал он себе под нос и погрузил руку в мешок с листьями. Сначала проверил связку на ощупь: листья были плотные, слегка влажные, но не скользкие. Он провёл пальцами по краю листа — сухость означала старость, мокрота — риск плесени. Надавил между пальцами — из мякоти вырвался свежий, травяной аромат. Удовлетворённо кивнув, он положил три средние охапки на чистую ткань и быстрым, аккуратным движением записал в журнал: «Подорожник — 3 охапки — свежий».       Сиэль вернулся к сундуку и вынул связку шалфея. Принюхался, втягивая носом воздух — шалфей отозвался терпкостью, немного горечью. Слегка помял листок в кулаке: хруст — хороший знак, но его не последовало. Приглядевшись, он заметил пару тёмных пятен у основания — начало порчи. Хмурясь, он отделил повреждённые листья, бросил их в сторону и записал: «Шалфей — 2 связки (1 связка — частично подпорчена)».       Дальше пошёл зверобой — пучок с тонкими стеблями, запах более пряный. Он разломил один цветок между пальцами, понюхал — в нужном виде пахнет смолой. «Зверобой — 1 пучок — норм».       Каждое действие следовало за записью: вынул — посмотрел — принюхался — решил — написал. Он не отвлекался. Даже когда кто-то проходил мимо и раздавался глухой звук шагов по палубе, Сиэль не поднимал головы дольше, чем требовалось. Делать записи быстро и ровно было не только требованием боцмана, но и ритуалом, который держал его разум в порядке.       Работа помогает отвлечься от мыслей, что ни на миг его голову не покидают. Может быть, если он достаточно сосредоточится, отгородится от реальности в этих сушёных пучках трав, то хотя бы на пару минут сумеет забыть, что находится в деревянной клетке посреди моря. Может быть, сейчас он проснется у себя дома, на суше, а это оказалось лишь дурным сном.       Хотелось думать именно так. Сейчас мало у кого имеются навыки базового чтения и вычисления, а на корабле и подавно никого образованного нет. Сиэль начинает беспокоиться, как бы он сам скоро не отупел в обществе дегенератов. За эти дни он ещё ни от кого не услышал чего-то умного, словно они все только из пещер вылезли.       Когда ему попалась связка, у которой стебли были мягкие, а листья покрывались пятнами почти чёрного цвета, он раздражённо нахмурился. Сиэль вынул её полностью, разложил на холстине, поднёс к округлому окну и свет прошёл сквозь листья — это дало возможность увидеть тонкую паутину плесени. Поднес к носу — запах был говорящий: кисловатый, тяжёлый. Сиэль нахмурился глубже, пальцами отделил остатки, записал: «Ромашка — ½ связки — гнилая/плесень — выбросить». Потом подчёркнул это примечание и сделал маленькую аккуратную пометку в колонке: «уничтожить».       Иногда он пробовал раздавить листок между большим и указательным пальцем, и если аромат был тоньше, едва различим — значит, трава пересохла и теряет свойства; если аромат бил в нос, как лезвие — значит, пригодно. Сиэль проверял корни, стебли, семена: у некоторых трав семена рассевались в мешке и давали ростки, у других — плотные шишки, сохраняющие силу.       Периодически Сиэль вынимал из сундука банки с мазями и проверял плотность смесей: крышки, которые не держатся, — плохо; масло, в которое погружены ножи, — должно быть прозрачным, без мутных хлопьев. Нашедшуюся банку с тёмно-зеленой субстанцией он поднёс к свету и присмотрелся: на дне — темное осадочное пятно. Принюхался — запах уксуса и хвои, но оттенок гнилости тронул края. Он поморщился, коротко написал: «Мазь — ёмкость №4 — осадок — проверить/перегнать».       Каждую строчку он делал разборчиво, но без излишних украшений: дата — наименование — количество — состояние — действие. Почерк у него оставался маленьким, с наклоном влево; буквы, стремясь укрыться в строчке, словно сами прятали то, что он записывал. Иногда он делал сокращения — «ох.» для «охапки», «в.