Осколок Вечности: Сияние Моря

      Тортуга встретила его запахом пороха, гнилых водорослей и жареного мяса, которое тут же, на улице, переворачивали на раскалённых листах. Дым ел глаза, мешался с вонью немытых тел, дешёвого рома и ещё чего-то приторно-сладкого, что Сиэль предпочёл бы не различать.       Он шёл медленно, стараясь не касаться стен и не наступать в лужи, которых здесь хватало. Грязь, смешанная с опилками и окурками, хлюпала под ногами. Крики, брань, пьяный смех, визг женщин — всё сливалось в сплошной гул, от которого к вечеру должна была разболеться голова.       Капитан объяснял ему дорогу наспех, махнул рукой в сторону сходен и бросил: «Найдешь. Там все знают, где что». И сбежал по своим делам, оставив Сиэля одного в этом бедламе.       Нужные лавки, по словам Смерча, должны были быть где-то в районе Мясного ряда. «Мясной ряд» здесь звучало как насмешка — вонь стояла такая, будто мясо здесь не продавали, а хоронили. Сиэль прижал к лицу платок, но это помогало слабо.       Первый торговец, к которому он сунулся, сидел прямо на земле, разложив товар на грязной рогоже. Увидев подошедшего, осклабился щербатым ртом:       — Шо надо, шпана? Лекарства? Тута всё есть, бери — не хочу.       Сиэль окинул взглядом кучки сухих листьев, перемешанных с мусором. Некоторые пучки были явно гнилыми, другие — просто неизвестно чем.       — Мне нужно: кора ивы, корень окопника, ромашка, тысячелистник, — отчеканил он холодно. — Свежие. Не это дерьмо.       Торговец обиделся:       — Чё ты понимаешь, мелкий? Трава как трава. Бери, шо дают.       Сиэль не ответил. Развернулся и пошёл дальше, чувствуя спиной недовольное бурчание.       Второй оказался чуть дальше, у него был навес и даже подобие прилавка. Сиэль принюхался — пахло пылью и мышами, но кое-что выглядело сносно.       — Мне нужен окопник, — начал он, но торговец, толстый мулат с золотой серьгой, перебил:       — Окопник? Для костей, да? Есть окопник, тока смотри — сам копал. Свежий.       Он протянул пучок корней. Сиэль взял, понюхал, помял пальцем. Корни были суховаты, но не гнилые. Пойдёт.       — Сколько?       — За пучок — пиастр.       — Пиастр? Ты с ума сошёл? За это дерьмо — пиастр?       Торговец пожал плечами:       — Хочешь — бери, хочешь — нет. Другой скажет ещё дороже.       Сиэль сжал челюсти. В Лондоне за такие деньги можно было купить в три раза больше и в десять раз лучше. Но Лондон далеко.       — Дай посмотреть, что ещё есть.       Он перебрал несколько пучков, отложил подходящие, отбросил гниль. Торговец косился, но не мешал — видно, понял, что клиент разбирается.       — Ты лекарь, шо ли? — спросил он наконец.       — Хирург.       — А-а, это который режет? — мулат уважительно цокнул. — Тогда понятно. Ладно, забирай за восемь реалов. Пиастр — это много.       Сиэль молча отсчитал монеты, сложил покупки в мешок. Ромашки и тысячелистника у этого не было — пришлось спросить, где искать.       — Ромашка? — торговец почесал затылок. — У Слепого Хуана спроси. Он в конце улицы, за бойней. У него всё есть.       Сиэль кивнул, пряча мешок под куртку, и двинулся дальше, в самую гущу этого вонючего, орущего, безумного порта.       Мысли сами собой возвращались к одному и тому же. Он здесь, на этой грязной Тортуге, торгуется за пучки трав, вместо того чтобы... Что «вместо того»? Сидеть в Лондоне и ждать, пока правда сама упадёт с неба? Правда не падает. Её нужно вырывать.       Он согласился на условия Смерча. Согласился искать Осколок вместе. И пусть этот союз пахнет не лучше здешних улиц — выбора не было. Один он будет ползать по таким же портам годами, собирая слухи. А с капитаном — корабль, скорость, доступ.       Цена? Подчинение. Риск. Возможность, что однажды его просто прирежут, если перестанет быть полезен.       Сиэль усмехнулся про себя. Эта цена его не пугала. Он и так каждый день живёт под ножом. Главное — успеть сделать то, зачем пришёл.       