Осколок Вечности: Сияние Моря

      Кают-компания жила своей жизнью, словно единый организм, в которой Сиэля встретили запахом рома, пота и взглядов, провожающих его. Одни удивлённые, другие — непонимающие. Сам Синий Дьявол снизошёл к простым смертным, это ж что такое должно было случиться?       Случилась скука. У него не было чем заняться. Пациентов особо нет, книг нет, даже с кем поговорить нет. Пришлось вылезти из своей норы разведать обстановку. В конце концов, не постоянно ему там сидеть, верно? Тем более, что он в этой плавучей тюрьме на неопределенный срок. Надо хоть разузнать что-нибудь об окружающих его людях.       Сиэль свёл брови к переносице, останавливаясь и оглядываясь. Столпотворение было у одного из столов. Они все действительно верят в эти гадания от шарлатана? Хотя, не факт. На корабле и остальным людям, похоже, заняться нечем после вахты.        Он подошёл ближе и встал возле штурмана. За столом, укрытым потрёпанной и пыльной тканью, сидел вполне хорошо сложенный мужчина, перебирая старую колоду карт с потёртыми углами. Напротив сидел Крыса. — На что хочешь расклад? — он спокойно протянул колоду карт вперёд, предлагая другому тасовать. Он, повысив голос, чтобы услышали все, продолжил: — Гадаю каждому только один раз.       Сиэль оглядел толпу скучающим взглядом. Никто ещё не успел напиться или подраться, пока что всё относительно спокойно. Судя по всему, он подоспел к самому началу.        Крыса наспех начал тасовать карты и гадко ухмыльнулся, мечтательно щурясь. — Деньги, Борт, ты же знаешь, — он протянул руку, давая карты обратно.       Борт принял колоду обратно без спешки, словно ему никуда не нужно было торопиться. Толпа вокруг чуть подалась ближе, кто-то опёрся локтями о стол, кто-то шумно выдохнул, пропитанный ромом воздух. Ткань на столе была настолько затёртой, что местами протёрлась до тонких, почти прозрачных нитей, но мужчина аккуратно расправил её ладонями, как будто придавал этому жесту особое значение. — Деньги, значит, — протянул он, не глядя на Крысу, и уголок его рта едва заметно дёрнулся. — Ну, давай посмотрим, что тебе карты скажут.       Он снял верхнюю карту с колоды и положил её на ткань рубашкой вниз. Затем вторую. Третью. Три ровных движения, выверенных, без лишних жестов. Только после этого он перевернул первую карту.       Сиэль машинально скользнул взглядом по рисунку, почти не вслушиваясь в одобрительный гул вокруг. Прошлое, — подумал он отстранённо. Все шарлатаны гадают по этому принципу, он знал это наверняка с того времени, когда, будучи подростком, жил со сварливой бабулей и она его часто заставляла бегать на рынок за чем-то. Гадалки были везде. Он даже скривил уголок губ от воспоминаний. Жаль, умерла. — Было у тебя, — заговорил Борт низким, уверенным голосом, — что-то ценное. Не обязательно деньги в кармане, но возможность. Шанс. Ты его либо упустил, либо пустил не туда. Карта говорит о потере, но по глупости, а не по злому року.       Крыса хмыкнул, но промолчал, лишь сильнее стиснул челюсти. Его изначальный запал быть первым заметно поутих, как Сиэль заметил. Неужто этот действительно не шарлатан? Судя по реакции, он попал в точку.       Вторая карта легла под пальцы Борта и перевернулась следом. Настоящее, — начинало созревать раздражение от предсказуемости. Везде одно и то же, ничего нового. — А сейчас ты крутишься, — продолжил гадальщик тем же ровным, почти ленивым голосом, — вертишься, как крыса в трюме. Деньги рядом, но они не твои. Много суеты, мало толку. Карта говорит: жадность мешает видеть, где действительно стоит брать.       Толпа отреагировала сразу: кто-то прыснул со смешком, кто-то загудел одобрительно, явно смакуя удачное сравнение.       Сабля рядом добродушно хмыкнул под нос. Сиэль от этого звука вздрогнул, слишком сильно уйдя в наблюдение. — А чего ещё ожидать от Крысы? — послышалось его ворчание, — Прозвище само за себя говорит.       Сиэль скосил взгляд на штурмана. По-хорошему надо его расспросить позже о всех, кого только можно на этом корабле. Грех не воспользоваться его открытостью и разговорчивостью.       Крыса в это время дёрнулся, словно его ударили. Лицо налилось злостью, губы перекосились. — Ты это сейчас о чём, а?! — рявкнул он, резко подаваясь вперёд и упираясь ладонями в стол. — Ты за языком следи, Борт. Думаешь, самый умный тут нашёлся?       Шум в помещении заметно поутих. Все ждали драки и разборок, зрелища.       Борт даже не изменил выражения лица. Он медленно поднял взгляд на Крысу, задержал его на секунду дольше, чем нужно, и спокойно, почти безучастно произнёс: — Я карты читаю. Если слышишь в них себя — это уже не ко мне.       Слова прозвучали негромко, но будто обрезали весь запал. Крыса сжал челюсти, ноздри раздулись, он ещё мгновение сверлил гадальщика яростным взглядом, после чего резко сел обратно, шумно отодвинув лавку. — Давай дальше, — процедил он глухо. — Слушаю.       Борт лишь едва заметно кивнул, словно именно этого и добивался, и перевёл руку к следующей карте.       Он не стал тянуть паузу. Третья карта легла последней и была перевёрнута почти сразу.       Будущее. Самая опасная часть любого шарлатанства. Главное — красиво наврать, хотя большинству все равно на формулировки, но можно получить в челюсть, если задеваешь хрупкое эго человека. — А вот тут, — голос Борта стал тише, и шум вокруг будто сам собой стих, — всё зависит от того, насколько ты умеешь держать рот закрытым. Деньги будут. Большие. Но если полезешь раньше времени или кому-то не тому перейдёшь дорогу — останешься ни с чем. И это в лучшем случае.       Он поднял глаза на Крысу впервые за всё гадание. — Карта не любит болтунов.       Прошлое, настоящее, будущее — слишком удобная схема, чтобы в неё не поверили. Людям нравилось, когда их жизнь раскладывали на понятные части, особенно если между ними можно было протянуть нить смысла.       Сиэль поймал себя на мысли, что наблюдает не за картами и не за Бортом, а за лицами вокруг. Кто-то слушал с открытым ртом, кто-то кивал, будто услышал подтверждение собственных догадок. Действительно верят?       И всё же Сиэль отметил про себя, что Борт говорит уверенно. Слишком уверенно для обычного дурака.       Сиэль уже собирался отойти в сторону, когда кто-то осторожно, почти заискивающе тронул его за плечо. Он обернулся с явным недовольством.       Сабля.       Тот улыбался своей привычной, чуть глуповатой улыбкой, будто ничего вокруг не происходило и Крыса только что не был готов перегрызть глотку гадальщику. — Эй, Дьявол, — негромко сказал он, наклоняясь ближе, чтобы перекричать гул кают-компании. — А ты чего стоишь? Давай следующим. Интересно же.       Сиэль медленно смерил его взглядом с головы до ног, задержавшись на лице. — Интересно? — переспросил он сухо. — Ты серьёзно веришь в этот балаган?       Он кивнул в сторону стола, где Борт уже собирал карты, а Крыса сидел с каменным выражением лица. — Обычный шарлатан, — продолжил Сиэль тише, с плохо скрываемым презрением. — Старые карты, заученные фразы. Прошлое говорится наугад, настоящее видно по роже, будущее можно наговорить какое угодно.       Сабля пожал плечами. — Ну и что? Зато бесплатно. Да и… — он понизил голос, — вдруг скажет что-нибудь забавное? Хоть какое-то развлечение, сам же видишь, тоска смертная.       Сиэль скривился. — Мне не на что гадать, — отрезал он. — Ни денег, ни надежд, ни светлого будущего. — Врёшь, — беззлобно заметил Сабля. — У всех что-нибудь есть. Даже у тебя.       