р.» — «вполне пригодно/резерв».       Когда работа шла полным ходом и мысли наконец-то начали выстраиваться в чёткую последовательность, вход в лазарет внезапно накрыла тяжёлая тень. Свет погас наполовину, и Сиэль, чувствуя, как раздражение поднимается к горлу, нехотя оторвался от записи. Он даже не успел толком вдохнуть, как в проёме раздалось знакомое хрипение. — Мужику плохо стало, вытошнило, — сообщил Бочка своим вечным прокуренным басом. Если Сиэль правильно запомнил имя, этот моряк был самым обыкновенным толстяком с широкой грудью и слишком короткими ногами. Никакой угрозы от него никогда не исходило — разве что вечный запах рома, которым он пропитался насквозь, как старый трюмный канат. — Иди сделай что-нибудь.       Сиэль медленно приподнялся со скамьи, тщательно скрывая всплеск недовольства. Ему казалось, что за последние пару дней он видел больше рвоты, чем любой нормальный человек должен за год. — Где он? — сухо спросил он, оборачиваясь.       Бочка почесал потной, блестящей ладонью свою безнадёжно лысую макушку. Вид у него был такой, будто он только что вывалился из бочки с рассолом. Жара сделала его ещё неприятнее на вид: на висках блестели капли пота, а на вороте рубахи уже образовалось тёмное влажное пятно.       Да Сиэля самого сейчас от одного его вида вырвет! — На палубе, возле правого борта, — буркнул он, разворачиваясь. Сделал пару тяжёлых шагов, но прежде чем исчезнуть в коридоре, всё-таки обернулся и добавил, как будто опасался, что хирург возьмётся искать не там: — Увидишь сразу.       Дверь хлопнула, оставив после себя лёгкий запах солёного пота и рома. Сиэль шумно втянул воздух, пытаясь подавить раздражение, и уже мысленно готовился к тому, что его ждёт очередной моряк, не умеющий пить с умом и находящий тысячу способов усложнять ему жизнь.       Сиэль бросил журнал с записями на скамью и схватил перчатки. Сундук он не закрыл, решив, что ничего случиться не может, если отойдёт на пару минут, а так хоть вспомнит, на чём остановился. Тошнота — это не конец света, просто дать пожевать полыни и выпить рома. Дело минутное.       Солнце на палубе било в глаза с такой силой, что Сиэлю на миг показалось, будто его ударили по голове. Воздух, густой и влажный, обволакивал горло, затрудняя дыхание. Он моргнул, пытаясь привыкнуть к ослепительному свету, и тут же заметил молодого мужчину, скрюченного у борта. Тот оседал на пол, его лицо было землистого оттенка, а перед ним на досках темнела лужица рвоты. Не успел повернуться, видимо. — Что ты такого сделал или увидел, что завтрак в себе удержать не смог? — сухо спросил Сиэль, приближаясь.       Мужик лишь болезненно сглотнул и потупился. Сиэль с отвращением осмотрел его, не прикасаясь. Достал из кармана сверток с сушеной полынью. — Жуй. Медленно. Запьешь глотком рома. Больше ничего не нужно.       Пока моряк с недовольным видом жевал горькую траву, со стороны кормы появилась уже знакомая фигура Сабли. Он двигался легко, будто жара и духота вовсе не касались его. По дороге успел перекинуться парой слов с матросами, которые сновали туда-сюда, каждый занят своим делом. — Эй, Дьявол, вышел словить солнечный удар? — Сабля остановился рядом, на его лице мелькнула привычная улыбка.       Сиэль лениво повернул голову в его сторону, щурясь от солнца. — Разве у кого-то здесь получается его не ловить? — фыркнул он. — Если боги Олимпа не сжарят меня, то ваши перегары точно добьют.       Сабля хмыкнул, явно не понимая, о каких богах и Олимпе идёт речь. Впрочем, откуда ему, необразованному идиоту, знать. Сиэль уже почти смирился, что никого умного на борту не увидит. Исключением служил Смерч, у которого явно имелись обширные знания в нескольких областях, только в каких — он не знал. — Кстати, вечером в кают-компании у нас… развлечение намечается. Один парень будет всем гадать на картах, и, прикинь, бесплатно.       