За бойней воняло так, что даже привычный ко всему желудок Сиэля неприятно сжался. Кровь, навоз, требуха. Мухи тучами висели в воздухе. Он почти бегом проскочил мимо туш, брошенных прямо на землю, и нырнул в проулок, где сидел на ящике тощий старик в рваной рубахе.       — Вы — Слепой Хуан? — спросил Сиэль, стараясь дышать ртом.       Старик поднял голову. Глаза у него действительно были мутные, но смотрел он цепко.       — Допустим. Шо надо?       — Ромашка. Тысячелистник. Свежие.       — Зачем тебе?       — Не твоё дело.       Хуан хрипло засмеялся:       — Гордый, да? Ладно. Ромашка есть, только сушёная. Свежей не держу, никто не берёт.       — Давай сушёную. Покажи.       Торговля с этим оказалась ещё мучительнее — старик был скользким, как угорь, пытался всучить гнильё, набить цену. Но Сиэль стоял на своём. Через четверть часа он вышел от Хуана с узелком ромашки и обещанием, что тысячелистник будет завтра — сегодня кончился.       Сиэль сунул покупки в мешок и остановился посреди переулка, переводя дух. Сделано. Почти. Осталось найти ещё окопник получше и, может быть, кору ивы.       Вокруг, как и везде на Тортуге, бурлила жизнь. Где-то рядом орали, били посуду, хлопнул выстрел. Сиэль поморщился и шагнул в сторону, где, по слухам, держал лавку ещё один травник. Говорили, у него лучший товар на всём острове. И цены — соответствующие.       Что ж, придётся идти. Ради цели он вытерпит и это.       Он двинулся дальше, лавируя между пьяными телами. Мысли сами лезли в голову.       Капитан. Слишком правильный для пирата. Речь, манеры, даже то, как сидит за столом — всё выдаёт воспитание. Откуда такой на пиратском корабле?       Вопрос без ответа.       С одной стороны, положение рядом с ним — выгодно. Доступ к информации, защита, ресурсы. Смерч умён, не лезет в работу, не требует невозможного. Даже книгу подсунул с расчётом.       С другой — такой человек и прирежет без колебаний. Не со зла, а потому что так правильно для дела. Вежливость — маска. Сиэль слишком хорошо знал такие маски. Сам носил похожую.       Аристократ? Беглый? Возможно. Но интерес к Осколку и команда, собранная не наниматься к кому-то, а под себя... Это пахнет не просто авантюрой.       Выгода очевидна: корабль, карты, информация, люди. Смерч готов делиться ровно настолько, чтобы Сиэль оставался полезным.       Но та же выгода — ловушка. Если Сиэль перестанет быть нужным — конец будет быстрым. И вежливым. Извинится, прежде чем перерезать горло.       Сиэль усмехнулся.       Иронично. Он сбежал от одних, кто хотел его использовать, и прибился к другому, кто делает то же, но открыто. Смерч хотя бы не притворялся другом. Сразу обозначил правила: ты мне нужен, я тебе нужен, работаем вместе, пока выгодно.       Честно. По-своему даже благородно.       Но это не значило, что можно расслабляться.       Сиэль сжал лямку мешка. Здесь, на Тортуге, он никто — просто лекарь, которого ограбят в переулке, и никто не почешется. На корабле — под защитой, его ценят, у него есть вес.       Цена этого веса — подчинение и риск однажды стать ненужным.       Придётся доказывать полезность каждый день. Смерч не прощает ошибок.       Но выбора нет. Один он будет искать Осколок годами. А время не ждёт — заказчик того пожара, убийцы Фантомхайвов... следы остывают.       Ради цели он вытерпит и подчинение, и риск, и этого напыщенного капитана.       Главное — не забывать: Смерч не друг. Он инструмент. Как и Сиэль для него.       И если однажды инструменты придётся сменить…       Сиэль надеялся, что к тому моменту будет держать рукоять, а не лезвие.       Впереди показалась вывеска — кривая доска с намалёванным пучком травы.       Он шагнул внутрь.       