Сиэль уже открыл рот, чтобы послать его куда подальше, но осёкся. Бросил короткий взгляд на стол, на карты, на скучающую, жадную до зрелищ толпу. Снова на Саблю — с его упрямой, детской уверенностью, что всё это имеет хоть какой-то смысл.       Он раздражённо закатил глаза так, будто это должно было защитить его от собственной слабости. — Ты невыносим, — выдохнул он.       Потом всё же сделал шаг вперёд. — Ладно, — процедил Сиэль. — Один раз. Чтобы ты отстал.       Сабля расплылся в довольной улыбке и слегка подтолкнул его к столу. — Знал, что согласишься.       Сиэль занял место напротив Борта сразу после Крысы, опускаясь на скамью с видом человека, которого привели сюда скорее из упрямства, чем из любопытства. Он устроился небрежно, откинувшись чуть назад, скрестив руки, будто заранее отгораживаясь от всего происходящего.        Борт поднял на него взгляд, цепкий, внимательный, но без лишнего интереса. — На что гадать будем? — спросил он тем же спокойным тоном, каким обращался ко всем до этого.       Сиэль едва заметно пожал плечами. — На что хочешь, — отозвался он безразлично, словно речь шла о выборе напитка, а не о судьбе. Для него это таковым и являлось.       Колода легла ему в руки. Потёртые карты, тёплые от чужих пальцев, с чуть загнутыми углами. Он на мгновение задержал на них взгляд, затем начал тасовать — машинально, уверенно, слишком аккуратно для человека, которому якобы всё равно. Карты мягко шуршали, перекатываясь одна о другую, и этот звук странно выбивался из общего гомона кают-компании.       Сиэль думал о чём угодно, только не о гадании. О скуке. О замкнутом пространстве корабля. О том, как нелепо всё это выглядит — взрослые, вооружённые люди, верящие, что несколько карт способны рассказать им что-то важное.        И всё же руки продолжали тасовать колоду, будто сами по себе. Нет, он автоматически не уверовал в великую силу карт, но и занятия другого нет.       Борт принял колоду из его рук и на мгновение задержал её, будто прислушиваясь к чему-то своему. Затем разложил на ткани три карты в ровный ряд, рубашками вверх, выверяя расстояние между ними так аккуратно, словно это имело значение. — Пойдём по-другому, — негромко сказал он. — Дорога. Человек. Исход.       Сиэль сначала не придал этим словам особого смысла. Очередная схема, очередные красивые названия, чтобы придать происходящему вес. Но, глядя на три закрытые карты, выстроенные как этапы, он всё же уловил логику: путь, тот, с кем он его пройдёт, и то, чем всё закончится. Не «прошлое–настоящее–будущее», а нечто более цельное, связанное движением вперёд. Почему Борт сменил принцип — он не знал, но отметил это про себя, с привычной настороженностью.       Гадальщик перевернул первую карту.       Девятка пик.       На мгновение в Сиэле что-то холодно сжалось, хотя внешне он остался неподвижен. Борт всмотрелся в рисунок и заговорил: — Дорога у тебя тёмная. Не в смысле злая, а в смысле… тяжёлая. Много утрат, много того, что приходится тащить за собой, как якорь. Девятка пик — это то, что тянется из прошлого и не даёт идти налегке. Начиналось, может, и ровно, даже хорошо, а потом — резкий перелом. Огонь, страх, бегство… что-то, что перевернуло всё.       Сиэль слушал, не меняясь в лице, только взгляд стал чуть более стеклянным. Никто вокруг не знал, что его детство действительно было сначала спокойным, почти благополучным, и что потом был пожар, крики, дым, и чужие руки, пытавшиеся продать его как вещь. Слова Борта ложились опасно близко к правде, и от этого внутри поднималось глухое раздражение.       Это же просто шарлатан, откуда он может знать о его прошлом? Неужто призраки того времени и сейчас его преследуют?        Вторая карта легла раскрытой следом.       Король треф. — А вот человек, — сказал Борт. — Сильный, упрямый, привыкший держать всё под контролем. Не обязательно по крови родной, но тот, с кем тебе придётся идти рядом. Бок о бок. Делиться трудностями, вытаскивать друг друга из дерьма. Король треф — это не мягкость, это опора. Иногда жёсткая, иногда неприятная, но надёжная.        Сиэль чуть наклонил голову. — То есть не одиночный путь, — сухо уточнил он. — Связка. Союз, который нельзя просто разорвать, если станет неудобно.       Борт коротко кивнул. — Именно. Такой человек либо вытащит, либо утянет вместе с собой. Но врозь вы уже не пойдёте.       Последней была перевёрнута третья карта.       Десятка червей.       Борт хмыкнул, и в этом звуке смешались насмешка и что-то почти добродушное. — Ну а исход… — он чуть наклонился вперёд, — великая любовь будет, голубчик.        Кто-то в толпе усмехнулся, кто-то прыснул со смешком. Сиэль же только скривился. — Любовь, — повторил он безо всякого тепла. — Как удобно. Самый универсальный ответ. — А ты не торопись отмахиваться, — спокойно возразил Борт. — Десятка червей — это не только розовые сопли. Это привязанность, которая становится смыслом. Та, что меняет дорогу и делает человека по-настоящему уязвимым.       Сиэль отвёл взгляд, сжав губы. Великая любовь… Слова звучали почти издевательством на фоне девятки пик и короля треф. Тьма, путь рядом с кем-то сильным — и в конце этого всего внезапно сердце, привязанность, зависимость.       Он не знал, смеяться или злиться. Но ощущение, что карты сказали больше, чем должны были, неприятно царапало изнутри.       Сиэль поднялся со скамьи, не глядя на того, кто уже тянулся занять его место. Коротко кивнул, уступая, и отошёл в сторону, выбирая стол подальше от гомона, от карт, от любопытных глаз. Там, в полумраке, где свет лампы падал косо и не цеплял лица, он опустился и замер, сцепив пальцы.       Мысли крутились тяжело и вязко.       Шарлатан, но говорил слишком близко к правде. Слишком точно задел то, о чём не знал никто на этом корабле. Детство, которое сначала было тихим и счастливым. Дом, запахи, голоса — и потом огонь, крики, бегство, чужие руки, оценивающие, как товар. Он давно похоронил всё это под новой фамилией, под чужими бумагами, под тщательно выстроенной легендой. Не вернулся в Англию. Исчез. Растворился.       Так откуда это ощущение, что прошлое снова дышит в затылок?       Неужели его всё ещё ищут? Неужели кому-то оказалось мало того, что он сменил имя, историю, саму суть своей жизни? Или это просто совпадение, удачно подогнанные слова, в которые легко подставить собственные страхи?       Сиэль провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под кожей нарастает напряжение. И если даже это всего лишь игра воображения… почему тогда беда догнала его именно здесь? В этой деревянной клетке, запертой посреди моря, где нет дороги назад и нет возможности по-настоящему сбежать. Где каждый шаг — по палубе, каждый вдох — под чужим небом, и любое прошлое, если оно решит настигнуть, настигнет без помех.       Сиэль уставился в потёртую поверхность стола, словно в ней можно было разглядеть ответы. Но там была лишь древесина, иссечённая царапинами, следами чужих ножей и кружек. И в этих беспорядочных линиях ему чудилось одно и то же: от судьбы, как и от моря, не так-то просто уйти.       Он ещё не готов мстить. По крайней мере, нужно хотя бы разобраться в произошедшем несколько лет назад, но всю историю с уничтожением Фантомхайвов и так замяли. Остаётся искать свидетелей, соучастников и информацию самому.       