Сиэль моргнул, прежде чем едко приподнять бровь. — Бесплатно? — голос у него стал устало-насмешливым. — Тогда точность его пророчеств, вероятно, такая же, как умственные способности половины экипажа — нулевая. Ты и правда в это веришь?       Сабля пожал плечами, будто вопрос был не к нему. Даже замечание о уме большинства людей на борту его не задело, словно он себя к этой категории не причисляет. Какая самоуверенность. — А что? Хоть какое-то развлечение. Вечерами тут скукотища, сам же знаешь. Может и врёт, но хотя бы красиво. Сидишь, слушаешь, время проходит быстрее.       Сиэль фыркнул, отвёл взгляд от штурмана и снова проверил, как моряк жуёт полынь. — Красивое враньё остаётся враньём, — бросил он, голос прозвучал снисходительно. — И никому ещё не помогло. — Зато голову отвлекает, — парировал Сабля. Затем махнул рукой, будто напоминая, что задерживаться не собирался. — Ладно, Дьявол, не буду мешать тебе спасать обречённых. Если захочешь вечером развлечься — заходи.       Он шагнул назад, уже поворачиваясь к работе. — Хотя вряд ли захочешь, — добавил он с ухмылкой и растворился в толпе экипажа. Сиэль совершенно точно не собирался никуда идти вечером, как он уже и решил. Он стоит выше этих гаданий.       Сиэль проводил его коротким, усталым взглядом. Удивляться глупости окружающих уже не было сил — оставалось только констатировать факт: каждый развлекается, чем может, даже если этим «развлечением» служит очередная порция лжи на засаленных картах.       Сиэль смахнул каплю пота со лба, приподнимая взгляд к нему. Солнце прямо посередине неба стоит. — Ладно, как тебя зовут хотя бы? — синие глаза опустились на жующего мужчину у своих ног. — Или мне тебя так и звать мужиком до конца плавания?       Тот буркнул, не поднимая головы: — Горячка.       Сиэль склонил голову набок. Интересная кличка. Ладно, у него самого с этим ещё не всё так плохо. Дьявол более солидно звучит, чем болезнь. Сколько же ещё людей на борту со странными прозвищами, а он ни одного не запоминает? — У тебя, как я вижу, руки и ноги на месте, с координацией хорошо. Какого черта ты сам в лазарет не приполз? Меня, знаешь ли, не прельщает стоять тут под солнцем, чтобы убедиться в твоей целости и сохранности.       Капитан подошел бесшумно, его тень легла на Сиэля. — Хирург, — его голос был вежливым, почти учтивым. — А я беспокоился за твою аристократичную бледность. Такую на солнце терять жалко. Сгоришь — и кто будет наши раны зашивать?       Сиэль обернулся, смерив капитана непроницаемым взглядом. А этому что уже надо? Руки непроизвольно сжались в кулаки, он весь напрягся. — Не извольте беспокоиться, капитан. Моя бледность переживёт и не такое. — Рад это слышать, — в голосе Смерча прозвучала легкая, почти неощутимая насмешка. Он поднял руку, указывая на предплечье. — А вот это, полагаю, в твоей компетенции. — поймав взгляд Сиэля он объяснил, — Поцарапался о ржавую скобу. Решил не тянуть — мало ли, инфекцию занесу. Не хватало мне гангрены в разгар плавания.       Сиэль тяжело вздохнул. Сегодня он всем нужен или что? В прошлые дни поспокойнее было. Никто не тревожил по пустякам и он мог отсиживаться в лазарете. Он отвёл взгляд, чувствуя пульсацию в висках. Не хватало ещё самому вытошнить. — Идите в лазарет. — он провёл ладонью по лбу, смахивая капли пота. — Промою и перевяжу. — он бормочет себе под нос, щурясь от яркого солнца, — Действительно сейчас сгорю.       Смерч растянул губы в улыбке. Если последнее предложение он и услышал, то предпочёл не комментировать. — Отлично. Я уже иду, а ты сразу, как ему полегчает, догонишь. — он развернулся и уверенно зашагал в нужную сторону. Махнул рукой и бросил через плечо: — Не задерживайся, Дьявол.       Сиэль шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу, прислоняясь спиной к борту. Боги, как же жарко. Взгляд упал на Горячку. Тот уже явно выглядит получше. Значит, он может уже идти.       Сиэль оттолкнулся от опоры и сделал шаг в ту же сторону, куда пошёл ранее капитан. — Доктор, — мужчина окликнул его грубым голосом, — мне ещё плохо.       Вот бы ты знал, как же плевать на тебя. Самому бы спастись от солнца в первую очередь. Хоть засохни от жары, вытошни несколько раз — он может просто пожать плечами и сказать, что сделал всё, подвластное его силам. Ему поверят, никто проверять не станет. — Посиди где-нибудь в тени час, пока не перестанет болеть, — собственный голос прозвучал сухо, давая понять, что дальше он сам как-нибудь. — Не перестанет — ко мне в лазарет придёшь. Я с тобой нянчиться не буду.        Дав окончательный ответ Сиэль сдвинулся с места. Шаги были торопливыми — он спешил скрыться в хоть немного охлаждающей тени коридора, оставив Горячку с его рвотой.       Попасть в тень было спасением. Да, жара всё ещё была, но он теперь как минимум в обморок не упадёт и не вытошнит завтраком. Сиэль опёрся на стену рукой, откидывая пряди со лба.       Может, не стоило так с ним? Как его… Горячка. Память на имена плохая. Или же ему просто все равно. Лично он склонялся ко второму, ведь нормальный человек сразу забыть прозвище или имя вряд-ли может.        Мужик вполне мог его окликнуть, крикнуть что-то в догонку, но не стал. От чего же? Впрочем, слова обратно не вернуть. Да и Сиэль, верни время назад, все равно ответил бы так же и ушёл, зная себя.       Передохнув немного он двинулся дальше по коридору. Сейчас он обработает царапину Смерча, заполнит журнал до конца и сможет дальше ничего не делать, изображая бурную деятельность. А что ему, собственно, делать, если здешние плебеи всё-таки не растеряли последние остатки ума и могут днями не приходить к нему с ранами?       Сиэль с удовольствием бы прочитал книгу хоть о медицине, хоть о травах, хоть о далёких странах — да о чём угодно, лишь бы занять голову чем-то осмысленным. Но никто ему её не предоставит. На этом корабле книги ценятся так же мало, как трезвость или умение думать. Большинство экипажа — необразованные идиоты, для которых буквы выглядят как набор бессмысленных черт. Они даже считать толком не могут, не то что читать. Живут, как придётся и искренне верят, что их сила или удача заменяет знания, хотя в действительности именно отсутствие знаний делает их уязвимыми, слепыми, лёгкой добычей для любого, кто чуть хитрее.       Он мельком вспомнил, как один матрос недавно гордо хвастался, что умеет «читать» узоры на дне кружки рома — будто это хоть как-то приравнивается к грамотности. Другие не отставали: кто-то путает цифры, а однажды Сиэль увидел, как кто-то считает монеты едва ли не на ощупь, перескакивая сами значения. И что забавно — их это совершенно не волнует.       Интересно, как они понимают, что их не облапошили, выдавая долю добычи, если считать не умеют? Приказывают кому-то «честному» пересчитать? Или просто верят первому, кто назвал сумму? Скорее всего, да. На таких равнодушных к собственному будущему и строятся все махинации. Их обводят вокруг пальца легко и без сопротивления — и они даже не замечают, что живут на остатках того, что им милостиво оставили.       Сиэль едва заметно скривился. В мире, где каждый второй готов продать соседа за лишний грош, оставаться неграмотным — добровольная капитуляция. И всё же экипаж шёл на это с каким-то безразличным смирением, будто сама судьба велела им жить в темноте.       Подойдя к двери, Сиэль замедлил шаг, потому что услышал что-то странное. Сквозь щели, сквозь тонкие доски, сквозь вечную корабельную дрожь — сюда попадал каждый звук. На этом корабле тишина была невозможна, а плохая звукоизоляция позволяла различить даже чужое дыхание, если прислушаться.        