Кто-то осторожно опустился на скамью напротив, и Сиэль вздрогнул, вырванный из мыслей, будто его окликнули слишком близко. Он поднял взгляд и увидел мужчину с чёрной, неровной бородой, запавшими глазами и нервной, дёрганой мимикой. Тот сидел не прямо, а как бы на краю, готовый в любой момент вскочить, и всё время оглядывался через плечо, словно опасался, что их подслушивают. — Э… добрый вечер, — выдавил он, неуверенно улыбаясь. — Я Генри. Мы… ну, вы меня, наверное, видели.       Сиэль на секунду напрягся, имя отозвалось где-то неприятным холодком — тем самым, о котором говорил Смерч. Но он быстро взял себя в руки и кивнул в ответ. — Сиэль, — сухо представился он, хотя понимал, что его и так здесь знают под прозвищем.       Генри усмехнулся, но смешок вышел рваным, неуверенным. Он машинально теребил край своей рубашки, скручивая ткань между пальцами, будто не знал, куда деть руки. — Я… это… — он снова оглянулся, понизил голос. — Вы сегодня у Борота были, да? На гадании.       Сиэль неопределённо пожал плечами.        — Случайно.        Генри нервно кивнул, будто это его чем-то успокоило. — Знаете, — продолжил он, криво усмехаясь, — а вы в курсе, почему его Бортом кличут?       Сиэль поднял на него взгляд с тенью скепсиса. — Предположу, что за какие-то морские подвиги.       Генри тихо фыркнул, прикрывая рот ладонью, словно боялся рассмеяться слишком громко. — Да какие там подвиги… — он наклонился ближе. — В свой первый же день на корабле его так укачало, что он, бедолага, вылетел на палубу, чтобы… ну… — он замялся, подбирая слова, — освободить желудок. Только вот инструктаж прослушал и побежал не к бакборту, а к штирборту.       Он на секунду замолчал, будто смакуя момент, и потом выдал: — Волна как раз ударила, и всё, что он из себя изверг, тут же прилетело ему обратно в лицо. Прямо с размаху.       Генри нервно захихикал, но смех быстро сошёл на нет. Он снова дёрнул ворот рубашки и бросил взгляд в сторону стола с картами. — С тех пор и Борт. За верность направлению, так сказать.       Он усмехнулся, ожидая реакции, но в глазах всё равно сквозило напряжение, будто ожидал, что за ним следили.       Сиэль неожиданно для самого себя чуть оживился. Не внешне — лишь взгляд стал внимательнее, цепче, холодный туман рассеялся, уступая месту сухому интересу. Подвернулась редкая возможность разузнать что-нибудь о корабельной мелочи без лишних усилий. И заодно — понаблюдать. Как и советовал капитан.       Генри сидел напротив, дёрганый, напряжённый, будто его позвоночник был пружиной, перетянутой слишком туго. Он снова поёрзал на скамье, бросил быстрый взгляд через плечо, затем ещё один — в сторону двери.       Сиэль отметил это сразу.       Слишком часто оглядывается. Слишком напряжены плечи. Слишком много лишних движений.       Так ведут себя либо должники, либо предатели, либо те, кто уже успел сделать что-то непоправимое. — Весёлая история, — нейтрально заметил Сиэль. — У вас тут, смотрю, у каждого второго есть легенда.       Генри криво усмехнулся. — Ага… легенды… — пробормотал он и снова принялся теребить край рубашки, скатывая ткань в тонкий жгут. — Тут без них никак. Иначе с ума сойдёшь.       Он помолчал секунду, будто решая, стоит ли продолжать, потом заговорил быстрее, сбивчиво: — Вообще Борт… он мужик нормальный. Не злой. Просто… странный. Всё время карты свои перебирает, даже когда вахта. Говорит, что они его «успокаивают».       Генри нервно хмыкнул. — А меня, если честно, ничего уже не успокаивает.        Сиэль чуть прищурился. — Почему?       Генри вздрогнул, словно вопрос был слишком резким. — Да так… — он поспешно отвёл взгляд. — Море. Люди. Капитан… вы же знаете, какой он.       Это было сказано почти шёпотом.       Он снова оглянулся, убедился, что кого-то поблизости нет, и только после этого позволил себе продолжить: — Тут все либо притворяются, что им всё равно, либо пьют, пока мозги не выключатся. А если не пьёшь… тогда начинаешь думать. А думать здесь вредно.       Он выдавил слабую улыбку. — Особенно по ночам. Когда волны как будто шепчут под бортом.       Сиэль молчал, давая ему говорить. Глаза Генри бегали, пальцы не находили покоя, колени подрагивали.       «Будто кого-то убил и теперь ждёт, что за ним придут». — А вы… вы давно здесь? — спросил Генри внезапно, вглядываясь в Сиэля слишком пристально. — Достаточно, — уклончиво ответил тот. — Хирург… — Генри нервно усмехнулся. — Хорошая должность. Полезная. Вас трогать не будут.       «Пока», — мысленно добавил Сиэль.       Генри наклонился ближе. — Тут люди пропадают, — прошептал он. — Иногда. Говорят — за борт упал. Или в драке нож словил. А потом… тишина. Будто и не было человека.       Он замолчал, сглотнул. — Я не суеверный. Правда. Но иногда кажется, что корабль… запоминает.       Сиэль медленно кивнул, не сводя с него взгляда. — Ты слишком напряжён для обычных баек, Генри.       Тот дёрнулся. — Я просто… не люблю сюрпризы, — пробормотал он. — Особенно такие, от которых не убежишь.       Генри, впрочем, никуда не ушёл. Он только поёрзал на скамье, словно собирался встать, но передумал, и снова уселся ровнее, сцепив руки между коленями. Его плечи по-прежнему были напряжены, будто он всё время ждал удара со спины. — Тут… вообще народ разный, — продолжил он уже тише, после короткой паузы. — Кто с каторги сбежал, кто от долгов, кто просто дурак и решил, что море — это романтика.       Он нервно усмехнулся. — Романтика быстро заканчивается. Остаётся вонь, работа и страх.       Сиэль слегка наклонил голову, показывая, что слушает, и коротко кивнул. — Кто из них самый проблемный? — спросил он спокойно. — Да почти все, — Генри пожал плечами. — Но есть… особенно шумные. Бочка, например. Грубиян, но туповат, от него вреда меньше, чем кажется. Крыса — тот любит чужие карманы больше собственных мыслей.       Он говорил сбивчиво, но охотно, будто ему было важно выговориться хоть кому-то.       Сиэль изредка кивал, не перебивая, только иногда задавая короткие вопросы. Генри отвечал, иногда путано, иногда слишком подробно, всё так же теребя ткань рубашки.       Наконец Сиэль, будто между делом, спросил: — А капитан? Какой он вблизи, по-твоему?       Генри сразу напрягся сильнее. Улыбка исчезла, он отвёл взгляд, уставившись в тёмную поверхность стола. — Да нормальный он, — поспешно сказал он. — Капитан как капитан. Строгий. Умный. Справедливый, наверное. — «Наверное»? — сухо уточнил Сиэль.       Генри сглотнул. — Я… с ним особо не общаюсь. И не хочу. Чем меньше тебя замечают — тем дольше живёшь.       Сиэль посмотрел на него внимательнее, но не стал давить. — Понятно.       Он помолчал немного, затем невзначай добавил: — А Сабля? Ты с ним часто пересекаешься?       Реакция была мгновенной.       Генри вздрогнул, будто его окатили холодной водой. Пальцы сжали ткань рубашки так сильно, что костяшки побелели. Глаза забегали по помещению, будто ища… укрытие? Непонятно. — Нет, — слишком быстро ответил он. — Почти нет. Он… обычный. Болтливый. Ничего особенного. — Даже так, — спокойно протянул Сиэль.       Генри заметно нервничал: дыхание стало поверхностным, взгляд метался, он на секунду прикусил губу, будто пожалел, что сказал хоть что-то.       Сиэль это отметил сразу. Вот здесь и зацепило.       Он не стал продолжать тему. — Ладно, — произнёс он ровно, меняя направление разговора. — А еда у вас всегда такая отвратительная или мне просто «повезло» в первые дни?       Генри выдохнул с облегчением, будто его отпустили. — Нет, это стабильно, — слабо усмехнулся он. — Иногда бывает хуже.       Он даже попытался рассмеяться, хоть и вышло натянуто.       Сиэль кивнул ещё раз, с вежливым, почти безразличным интересом, словно разговор был для него всего лишь способом убить время.