Сиэль нахмурился и прислонился ухом к двери, пытаясь понять источник тихих, но отчётливых шорохов. Сначала это были просто глухие, мерные вибрации, будто кто-то переставлял что-то небольшое, лёгкое. Потом — мягкие звуки, похожие на хруст или тихое пощипывание. И, наконец, за этим послышалось то самое сюсюкающее, почти домашнее воркование, от которого у Сиэля мгновенно по коже пробежали мурашки. — …Кушай, милая, — мурлыкал за дверью знакомый голос капитана, удивительно ласковый для человека, чьё имя внушало ужас половине Карибского моря. — А то сейчас, с минуты на минуту, придёт гневный Дьявол и не даст кушать травку. Он строгий, ты знаешь.       Сиэль моргнул, переосмысливая услышанное. Это был тот самый оттенок голоса, который он никак не ожидал услышать от Смерча: мягкий, почти шёлковый, такой, каким разговаривают с домашним животным, но точно не с человеком. Сиэль даже не сразу понял, кого капитан мог так называть — «милая»? «Травку кушать»?       Пальцы непроизвольно сжались в кулак. То ли от раздражения, то ли от недоумения, то ли от какого-то странного ощущения, будто он вторгся в чужой личный момент, хотя формально находился у входа в собственный лазарет.       Он выдохнул, медленно, сдержанно, но раздражение всё равно шевельнулось внутри.       Ещё мгновение — и он откроет дверь. А капитан, похоже, совершенно не торопился заканчивать свой… разговор. — …Кто же у меня такая милая девочка? Кто? — слышалось приглушённо из-за двери. — Да, конечно же ты…       Сиэля пробило на осознание: там кошка. Она давно на борту? Честно, он не видел её ни разу… Или не обращал внимания. На кораблях кошки редко приживались, предпочитая сбегать в первом же порту. Сиэль их рвение полностью понимал и поддерживал.       Если кошка смогла прижиться на борту и никуда не удрала это можно считать счастьем. Ей разрешалось спать везде, где она хотела; давали есть в кают-компании остатки, или же кто-то делился с ней ещё свежим куском рыбы. В общем, полноправный член экипажа. От неё требовалось лишь ловить крыс, когда те заводились в трюме.       Дверь мягко поддалась, впуская в лазарет Сиэля, внешне спокойного, но внутри уже готового к худшему. И зрелище, открывшееся перед ним, не просто подтвердило подозрения — оно превзошло их.       На полу, возле открытого ящика с травами, во всей своей наглой славе раскинулась яркая трёхцветная кошка. Брюхо набито так, словно она решила лично уничтожить все запасы ароматных растений. Щёки у неё были слегка взъерошены от усердного пережёвывания, а выражение мордочки… слишком блаженное, слишком отрешённое. Вид у неё был такой, будто она только что побывала в царстве Гипноса и решила больше не возвращаться.       С первого же взгляда стало ясно: эта пушистая мерзавка успела слопать не только мяту. Половина ящика выглядела покорёженной, перепутанной и, судя по состоянию самой кошки, она устроила пир на весь корабль.       Увидев Сиэля, она, не мучаясь ни каплей стыда, томно перекатилась на спину, демонстративно подставив белое пушистое брюхо под руки капитана. Хвост вильнул лениво, как у существа, которому в голову не приходит, что оно только что сожрало часть скудных запасов хирурга. Мурчала она так громко, что казалось, будто внутри неё поселился маленький барабанщик.       Смерч сидел рядом на корточках, и выражение его лица… Сиэль даже не знал, беситься ли или смеяться. На суровой физиономии капитана читалось чистейшее умиление, будто он наблюдает не за обжорной катастрофой, а за изящным созданием, которое просто вытянулось потешно и выгнуло хвост.       Он гладил кошку по животу, и та билась от удовольствия, словно маленькая одержимая фурия.       Картина выглядела настолько нелепой, что Сиэль даже на секунду утратил дар речи. Это была не кошка. Это была пушистая катастрофа на четырёх лапах. И капитан явно этому потворствовал.       Взглядом Сиэль упёрся в Смерча, словно желая прожечь в нём дыру. — Что здесь происходит? — голос прозвучал ровно и спокойно, что звучало страшнее любого крика. — Объяснитесь.       Капитан с расслабленной улыбкой наконец соизволил поднять взгляд на вошедшего. — Счастливица решила перейти на зелень, — он поднялся с корточек, встречая прямой взгляд. — Не злись, о, великий страшный Дьявол. Она не так уж и много съела.       Сиэль молча подошёл к сундуку, где ещё каких-то минут двадцать назад проверял травы. Нужно было закрыть, а он, идиот, этого не сделал! В своё оправдание он может сказать, что вообще не знал о кошке на корабле. Обычно коты в первом же порту сбегают, а эта Счастливица, видимо, тут давно, раз Смерчу мила.       Сиэль оглядел потери. Что ж, минус половина мяты. Он взял тот злосчастный журнал и перечеркнул прежнюю запись, коротко написав вместо прошлой: «Мята на исходе». Пальцы непроизвольно сжали карандаш крепче, выдавая раздражение.       Чёртова кошка, чёртов капитан, чёртов корабль. Если бы его не похитили на пристанище плебеев, от которых Боги давно отвернули свой взор, он бы сейчас спокойно продолжал работать на суше.       Сиэль скосил взгляд на Смерча. Тот уже сидел на ближайшей койке и сюсюкался с кошкой, называя своей «милой девочкой», пока та податливо выгибалась и подставляла живот для ласки. — Вы хоть понимаете, что она могла съесть чего не надо? — голос звучит ровно, но внутри все закипало от раздражения. — А вдруг она уже сделала это?       Пусть только эта Счастливица ещё раз тронет травы — даже милость капитана её зад не спасёт. Терять травы таким глупым образом прямо посреди открытого моря равносильно смерти. — Вряд-ли, я немного разбираюсь, — прозвучал спокойный ответ. С явной насмешкой добавили: — А что, ты беспокоишься о благополучии нашей маленькой подруги?       Сиэль вытянул из сундука мазь и пластыри, проверяя, точно ли взял нужное. Знакомый запах ударил в нос, как только он открыл крышечку. Да, именно то, что надо. — Скорее о травах беспокоюсь, капитан, — он едва держался, чтобы в лицо ему не наорать. Как можно быть таким спокойным сейчас? — Их и так маловато, а ваша кошка съела их. Немного и только конкретные, но в открытом море даже это сильно бьёт по запасам.       Сиэль повернулся к Смерчу, безразлично встречая чужой взор своим. Кошка наконец улеглась, но мурчание по-прежнему висело в воздухе. — Что смотрите? Руку давайте, — он склонился вплотную, задирая рубашку на предплечье капитана. В следующее мгновение аккуратные брови поползли вверх. — Здесь нет никакой царапины, капитан. Вы хотели что-то другое?        Сиэль почувствовал лёгкое, как дуновение ветра, прикосновение у виска. Прядь заправили за ухо. В следующее же мгновение он резко выпрямился, устремляя непонимающий взгляд на Смерча. Какого черта он творит? Сиэль на борту недавно, но вроде такое отношение неприемлемо даже по этим меркам. — Привычка, — объяснился капитан, растягивая уголки губ в подобии улыбки, спокойно встречая чужой взор. — Вижу, тебе мешало. Что касается трав, — он мастерски перевёл тему, — В другом порту я лично куплю всё, что тебе надо. Или просто предоставлю сумму тебе, а ты сам сходишь. Как получится. Мою кошку обвинять в чем-либо не смей.       Смерч откинулся в кресле, безмятежно зарывшись пятерней в густой шерсти любимицы. — Я сюда зашёл по делу. Мне кажется, Генри хочет кого-то отравить, — голос капитана прозвучал слишком спокойно, но в нём чувствовалась тягучая напряжённость. — Ведёт себя странно. Часто крутится возле двери лазарета, оглядывается, вздрагивает, когда к нему обращаются.       