***

      Сиэль сидел на диване, рассеянно перелистывая страницы книги, но взгляд то и дело соскальзывал с букв к настенным часам. Стрелки двигались мучительно медленно, будто нарочно растягивая время. Сегодня был его день рождения. Ему исполнялось двенадцать. За окном метель заволакивала всё белой пеленой, снег летел плотными хлопьями, и мир за стеклом терял очертания — не видно было даже дорожки у входа, только мутное, колышущееся марево.       Половину дня он провёл с мамой в городе, и это было удивительно весело: они заходили в лавки с игрушками, где пахло деревом и краской, долго разглядывали витрины, смеялись, потом катались на катке, держась за руки, чтобы не упасть.       Теперь, оглядываясь назад, Сиэль ясно понимал — мама нарочно уводила его подальше, занимала, отвлекала, чтобы папа успел подготовить поместье к празднику. Он уже взрослый и всё понимает!       Сейчас же его ещё примерно двадцать минут назад должны были позвать к ужину, где вручат подарки, но этого всё ещё не произошло. Он поглядывал на настенные часы, непонимающе хмуря брови.       Спуститься и посмотреть, в чём дело? Но ведь для него готовят сюрприз, это было бы невежливо и его бы сочли нетерпеливым, хотя это качество присуще всем детям. Но с другой стороны… Во всём поместье как-то слишком тихо. К праздникам всегда слышен шум: голоса слуг, звук гремящей посуды на кухне, чей-то смех. Сейчас же стояла тишина, что его и тревожило. Дом всегда был наполнен жизнью, но сейчас ничего не было слышно.       Сиэль, после минуты раздумий, поднялся с дивана и направился к двери. Тревога съедала изнутри, это было нестерпимо. Положив руку на дверь он на мгновение закрыл глаза. «Простите, мама и папа, но так надо было». Он толкнул дверь от себя.       Коридор пуст. Ни звука не доносится на этаже. Чертовщина какая-то.       Воздух показался густым, тяжёлым, будто его можно было резать ножом. Сиэль сделал несколько осторожных шагов, и взгляд сам собой зацепился за тёмное пятно на ковре. Потом за другое. Потом ещё. Кровь. Свежая, ало-тёмная, не успевшая потемнеть, растёкшаяся неровными лужами и следами, как будто по полу кого-то тащили или кто-то пытался уйти, оставляя за собой дорожку.       Он поднял глаза — и увидел первого слугу.       Тело молодого парня лежало неловко, словно человек просто споткнулся и упал… и так и не встал. Глаза были открыты, взгляд пустой, устремлённый в потолок. Дальше, у стены, ещё один. Потом ещё. Знакомые лица, которые ещё утром улыбались, кланялись, спрашивали, не нужно ли чего молодому господину.       В горле мгновенно встал ком, такой плотный, что стало больно дышать. Хотелось закричать — от ужаса, от непонимания, от того, что это не может быть правдой. Что это какая-то чудовищная ошибка, дурной сон, который сейчас закончится.       Что происходит?       Почему они… почему они не двигаются?       Где мама? Где папа?       Мысли метались, путались, не находя опоры. Мир, который всегда был безопасным и тёплым, в одно мгновение стал чужим и враждебным.       Он уже почти вскрикнул — и в последний момент осознал: звук может выдать его. Если здесь есть те, кто сделал это… они могут быть рядом.       Сиэль судорожно зажал рот обеими руками, чтобы не дать вырваться ни единому звуку. Плечи затряслись, по щекам потекли слёзы, но он заставил себя идти дальше. Шаг за шагом, стараясь не смотреть на лежащие тела, отводя взгляд, будто если не видеть, то это перестанет быть реальностью.       Он шёл по коридору, давясь рыданиями, которые нельзя было выпустить наружу, и только одна мысль стучала в голове, как удар колокола.       Где родители?       Сквозь оглушающую тишину вдруг прорезался тихий, надрывный звук. Сначала Сиэлю показалось, что это ему мерещится — слишком уж нереальным было всё вокруг. Но он остановился, затаил дыхание и прислушался.       Скулёж.        Глухой, сдавленный, будто кто-то пытался подать голос, но не мог в полную силу. Он доносился из маленькой кладовой в конце коридора, той самой, где обычно хранили хозяйственные мелочи и корм для животных.       Сердце болезненно дёрнулось. — Себастьян… — выдохнул он одними губами.       Его пёс. Большая чёрная борзая, гордая, сильная, не слишком ласковая, привыкшая держаться отстранённо, как и полагалось породистому охотнику. Себастьян редко позволял себе слабость, редко искал близости, а к Сиэлю относился скорее терпеливо, чем нежно.       Скулёж повторился, теперь отчётливее, и в нём слышалась тревога.       Сиэль на дрожащих ногах подошёл к двери кладовой и осторожно приоткрыл её. В полумраке он сразу увидел тёмный силуэт. Пёс лежал, прижавшись к полу, а на морде был намордник, грубо затянутый ремнями. Глаза Себастьяна блестели, уши были прижаты, хвост нервно бил по полу.       Кто-то запер его здесь. Кто-то намеренно лишил его возможности лаять.       Сиэль опустился на колени, забыв на мгновение обо всём остальном. — Тише… я здесь… — прошептал он, протягивая руки.       Себастьян дёрнулся, узнав его, и издал приглушённый, почти жалобный звук. Он тянулся мордой вперёд, как мог, явно умоляя избавиться от намордника.       Пальцы Сиэля дрожали, пока он возился с пряжками, но ремни поддались. Намордник упал на пол, и пёс сразу глубоко втянул воздух, тихо всхлипнув, словно от облегчения.       И тут произошло то, чего Сиэль от него совсем не ожидал.       Себастьян подался вперёд и прижался к нему всем корпусом, ткнулся мокрым носом в плечо, в шею, тяжело, настойчиво, словно проверяя, что он настоящий. Шершавый язык быстро и неловко коснулся его щеки, уха, руки. Хвост заходил ходуном, а в груди у пса глухо, тревожно загудело.       Он был не просто рад — он был напуган. И искал защиты.       Сиэль обнял его за шею, вцепился пальцами в густую тёплую шерсть, как в единственную опору в этом внезапно разрушившемся мире. — Себастьян, — шепчет, всхлипывая, — что происходит?       Себастьян нетерпеливо дёрнулся, отстранился, потом снова потянулся к нему, мягко прихватывая зубами край рукава и тянул в сторону коридора. Не агрессивно — настойчиво, умоляюще, как будто говорил: «пойдём, надо идти, сейчас же»       Сиэль колебался лишь секунду, потом поднялся и позволил себя вести.             Сиэль замедлил шаг у двери в родительскую спальню. Он чувствовал, как сердце упрямо колотится в груди, словно пытаясь предупредить о том, что впереди. Себастьян слегка толкнул его мордой, мягко, настойчиво, пытаясь вернуть к движению. Пёс прикусил его за руку, беспокойно скуля, забегая чуть вперёд по коридору, заставляя отвлечься. Но Сиэль не отступал. Он медленно, с дрожью в пальцах, приподнял ручку двери.       То, что он увидел за дверью, разорвало всё внутри.       Мама и папа лежали на полу в объятиях друг друга. Их тела были неподвижны, кожа бледная, а глаза закрыты или стеклянно смотрят в потолок. Под ними растекалась густая, тёмно-алая лужа крови, которая пропитывала ковёр, оставляя тёмные пятна на покрывале и простынях. Мама, казалось, будто всё ещё пыталась удержать отца, а отец — прикрывал её своим телом, словно до последней секунды защищая. Руки, сжатые в слабых кулаках, застыли в нерешительном движении. Волосы матери рассыпались по полу, смешиваясь с кровью; на лице отца виднелась боль и удивление, которые не успели уступить место ужасу.       Сиэль издал пронзительный крик, полный ужаса и отчаяния, звук которого отозвался в пустом коридоре, будто рваный, порванный мир сам огласил его горем.        И вдруг послышались шаги — ровные, уверенные. Пять минут назад это был бы звук радостного прибытия, голосов и смеха, но сейчас он превратился в предвестие угрозы, которая уже здесь, рядом…       Сиэль проснулся с криком, резким, сорванным, будто из самой груди вырвали воздух. Тело дёрнулось вперёд раньше, чем сознание успело догнать происходящее. Гамак опасно качнулся, верёвки жалобно скрипнули, и он едва не вывалился на пол, запутавшись в одеяле, коим является жалкий обрывок ткани.       Рука уже сжимала скальпель.       Холодный, знакомый вес лег в ладонь автоматически, как продолжение собственной руки. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампы, и Сиэль, ещё наполовину в кошмаре, направил его в сторону тёмного силуэта у койки. — Не подходи… — выдохнул он хрипло, сам не узнавая свой голос.       Сердце колотилось так, что казалось, его слышно во всём лазарете.       Силуэт дёрнулся и отпрянул назад. — Я-я не… я не хотел… — раздался тонкий, сорвавшийся голос.       Перед ним стоял мальчишка, не старше пятнадцати лет. Худой, с острыми плечами, в слишком большой для него куртке. Лицо белое как мел, губы дрожат, глаза огромные, налитые слезами и паникой.       Он поднял руки, словно защищаясь от удара. — Н-не бейте… п-пожалуйста… я т-только сказать… — он заикался, спотыкаясь на каждом слове. — Н-напали… на корабль… стреляют… там… там кричат…       Сиэль всё ещё держал скальпель на уровне его груди.       Прошла секунда. Потом ещё одна.       Сознание медленно, болезненно возвращалось на место. Образы коридора, крови, мёртвых тел, скулежа Себастьяна рассыпались, уступая сырой реальности лазарета: запах трав, лекарств, смолы, тихое покачивание корабля.       Он моргнул. Потом ещё раз. Рука дрогнула.       Скальпель медленно опустился вниз, оставив между ними пустоту.       Пальцы Сиэля дрожали так, что металл едва не выскользнул из ладони. Он сглотнул, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. — Тише… — выдохнул он, уже не мальчишке, а скорее себе. — Всё. Я понял.       Юнга судорожно кивнул, вытирая нос рукавом.       Сиэль замер и прислушался. Сначала — ничего.       Потом… глухой удар. Далёкий крик. Резкий треск, будто лопнула доска или выстрелила пушка. Где-то сверху пробежали тяжёлые шаги, кто-то заорал команду.       Корабль действительно был под атакой.       Реальность встала на место окончательно.       Сиэль медленно выдохнул, собирая себя по частям, как рассыпавшийся инструмент. — Убирайся отсюда, — тихо сказал он юнге. — Спрячься и не высовывайся, пока не позовут.       Тот не стал спорить — только резко кивнул и исчез за дверью.       Сиэль сел в гамаке ровнее, провёл ладонью по лицу, стирая остатки сна и липкий страх.       Значит, началось.       Он встал, уже собранный, холодный, отстранённый.       Если напали — значит, скоро сюда понесут раненых. Нужно работать.       Сиэль выскользнул из своей маленькой каюты, примыкающей к лазарету, и сразу же ощутил, как пол под ногами уходит вбок, словно живой. Корабль качнуло резко, зло, так, что пришлось ухватиться за косяк, чтобы не потерять равновесие. В животе неприятно сжалось — знакомая, мерзкая тошнота подступила волной, поднимаясь к горлу.       Не сейчас. Не время.             Он сглотнул, заставив себя дышать ровно, медленно, подавляя подступающую слабость усилием воли, как привык делать это с болью и страхом. Сейчас он — хирург. А значит, тело подчинится.       Лазарет встретил его запахом трав, спирта и старого дерева. Сиэль почти бегом пересёк помещение и распахнул сундук с инструментами и припасами. Крышка хлопнула, внутри что-то звякнуло и перекатилось. Очередной толчок — и склянки тревожно задребезжали, грозя рассыпаться.       Чёрт. Как тут вообще работать, если всё ходит ходуном? Если столы ползут, как пьяные, а пол уходит из-под ног? Шить, резать, перевязывать… одно неверное движение — и игла уйдёт не туда, и лезвие соскользнёт. Всё же упадёт. Всё будет валиться, лететь, биться.       Он резко выдохнул. Нужно что-то делать.       В таком случае стол и гамак для пациентов не подойдут. Человек свалится с него, Сиэль, не дай бог, иглу вонзит не туда или скальпелем ещё больше рану сделает. Нет, это определённо не то. Значит, придётся делать на полу, как бы он не упорствовал за гигиену.       Бинты. Он вытащил несколько рулонов, бросил на пол, прижал, чтобы не укатились. Спирт — тяжёлая бутыль глухо стукнулась о дерево. Иголки, нитки — маленькая коробка, которую он машинально сунул ближе к краю, чтобы не искать потом. Опиум — флакон с мутноватой жидкостью, драгоценный, как золото. Его он поставил особенно аккуратно, почти с благоговением.       Корабль снова тряхнуло. Где-то сверху раздался глухой удар, потом крик — короткий, сорванный, сразу утонувший в общем шуме. Послышался топот, лязг металла, чей-то грубый приказ, перекрытый треском, будто ломались доски или рвались снасти. Пахнуло дымом.       Сиэль метался по лазарету, как тень, хватая то одно, то другое. Ножи — на место. Чистые тряпки — поближе. Воду — подготовить. Всё должно быть под рукой. Всё.       Тошнота снова подступила, мир на секунду поплыл, качнулся, словно его тянули в сторону вместе с кораблём. Он на мгновение замер, сжав край стола до побелевших костяшек.       Не сейчас. Потом. Выстоишь. И не такое переживал.       Сверху донёсся грохот, будто что-то тяжёлое рухнуло на палубу, за ним — протяжный, полный боли крик. Кто-то звал капитана. Кто-то матерился. Кто-то молился.       Значит, раненые будут уже сейчас.       Сиэль на мгновение прислонился спиной к стене, закрыв глаза. Доски были холодными и шершавыми, и это ощущение помогало удержаться в реальности. Руки всё ещё подрагивали — мелко, предательски, так, что иглу в таком состоянии лучше и не брать. Тошнота липко ворочалась где-то под рёбрами, подбираясь к горлу, напоминая о себе с каждым толчком корабля.        Чёрт.       Ему нужно собраться. Сейчас же.       Он медленно вдохнул, потом ещё раз, считая про себя, но дыхание всё равно сбивалось. Перед внутренним взглядом уже вставала картина: скользкие от крови пальцы, выроненная игла, чужой крик — и потом тяжёлая, насмешливая рука, указывающая за борт.       Бесполезный хирург никому не нужен.       Если он станет обузой, его вышвырнут быстрее, чем солнце успеет подняться над горизонтом. И тогда — всё. Ни ответов. Ни мести. Ни даже шанса докопаться до правды.       Сиэль резко распахнул глаза и оттолкнулся от стены.       Почти бегом пересёк лазарет, цепляясь взглядом за раскачивающиеся предметы, за стол, за сундук, за лампу, которая описывала в воздухе ленивую дугу. Под ногами снова качнуло, но он удержался.       Бочка с ромом стояла у стены, тяжёлая, надёжная, как якорь. Ром здесь никогда не переводился и никогда не портился — им промывали раны, поили тех, кто слишком громко стонал, и тех, кого нужно было быстро привести в чувство.       Сиэль сорвал крышку, не заботясь об аккуратности, зачерпнул кружкой и поднёс к губам.        Горло обожгло.        Он сделал один глоток. Потом второй — меньше.       Жидкость прошла внутрь горячей полосой, осела в животе тяжёлым теплом. Тошнота отступила не сразу, но отодвинулась, будто недовольно, на шаг. Дрожь в пальцах стала тише, слабее, как будто кто-то убавил натяжение струны.       Сиэль медленно выдохнул, чувствуя, как горячее жжение в груди сменяется рабочей собранностью. Мысли выстроились в прямую линию: что есть, что нужно, что делать первым.       Дверь распахнулась резко, с глухим ударом о переборку, и в лазарет буквально ввалился матрос, прижимая ладонь к плечу. Между пальцами темнела кровь, сочилась, капала на пол неровными пятнами. — Что, докторишка, уже пьёшь? — хрипло выдохнул он, криво усмехнувшись. В голосе не было злобы, скорее попытка держаться. Сил, впрочем, не хватило: ноги подломились, и он сполз по стене, оставляя за собой кровавый след.       Сиэль уже был рядом.       Короткий взгляд — входное отверстие, угол, глубина. Пуля засела неглубоко, но неудобно, в мышце. Кровь шла ровно, без пульсации — артерия, к счастью, цела.       Он молча натянул короткие кожаные перчатки, затягивая ремешки на запястьях. — Будет больно, — сказал спокойно, без утешающих интонаций.       Матрос только стиснул зубы и кивнул.       Сиэль присел перед ним, одной рукой фиксируя плечо, другой — осторожно, но без колебаний, развёл края раны пальцами. Тёплая, липкая кровь тут же выступила сильнее. Он наклонился ближе, всматриваясь, пока тусклый свет лампы не выхватил в глубине тёмный, матовый блеск металла. — Чёрт… — вырвалось у матроса, когда пальцы вошли глубже, раздвигая живую ткань.       