Сиэль нахмурился, удивлённо моргнув. Тема сменилась так резко, что он на секунду даже не понял, к чему это. Генри? Какой ещё Генри? В голове он быстро перебирал лица, имена, обрывки разговоров, пытаясь зацепиться хоть за что-то. На корабле полно людей с одинаковыми именами, но обычно они отличались чем-то — походкой, манерой говорить, какой-нибудь нелепой привычкой. Но «Генри с подозрительным поведением» ему не говорил ровным счётом ничего.       Он медленно выпрямился, закинул баночку с мазью в сундук, словно надеясь, что движение само подскажет ему ответ, и, слегка замявшись, протянул: — Мм… Хорошо.       Смерч хищно приподнял уголок губ, будто заранее знал, что Сиэль ничего не понял, и только ждал этого момента. — Тот, что с чёрной бородой, — лениво подсказал он, как будто специально растягивал каждое слово. — Ты сразу поймёшь, о ком речь, когда увидишь. Он всегда ходит так, будто у него под рубашкой спрятан нож.       Сиэль нахмурился ещё сильнее. — Великолепное описание, капитан. У нас половина экипажа так ходит, — ядовито заметил он.       Смерч тихо рассмеялся — почти неслышно, но достаточно ясно, чтобы явно показать: ему приятно наблюдать, как Сиэля это раздражает. — Возможно, — согласился он нарочито мягко. — Но этот… особенно нервный. Словно боится, что его поймают на месте преступления, которого он ещё не совершил.       Капитан немного наклонился вперёд, глядя на Сиэля с тем самым выражением, которое выдаёт у человека нехорошую привычку играть с чужими реакциями. — Ты ведь у нас наблюдательный, Дьявол. Догадаешься. Или могу нарисовать тебе картинку, если совсем сложно, — последняя фраза была произнесена с тонкой, тщательно скрытой насмешкой.       Сиэль раздражённо щёлкнул замком сундука. — Не нужно. Я разберусь, — отрезал он.       Смерч удовлетворённо кивнул, будто именно такого ответа и ожидал с самого начала. — Вот и отлично, — протянул он лениво. — Злость у тебя, Сиэль, работает лучше всяких подсказок. Насколько же ты становишься внимательным, когда кипишь.       Капитан медленно зашагал по каюте кругами. Сиэль непроизвольно наблюдал за его движениями, плечи напряглись, ожидая очередную насмешку или подвох. Собственное имя из чужих губ прозвучало от чего-то как оскорбление. Мысль о том, чтобы расколотить ступку об его ухмыляющуюся физиономию, стала особенно заманчивой. Стереть эту насмешливую улыбку навеки.       Смерч наконец остановился и повернулся к нему, как учитель, собирающийся втолковать нерадивому ученику прописную истину. — Раз уж ты здесь и называешься хирургом, — начал он тоном, которым обычно разговаривают с детьми, медленно и будто бы ласково, — стоит «посвятить» тебя хотя бы в азы жизни на корабле.       Сиэля перекосило внутренне, но он промолчал. Не стоит ссориться с капитаном. По крайней мере, сейчас. — Если когда-нибудь мне понадобится, — продолжил Смерч, скрестив руки за спиной, — ты отравишь любого, кого я скажу. Хоть боцмана, хоть кока, хоть какого-нибудь надоедливого сукиного сына, который не знает, когда ему стоит закрыть рот.       Он говорил это так непринуждённо, будто перечислял списки провизии. Поистине Аид в человеческом воплощении. — Да расслабься ты, Сиэль, — добавил он, заметив, как у Сиэля дёрнулся глаз. — Я же не прошу тебя бежать и травить кого-то прямо сейчас. Пока что твоя единственная задача — наблюдать. Смотреть. Запоминать. Уметь отличить случайное от умышленного.       Он наклонил голову, изучающе всматриваясь в реакцию Сиэля. — Это не так сложно, как тебе кажется. Даже ты справишься, если постараешься.       Тон был таким снисходительным, что от него хотелось плеваться. Сиэль сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели. Почему с ним разговаривают, как с нерадивым ребёнком? Он тут от силы неделю да пару дней, дак чем успел заслужить к себе такое отношение? Да, определённо он ему разобьёт ступку об башку. — «Даже я»? — тихо повторил он, не выдерживая. — Вы сейчас серьёзно? Я похож на ребёнка?       