Сиэль не остановился. Поддел пулю ногтем, затем пинцетом, ухватил и, одним уверенным движением, вытянул наружу. Кусок свинца, скользкий от крови, глухо звякнул, ударившись о пол.       Матрос глухо застонал, запрокидывая голову, дыхание сбилось, плечо дёрнулось. — Тихо, — коротко бросил Сиэль, уже прижимая к ране чистую тряпку, пропитанную спиртом. — Не рви швы раньше времени, их ещё даже нет.       За дверью раздались торопливые шаги, голоса, крики — глухие, взвинченные, перемешанные с грохотом корабля и далёкими выстрелами.       Новые пациенты.       Сиэль бросил быстрый взгляд на вход, затем снова на раненого. — Сиди. И не теряй сознание, — сказал он ровно. — Сейчас вернусь.        В лазарет почти одновременно ввалились ещё двое.       Первым — Доска, бледный, с перекошенным от боли лицом, придерживающий бок. Следом за ним — матрос, совсем ещё молодой, с рассечённой рукой и потухшим, стеклянным взглядом человека, который ещё не понял, жив он или уже нет.       Запах крови стал гуще, тяжелее, смешался со спиртом и потом. — Сюда, — коротко бросил Сиэль, даже не поднимая голоса.       Он работал уже на автомате.       Пуля была убрана, рана прижата, матрос у стены дышал рвано, но ровно. Сиэль сунул ему в рот тряпку, пропитанную опиумной настойкой. — Кусай, если захочешь орать.       Тот покорно вцепился зубами. Сиэль развернулся к новым. — Кто ходячий — к стене. Кто падает — на пол.       Матрос с рассечённой рукой послушно сполз по переборке. Доска тяжело опустился на край стола, сжав зубы так, что заходили желваки.       Сиэль уже тянулся к сундуку, выхватывая иглу, катушку ниток, ножницы. Пальцы двигались быстро, точно, будто сами знали, куда идти.       Он склонился к ране боцмана, оценивая на глаз: неглубоко, рвано, грязно — от досок или осколка. Кровь текла обильно, но не смертельно. — Держи, — бросил он матросу у стены, сунув тому в руки тряпку. — Прижми вот тут. Если отпустишь — вернёшься на стол, понял?       Тот кивнул, судорожно.       Сиэль вернулся к Доске, промыл рану спиртом. Тот шумно втянул воздух сквозь зубы, плечи напряглись. — Терпи.       Игла вошла в кожу легко, почти без сопротивления. Первый стежок, второй, третий. Нить натягивалась, кожа сходилась под его пальцами.       На висках выступил пот, холодный, липкий. Он не вытирал — некогда. Брови были сведены к переносице, взгляд цепкий, злой, сосредоточенный до узости.       Корабль тряхнуло особенно сильно. Где-то сверху грохнуло так, что с потолка посыпалась пыль. За дверью кричали, ругались, кто-то выл от боли.        Сиэль стиснул зубы и продолжил шить.       «Сейчас этого подлатаю — и обратно побежит», — мелькнуло в голове, сухо, без сочувствия. Так здесь и устроено. Залатал — вернул в мясорубку. Не потому что жестоко, а потому что иначе корабль просто не выживет.       Рабочих рук не хватает, никогда не хватает.       Он затянул очередной узел, быстро, почти зло, и перекусил нить зубами.        На секунду прикрыл глаза.       «Асклепий, если ты вообще существуешь, — беззвучно, сквозь шум крови в ушах, почти отчаянно подумал он, — не дай этим полудуркам сдохнуть. Мне за это платить должны».       Сиэль на мгновение замер посреди лазарета, прислушиваясь не к стонам и не к грохоту сверху, а к собственному ощущению — глухому, тяжёлому пониманию, что он не вытянет это один, даже при всём его опыте и быстроте рук.       Слишком много крови. Слишком много криков. Слишком быстрый поток тел.       Он стиснул челюсти, вытер тыльной стороной ладони лоб и резко направился к двери.       Осторожно приоткрыл её, ровно настолько, чтобы выглянуть наружу.       Коридор ходил ходуном. Люди метались, кто-то тащил раненого за плечи, кто-то спотыкался о скользкие от крови доски. В этом хаосе Сиэль заметил худого мальчишку лет четырнадцати, с растрёпанными волосами и саблей в руках. Тот размахивал ею без особого толка — скорее для вида, чем по-настоящему, шарахаясь от каждого резкого звука и прижимаясь к переборке.       Целый. Испуганный. Бесполезный в бою — но живой и на ногах.       Сиэль поднял руку и коротко махнул пальцами, подзывая. — Ты, — бросил он резко.       Мальчишка дёрнулся, огляделся, будто проверяя, точно ли зовут его, и неуверенно подошёл ближе. — Как зовут? — Базиль, — пискнул тот, сглотнув.       Сиэль кивнул, будто услышал имя старого знакомого, а не дрожащего юнца среди бойни. — Отлично, Базиль. Теперь ты мой помощник. — Чего?.. — мальчишка моргнул, не сразу поняв смысл.       Сиэль не стал объяснять.       Он просто шагнул вперёд, схватил его за предплечье — крепко, без церемоний — и дёрнул на себя. — Эй!       Базиль едва успел удержать саблю, когда его втянули в лазарет.       Дверь захлопнулась за их спинами.       Запах крови ударил в нос мгновенно. Стоны, хрипы, проклятия, чьё-то бормотание сквозь тряпку во рту.       Мальчишка побледнел ещё сильнее. — Слушай внимательно, — быстро сказал Сиэль, не отпуская его руки. — Падаешь в обморок — выкину обратно. Блюёшь — тоже. Понял?       Базиль судорожно кивнул. — Будешь держать раненых, подавать бинты, спирт, иглы. Если скажу прижать — прижимаешь. Если скажу держать — держишь. Если сбежишь…       Сиэль посмотрел ему прямо в глаза, холодно и ясно. — …там тебя убьют быстрее.        Он отпустил его. — Иди. Вон там тряпки. Намочи спиртом. Живо.       Базиль метнулся к столу, спотыкаясь, но уже без возражений.       Сиэль развернулся к следующему раненому, ощущая, как время снова сжимается до иглы, нити и пульса под пальцами.

…

      Бой стих так же внезапно, как и начался. Крики наверху сменились тяжёлым, рваным гулом голосов, матом, топотом, но уже без той острой паники, что рвала воздух в первые минуты. Корабль всё ещё покачивало, но удары стали реже, выстрелы смолкли. Потерь со стороны Смерча оказалось на удивление мало — по крайней мере, тех, кого дотащили до лазарета живыми.       Сиэль не позволил себе задуматься об этом.       Он метался между койками и скамьями, от одного тела к другому, словно заведённый механизм. Руки работали автоматически: промыть, зажать, зашить, перевязать, дать глоток рома, проверить пульс, двинуться дальше. В голове не было ничего, кроме последовательности действий и глухого внутреннего счёта — кто ещё дышит, кто истекает, кто может подождать, а кого нужно спасать сейчас, немедленно.       Пот стекал по вискам, рубашка липла к спине, пальцы ныли от напряжения, но он не останавливался. Даже когда перед глазами на мгновение плыло от усталости и запаха крови, он лишь моргал чаще и продолжал.       Базиль сначала путался под ногами, вздрагивал от каждого стона, от каждого резкого движения. Но довольно быстро пришёл в себя. Страх отступил, уступив место сосредоточенности. И тогда выяснилось, что мальчишка не так уж бесполезен.       Он знал основы.       Как пережать артерию. Как наложить жгут. Как туго, правильно забинтовать рану, чтобы повязка не сползла и не пропускала кровь. Как поддержать голову раненому, чтобы тот не захлебнулся собственной слюной или кровью.       Сиэль заметил это не сразу — только когда, обернувшись, увидел, что один из матросов, которого он собирался перевязывать сам, уже лежит с аккуратно наложенной повязкой и остановленным кровотечением. — Кто это сделал? — коротко спросил он. — Я… я прижал, как ты говорил, — Базиль поднял глаза, чуть побледнев, но уверенно. — И потом забинтовал. Он сильно лился.       Сиэль кивнул. Без похвалы. Без слов.       С этого момента он стал отдавать мальчишке короткие, чёткие распоряжения, и тот выполнял их быстро, без лишних вопросов. Подай иглу. Держи. Прижми. Не отпускай. Считай до тридцати. Следи, чтобы не посинел.       И Базиль, что удивительно для его возраста, справлялся. Сиэль в его года уже больше умел и знал, но и то, что мальчишка хоть что-то умеет, уже хорошо.       Без помощи он бы действительно не вывез.       Лазарет постепенно наполнялся тишиной — не абсолютной, но иной: стоны стали реже, дыхание ровнее, кровь больше не лилась потоками. Раненые лежали, перебинтованные, зашитые, кто-то под действием опиума уже проваливался в тяжёлый сон.

…

       К вечеру Сиэль устал так, как давно не уставал. Не той ленивой, тянущей усталостью от жары и духоты, а настоящей — въевшейся в мышцы, в кости, в саму голову. Он весь день был на ногах, бегал от койки к койке, от стола к столу, зашивал, перевязывал, прижимал, резал, снова зашивал. Лазарет постепенно опустел: тех, кто мог ходить, отправили по местам, тех, кто не мог, уложили и накрыли, да выпить рома или немного опиума.       Когда за дверью наконец стихли шаги и голоса, Сиэль позволил себе остановиться.       Он опёрся бёдрами о край стола, опустив голову и проводя тыльной стороной ладони по вискам, стирая липкий пот. Пальцы дрожали от перенапряжения, в плечах тянуло, поясницу ломило. Хотелось просто сесть на пол и не вставать.       Усмехнулся криво.       А ведь ещё вчера ему было скучно.       Скука казалась чем-то невыносимым, почти оскорбительным. Пустота, однообразие, бесконечные часы в лазарете, где максимум — понос у юнги да порез от ржавой скобы. А теперь… Теперь он с трудом вспоминал, когда в последний раз так быстро и чётко работали его руки и так лихорадочно — мысли.       И, что удивительно, сегодня обошлось без смертей. Ни одного трупа на его совести. Пока что. Это море, здесь обязательно кто-то умрёт.       Конечно, всё может пойти не так. Стоит какому-нибудь идиоту решить, что «само заживёт», снять повязку, наплевать на промывание, полезть в грязь — и через пару дней рана загноится. А дальше — воспаление, чёрная плоть, запах гниения, и тогда уже не перевязки, а нож. И даже нож может не помочь. Гангрена не спрашивает разрешения.       Но, может быть, хотя бы сегодня они будут не такими тупыми.       Сиэль потянулся к кружке, стоявшей на краю стола, и взял её в руку. Ром пах резко, привычно, успокаивающе. Он поднёс её к губам, собираясь сделать глоток, просто чтобы промочить пересохшее горло и вдруг замер.       Капитан. Смерч так и не появился в лазарете.       Ни во время боя, ни после. Ни с царапиной, ни с пулей, ни с трещиной в кости. Вообще не зашёл.       Сиэль медленно опустил кружку, нахмурившись.       Благородство? Уступил очередь экипажу? Решил, что «потом»? Что его раны подождут, что он крепче остальных, что с ним «ничего не случится»?       Идиот.       Человеческая жизнь хрупка до смешного. Достаточно грязи под ногтями, ржавчины на металле, капли заражённой воды — и вот уже воспаление, лихорадка, гниль. Капитан он или последний юнга — бактериям всё равно. Инфекция не признаёт званий.       Сиэль сжал кружку сильнее, чем нужно.        Если Смерч где-то сидит и героически терпит боль, решив, что «пустяки», он рискует больше, чем любой из этих матросов. Потому что его потеря — это хаос. А хаос на корабле — это смерть для всех. — Чёртов самодовольный выблядок… — пробормотал он сквозь зубы.       Сиэль медленно поставил кружку обратно на стол, словно боялся расплескать не ром, а собственные мысли. Пальцы ещё дрожали, но уже не от усталости — от раздражения. Он коротко выдохнул через нос, выпрямился и принялся без лишних раздумий набивать карманы тем, что могло понадобиться: пузырёк со спиртом, сложенный бинт, маленький свёрток с иглой и нитями, скальпель в чехле. Привычные движения, отточенные, почти механические.       Потом обернулся к лазарету — к столам, к лежащим, к запаху крови, рома и лекарств — и, не задерживаясь, вышел.       Коридоры качались вместе с кораблём, лампы на цепях тихо поскрипывали, бросая неровные тени на стены. Сиэль шёл быстрым, резким шагом, цепко держась за переборки, когда очередная волна заставляла палубу уйти из-под ног.       Идёт — и мысленно костерит.       Самонадеянный. Упрямый. Слишком привыкший, что ему везёт. Слишком уверенный, что с ним «ничего не случится». Будто сталь в костях, а не хрупкое человеческое мясо. Будто кровь у него не красная, а какая-то особенная, не подверженная гнили и заражению.       «Подохнешь от пустяка, и всё твоё капитанство пойдёт к чёрту, — зло подумал Сиэль, сжимая кулаки по бокам. — А мне потом латать некого будет, кроме последствий».       Он остановился у двери, на миг прислушался. Внутри было тихо. Слишком спокойно для человека, который только что пережил бой. Сиэль постучал — резко, без церемоний. — Войдите, — раздался ровный, невозмутимый голос.       Он толкнул дверь.       В каюте пахло табаком, ромом и чем-то тёплым, звериным. Смерч сидел в кресле, откинувшись, будто и не было ни схватки, ни стрельбы, ни суматохи. Рубашка на нём была слегка распахнута, на манжетах — следы грязи и засохшей крови, волосы растрёпаны, но в целом он выглядел удивительно собранным. Потрёпанным — да. Измождённым — едва заметно. Но спокойным, как всегда.       На столе, рядом с бумагами и кружкой, вальяжно растянулась трёхцветная Счастливица. Она лежала, поджав лапы и лениво свесив хвост, будто это была не каюта капитана во время недавнего боя, а её личное, законное место. При появлении Сиэля она лишь приоткрыла один глаз, окинула его ленивым взглядом и снова прикрыла, явно не видя повода тревожиться.       Интересно, а кошка на корабле что пьёт? Ром? Даже она алкаш, получается.       Смерч перевёл взгляд на хирурга и уголок его губ чуть дрогнул. — Что-то случилось, Дьявол? — спокойно, почти насмешливо. — Или ты решил проверить, не сбежал ли я от своих ран?       Сиэль молча закрыл за собой дверь. Внутри всё кипело: усталость, злость, тревога, остатки адреналина. Он смотрел на капитана и видел не властного хозяина корабля, а упрямого человека, который по глупости мог довести себя до могилы.       И это злило сильнее всего. — Ты… — Сиэль резко начал, и обращение вырвалось само, на нервах, без фильтра. — Ты вообще в своём уме?..       Он осёкся на полуслове, будто спохватившись, и тут же сжал губы, недовольно выдохнув.       Смерч тихо фыркнул, откинувшись в кресле чуть удобнее. — Ко мне тут все на «ты», — лениво заметил он. — Один только мой хирург всё ещё выкает, будто я ему губернатор или профессор с кафедры. Уже косо смотрят, — в голосе проскользнула насмешка. — Расслабься. Я не требую ни чинов, ни титулов. И уж точно не «имени-отчества».       Кошка на столе приподняла голову, зевнула, демонстрируя розовый язык и крошечные клыки, и снова улеглась, словно подтверждая: да, здесь всё по-домашнему.       Сиэль раздражённо скривился, но спорить не стал. Сейчас его волновало не это. — Ты в лазарет не заходил, — холодно сказал он. — После абордажа. Ни разу. — Было не до того, — спокойно отозвался капитан. — Пустяки. — Пустяки умирают от заражения крови, — резко отрезал Сиэль. — Где.       Смерч посмотрел на него чуть внимательнее, потом небрежно кивнул на своё левое предплечье. — Царапина от клинка. Скользнуло. Глубоко не вошло, но грязь была. И… — он чуть повернул плечо, — пуля задела бок. Рикошетом. Ничего серьёзного, но щиплет.       Сиэль уставился на него так, словно тот только что признался, что гулял под дождём с открытым переломом. — Задери рубашку, — коротко приказал он. — Прямо сейчас? — в голосе Смерча мелькнула тень усмешки. — Прямо сейчас, — Сиэль сделал шаг вперёд, уже вытаскивая из кармана бинт и флакон со спиртом. — И не изображай из себя бессмертного. Ты человек. У тебя такая же кожа, такая же кровь и такие же бактерии, которым плевать, кто ты — капитан или последний юнга.       Капитан несколько секунд молча рассматривал его, словно прикидывал, стоит ли продолжать игру в невозмутимость. Потом всё же поднялся, медленно, без спешки, и потянул за край рубашки, обнажая бок и предплечье. — Как скажешь, доктор, — протянул он. — Не буду мешать твоей профессиональной гордости.       Сиэль подался ближе, взгляд уже цепко, по-хирургически, оценивающий. Раздражение в нём всё ещё кипело, но поверх него ложилась привычная, холодная сосредоточенность.       Он работал молча и быстро, с той сухой сосредоточенностью, которая появлялась у него всякий раз, когда перед глазами оказывалась рана, а не человек.       Он плеснул спирта на сложенную ткань и без церемоний прижал к предплечью капитана.       Смерч едва заметно напрягся, но не издал ни звука. — Это не царапина, — холодно заметил Сиэль, раздвигая края раны пальцами в перчатках и внимательно всматриваясь. — Это порез. Достаточно глубокий. Грязный. Если бы ты пришёл завтра, мог бы уже любоваться зелёным оттенком кожи и запахом падали.       