Голос его дрогнул. Не от страха, а от нарастающего, плотного как смола раздражения. Что этот высокомерный петух себе позволяет? Звание капитана не даёт бессмертие перед чужим гневом, который Смерч явно пытался вызвать.       Смерч выдержал паузу — долгую, нарочито тягучую, словно смаковал момент. Затем его выражение сменилось на то самое снисходительно-учительное, которым обычно одаривают провинившегося ребёнка, а не взрослого человека. — Ну-ну, — протянул он мягко, едва заметно качнув головой, будто одёргивая слишком вспыльчивого подростка. — Не делай такое лицо. Никто не сказал, что ты глупый… просто слишком горячий. А горячие головы редко думают, прежде чем ляпнуть.       Фраза прозвучала почти добродушно — и от этого только более раздражающе.        Сиэль молчал. Он будто окаменел изнутри. Выражение лица у него стало жёстким, словно выточенным: углы губ опущены, подбородок напряжён. Но глаза говорили лучше слов.        Холодное, застывшее возмущение отражалось в них так ясно, что казалось, будто воздух вокруг стал плотнее. Он был раздражён до такой степени, что хотелось выругаться, сорваться, высказать всё подряд, но… он прикусил язык. Проглотил каждую колкость, которая рвалась наружу.        Нельзя. Он здесь на правах хирурга, что даёт некоторые привилегии, но и чужое терпение не бесконечно. Сколь бы он ни был полезен, но длинный язык принято отрезать.       Смерч, заметив это, лишь одобрительно приподнял бровь, как воспитатель, довольный, что ученик наконец-то понял, когда нужно замолчать. — Вот, — произнёс он негромко. — Уже лучше.       Капитан сделал пару спокойных шагов к двери, будто разговор был всего лишь лёгкой разминкой. Уже взявшись за ручку, он мельком оглянулся через плечо и с ленивой, чуть насмешливой улыбкой произнёс: — И гляди в оба за своими травами, Дьявол. А то некоторые здесь чересчур любят лакомство из твоих запасов.       Он не уточнил — человека он имеет в виду или пушистую виновницу беспорядка. Да и не собирался. Смерч исчез за дверью так же бесшумно, как и появился, оставив за собой тяжёлое ощущение присутствия, которое ещё долго не выветривается из воздуха.       Сиэль только тогда позволил себе выдохнуть — медленно, напряжённо, будто выпускает пар из перегретого котла. Провёл ладонью по волосам, пытаясь сбросить раздражение, но оно лишь плотнее осело где-то под рёбрами.        Надо успокоиться. Лучше всего в этом помогает монотонная работа. Травы… Сиэль отнял руку от лица, прикусив губу. Опять всё с самого начала проверять. Впрочем, даже это лучше, чем безделье. Кроме этого заняться больше и нечем.        Бросив взгляд на пол, он встретился глазами с главной виновницей: трёхцветная наглая морда смотрела на него так умиротворённо, будто вовсе не съела половину запасов. Живот у неё был нелепо раздут, усы торчали в стороны, а выражение… чистое, безмятежное довольство.       «Обжора, — подумал Сиэль с мрачной усталостью. — Пушистый желудок на лапах. Съела больше трав, чем весь экипаж вместе взятый — да ещё и счастлива.»       Он тяжело вздохнул, достал из сундука журнал и приготовился к пересчёту того, что от его запасов ещё осталось.        Сиэль готов потерпеть весь этот цирк месяц-два ради тех бумаг, даже если это обещает постоянную нервотрёпку. Знания тянули его, как магнит. Он ничего с этим поделать не может.       Можно попытаться украсть их из кабинета, но даже если он с успехом это сделает, все равно всё указывает на него. Тут все необразованные идиоты, кому ещё они могли понадобиться? Уже который раз за день приходится вспомнить об уме большинства здесь. Даже догадаться несложно.       Боги Олимпа, дайте терпение.