Он извлёк остатки грязи, промыл ещё раз, щедро, до чистой, живой крови, и только потом достал иглу. — Повязку менять каждый день, — продолжил он, словно зачитывал список покупок. — Если начнёт тянуть, пульсировать или поднимется жар — сразу ко мне. Не «потом», не «когда будет время», а сразу.       Смерч хмыкнул где-то сверху: — Звучит почти как забота. — Звучит как инструкция, — отрезал Сиэль. — Не льсти себе.       Он зашил аккуратно, ровными стежками, слишком быстро для человека, который «просто корабельный хирург». Закончив, наложил повязку и затянул её заметно туже, чем требовалось.       Не случайно.        Мысль о том, что этот идиот сознательно назвал это «царапиной», неприятно скреблась в голове. Зачем? Гордость? Привычка делать вид, что ему ничего не страшно? Или банальная дурость?       Сиэль затянул узел ещё сильнее, чем нужно. — Ай, — тихо, почти лениво-театрально протянул Смерч. — Потерпишь, — сухо бросил он. — Это полезно для воспитания. — Капитана ещё никто не воспитывал, — смешок. — Ты первый.       Покончив с рукой, Сиэль перешёл к боку, быстро осмотрел рану от пули, промыл, наложил повязку, проверил, не сочится ли кровь.       Только после этого отступил на шаг. — Теперь слушай внимательно, — сказал он уже деловым тоном, словно капитан вдруг превратился в обычного матроса из очереди у лазарета. — Ты — без фехтования минимум три дня. Никаких резких движений рукой. Если швы разойдутся — зашивать буду без анестезии. Для профилактики самонадеянности.       Он говорил дальше, почти машинально, перечисляя: — Рулевой с пробитым плечом — постельный режим. Доска — без тяжестей, иначе внутренний шов разойдётся. Рыжий из абордажной команды — следить за температурой, у него рана дрянная. Чайку с рассечённой щекой не пускать на солнце, шрам пойдёт уродливый…       Слова текли ровно, чётко, как строки в журнале.       Он закончил, замолчал, и только тогда почувствовал, как по виску скатывается капля пота. Сиэль раздражённо провёл по лицу тыльной стороной ладони, стирая влагу, оставляя на коже бледный след.       В тот же миг заметил движение.       Плечи Смерча едва заметно дрогнули, словно он сдержал короткий смешок. Взгляд оставался прямым, спокойным, но в уголке губ отчётливо проступала улыбка — тонкая, ленивая, слишком живая для человека, которого только что зашили и отчитал хирург.       Смерч, не убирая этой своей насмешливой полуулыбки, кивнул подбородком на его лицо. — К слову, доктор… — протянул он мягко. — Ты, кажется, решил примерить на себя образ кровавого божка войны. Очень выразительно.       Сиэль непонимающе моргнул. — Что?..       Он машинально поднял руку, но та так и застыла в воздухе, не дотянувшись до лица. Взгляд капитана был слишком прямым и слишком внимательным, чтобы это была просто очередная шутка.       Смерч тихо усмехнулся. — У тебя кровь. На щеке. И на скуле. Ты только что провёл по лицу рукой, — он сделал в воздухе короткое движение, повторяя жест. — Не вся, видимо, осталась на повязках.       Сиэль замер.       Тепло разлилось по лицу не от усталости — от внезапного, раздражающего смущения. Он действительно стёр пот тыльной стороной ладони, не подумав… и размазал по коже ещё не высохшую кровь. Чужую. Капитанскую. Теперь, должно быть, выглядел так, словно только что вышел из бойни, а не из лазарета.       Рука всё ещё висела в воздухе, неловко, бессмысленно.       Смерч позволил себе короткий смешок. — Прямо как герой трагедии, — нарочито важно заметил он. — Стоит в полумраке, усталый, с кровью на лице… Не хватает только монолога о судьбе и богах.       Сиэль сердито выдохнул сквозь зубы. — Прекратите, — буркнул он и резко, почти зло, провёл по щеке краем рукава рубашки, стирая тёплую, липкую полосу. Потом ещё раз, сильнее, будто хотел стереть не только кровь, но и собственную оплошность.        Ткань потемнела, оставив красноватый след. Он отвёл взгляд, раздражённо поправил перчатку на запястье. Глупо. Непростительно неаккуратно.        Детская ошибка, недостойная человека, который только что поучал капитана о риске инфекции и необходимости чистоты.       Смерч всё ещё улыбался, но в этой улыбке не было злобы — лишь тихое, почти добродушное развлечение происходящим.       А Сиэль ощущал, как внутри поднимается злость — прежде всего на самого себя.       Сиэль уже развернулся к двери, собираясь уйти, пышущий раздражением и усталостью, когда за спиной раздался спокойный голос: — Эй, Дьявол.       Он невольно остановился и обернулся.       Смерч, всё ещё сидя в кресле, потянулся к столу, сдвинул кошку, недовольно фыркнувшую, и подхватил откуда-то из-под бумаг увесистую книгу в тёмном, потёртом переплёте. На секунду подкинул её в руке, оценивая вес, а затем бросил.       Сиэль машинально поймал, слегка пошатнувшись.       Книга оказалась тяжёлой, плотной, пахнущей кожей, пылью и чем-то старым, аптечным. На корешке едва читалось выцветшее тиснение. — Не скучай, докторишка, — с ленивой насмешкой произнёс Смерч. — Ты сегодня хорошо поработал. Заслужил хоть какое-то развлечение, кроме перевязок и вони гноя.       Сиэль опустил взгляд на том в руках, затем снова на капитана. — Это… медицинский трактат? — сухо уточнил он, перелистывая первые страницы. — Отчасти, — пожал плечами тот. — Немного анатомии, немного травничества, немного рассуждений одного зануды о природе боли и смерти. Подумал, тебе может быть интересно. — Ты, значит, ещё и библиотекарь, — пробормотал Сиэль. — Я, значит, запасливый, — усмехнулся Смерч. — На корабле полезно иметь вещи, которые не гниют и не тупеют. Книги как раз из таких.       Сиэль помедлил, сжимая переплёт пальцами. — Я верну, — коротко сказал он. — Не торопись, — ответил капитан. — Мне она не к спеху. А тебе, судя по всему, сейчас как раз не хватает чего-нибудь, чтобы не думать о том, сколько крови ты сегодня видел.       Сиэль хмыкнул. — Вы думаете, книга поможет забыться? — Думаю, — Смерч прищурился, — она хотя бы не даст тебе окончательно озлобиться на весь мир. Хотя, признаю, твоя злость иногда бывает весьма занимательной.       Сиэль нахмурился, но на этот раз без прежней резкости. — Благодарю… — он осёкся, будто снова едва не вырвалось привычное «вы», и исправился: — Спасибо.       Смерч хмыкнул. — Отдыхай, хирург. Завтра, если боги будут благосклонны, у нас снова будет много работы. А если нет… — он развёл руками, — тогда, по крайней мере, у тебя будет что почитать.       Сиэль ещё секунду постоял, прижимая книгу к груди, затем кивнул и, больше не оборачиваясь, вышел из каюты.

...

      Сиэль вышел из каюты капитана и, прикрыв за собой дверь, медленно поднялся по трапу на палубу.       Тошнота от укачки и напряжения ушла, словно её и не было, оставив после себя другое, куда более приземлённое ощущение — голод. Желудок неприятно сжимался, напоминая, что за весь этот хаос он толком ничего и не ел. Сейчас даже жидкая, пересоленная похлёбка из кают-компании показалась бы чем-то почти изысканным.       Рассвет разливался над морем бледным, холодным светом. Небо было чистым, будто и не происходило ночью ничего, кроме обычного хода часов. Солнечные лучи скользили по мокрым доскам палубы, выхватывая из полумрака тёмные пятна, разводы, брызги.       Кровь.       Повсюду. На поручнях, на бортах, между досками, где она успела забиться в щели и потемнеть. Уцелевших матросов уже погнали с вёдрами и швабрами — кто-то тёр палубу, кто-то черпал морскую воду, кто-то, скривившись, полоскал тряпку, стараясь не смотреть на бурые следы, которые ещё недавно были живыми людьми.       Трупов не было.       Сиэль на мгновение задержал взгляд на тёмной полосе за кормой, где море лениво смыкалось, принимая в себя всё, что ему отдавали. Без следа. Без вопросов.       По тому, как выглядела палуба, по количеству крови и разбросанному оружию, по вмятинам в дереве и обломкам, можно было представить, как здесь прошлись по врагам. Не бой, а именно — прошлись. Как ураган, сметающий всё на пути, не разбирая, кто и зачем.       И Сиэль вдруг с холодной ясностью понял: тем, кто пришёл на этот корабль с враждебными намерениями, просто не повезло нарваться именно на этот экипаж. И именно на этого капитана.       Сиэль отбросил эти мысли. Сейчас он просто устал и, как надеется, он поест и ему дадут спокойно отдохнуть. В конце концов, не зря же он работал на износ, верно? Асклепий вряд-ли помогал. Богов не существует, но для Сиэля это было своего рода успокоением. Да и про маму напоминает.