Лавка внутри оказалась именно такой, как он и ожидал — грязной, тёмной и пропахшей мышами. Сквозь щели в стенах пробивался свет, пол был земляной, утрамбованный до каменной твёрдости, но всё равно казалось, что под ногами хлюпает. Сиэль поморщился и плотнее запахнул куртку, хотя это вряд ли могло защитить от здешней атмосферы.       Торговец — сухой, жилистый мулат с бельмом на глазу — сидел на бочке и лениво перебирал какие-то корешки. Увидев покупателя, кивнул, но с места не встал.       — Заходи, заходи. Шо надо?       Сиэль окинул взглядом полки. К его удивлению, товар здесь был неплох. Пучки трав висели аккуратно, не вперемешку с мусором, корни лежали в коробах, отдельно — сушёные цветы, отдельно — листья. Даже банки с мазями стояли рядком, запечатанные воском.       Но грязь... Грязь была везде. На полу, на стенах, на самом торговце. Мухи облепили вяленое мясо, висевшее тут же, рядом с травами. Сиэля передёрнуло.       — Мне нужно, — начал он, стараясь не дышать глубоко, — окопник, корень, свежий. Ромашка, только не та труха, что вчерашняя. Тысячелистник, кора ивы, шалфей, зверобой, если есть. И ещё... — он запнулся, прикидывая, — лаванда. Для перевязок.       Торговец хмыкнул, поднялся и подошёл к полкам.       — Лаванда, говоришь? Дорогая штука. Сюда редко завозят, бабы не понимают. — Он покосился на Сиэля. — А ты понимаешь, видать. Лекарь?       — Хирург.       — А-а... — понимающе протянул мулат. — Тогда сам смотреть будешь, да? Смотри. Вон окопник, сам копал, хороший. Вон ромашка, немецкая, через Амстердам шла.       Сиэль шагнул к прилавку, но остановился. Прилавок был липким. Он явственно видел следы чьих-то пальцев на дереве, пятна от пролитого, засохшие крошки.       Он медленно, с внутренним содроганием, достал из кармана короткие перчатки и натянул их на руки. Кожаные, тонкие, хирургические — единственное, что защищало его от прямого контакта с этим... безобразием.       Торговец усмехнулся, глядя на его манипуляции.       — Брезгливый, да? Ничего, привыкнешь. Тут все брезгливые сначала.       Сиэль промолчал. Он взял пучок окопника, поднёс к лицу, понюхал. Корни были крепкие, сочные, пахли землёй и чем-то терпким. Хороший окопник. Очень хороший.       — Сколько?       — За пучок — два реала. Дёшево, сам знаешь.       Сиэль скривился, но не стал спорить. Цена и правда была честной.       Он отложил окопник в сторону и принялся перебирать остальное. Ромашка — мелкая, но целая, не рассыпавшаяся в труху. Тысячелистник — свежий, стебли гнулись, не ломались. Кора ивы — крупными ломтями, почти без плесени.       Он работал методично, перебирая пучок за пучком, откладывая лучшее в отдельную кучу. Пальцы в перчатках скользили по сухим листьям, по шершавым стеблям, по прохладным корням. Муха села ему на рукав — он стряхнул её, едва сдерживаясь, чтобы не зашипеть от отвращения.       — Ты как аптекарь, — заметил торговец, наблюдая за ним. — Всё нюхаешь, смотришь. Доверять надо людям, доверять.       — Я доверяю только своему носу, — сухо ответил Сиэль, не поднимая головы.       Он взял пучок лаванды и замер.       Запах ударил неожиданно — чистый, резкий, прохладный. Не тот приторный, что добавляют в дешёвые духи, а настоящий, полынной горечью и летним зноем. Он вдохнул глубже, чем собирался…       — Сиэль, не вздумай! Это же моя лучшая лаванда!       Мать стояла в дверях оранжереи, подбоченившись, но в глазах плясали смешинки. Солнце било из-за её спины, превращая красивое голубое платье в сияющий ореол. В руках она держала корзину, полную только что срезанных цветов.       — Я просто... — пятилетний Сиэль замер с занесённой рукой, готовый сорвать ещё один фиолетовый колосок. — Они красивые.       — Красивые, — согласилась мать, подходя ближе. Она опустилась на корточки рядом с ним, и запах — чистый, горьковатый, прохладный — окутал его целиком. — Но если ты сорвёшь все, что останется на зиму? Чем я буду перекладывать бельё? Чем буду лечить твоего отца, когда у него заболит голова?       — А у папы болит голова? — Сиэль округлил глаза.       — Только когда ты слишком громко кричишь, — шепнула она заговорщически и подмигнула. — Так что давай договоримся. Ты срываешь три цветочка. Самых красивых. А остальные оставляешь мне. Идёт?       Он задумался, прижав палец к губам, потом важно кивнул:       — Идёт. Но я хочу тебе помочь.       — Помочь?       — Ну да. Ты же говорила, что мужчина должен помогать.       Мать рассмеялась — тихо, тепло, запрокинув голову. Лучи солнца путались в её светлых волосах, выбившихся из причёски.       — Говорила, мой маленький граф. Говорила. Тогда держи. — Она протянула ему секатор, тяжелый для его детских рук, и придержала его ладошки своими. — Режь вот здесь, над самым листом. Видишь?       — Вижу.       — И не поранься, ради бога, а то твой отец меня убьёт.       — Он не посмеет, — серьёзно ответил Сиэль, сопя от усердия. — Ты же графиня.       — Ах, графиня... — Она снова улыбнулась, но в улыбке мелькнуло что-то грустное. — Графиня, которая возится в грядках, как простая садовница. Что скажут люди?       — Пусть говорят, — отрезал Сиэль, ловко щёлкая секатором. — Они всё равно дураки.       — Сиэль!       — А что? Ты сама так говорила.       — Я говорила, что не все люди умны. Это не значит, что можно называть их дураками вслух.       — А про себя можно?       Мать вздохнула, но глаза её смеялись. Она поцеловала его в макушку, и запах лаванды стал ещё сильнее, смешиваясь с её духами, с теплом её кожи, с чем-то таким родным, что у Сиэля до сих пор сжималось сердце, стоило вспомнить.       — Про себя можно всё, — сказала она тихо. — Главное — не забывать, кто ты на самом деле.       — Эй, — голос торговца вырвал его из воспоминания, как пощёчина. — Ты чего застыл? Бери, не бери?       Сиэль моргнул.       Он стоял посреди грязной лавки, сжимая в руке пучок лаванды. Пальцы в перчатках дрожали мелкой противной дрожью.       Он резко выдохнул, прогоняя наваждение.       — Беру, — сказал он глухо. — Сколько за всё?       — За всё? — торговец окинул взглядом кучу отобранного. — Десять пиастров. Дорого, но товар сам видишь.       — Восемь.       — Девять, и по рукам.       Сиэль молча отсчитал монеты. Руки всё ещё слегка подрагивали, но он заставил их успокоиться.       Торговец завернул травы в чистую холстину — надо же, чистая нашлась — и протянул ему.       — Заходи ещё. Для своих буду скидку делать.       Сиэль кивнул, сунул свёрток в мешок и вышел наружу, на солнце, на вонючий, орущий, живой воздух Тортуги.       Он сделал несколько глубоких вдохов, приходя в себя.       Лаванда. Чёртова лаванда.       Он не думал о матери... давно. Слишком давно. Боль была слишком острой, слишком свежей, даже спустя годы. Он запечатал её в самый дальний угол сознания, заложил кирпичами дел, расчётов, холодной злости. И вот — какой-то пучок травы, грязная лавка, и всё рухнуло.       Сиэль сжал челюсти до скрежета зубов, поправил мешок на плече и двинулся дальше.       Он рассеянно перебирая в голове список.       Окопник — есть. Ромашка — есть. Тысячелистник — будет завтра, придётся заходить ещё раз. Кора ивы — есть. Шалфей, зверобой, лаванда — есть.       Осталось по мелочи. Чистые бинты, пара пинцетов запасных, нитки — не те, которыми одежду шьют, а тонкие, хирургические. Если повезёт, найдёт у кого-нибудь из местных. Если нет — придётся распускать имеющиеся и стерилизовать заново.       Он машинально перекладывал мешок с плеча на плечо, стараясь не думать о том, сколько всего мог забыть. В Лондоне он просто послал бы слугу. Или аптекарь сам привёз бы всё, что нужно, упакованное в чистую бумагу, перевязанное бечёвкой, с чеком, где каждая позиция выведена каллиграфическим почерком.       Здесь — торгуешься за каждый пучок, нюхаешь гнильё, ловишь на себе подозрительные взгляды.       Сиэль горько усмехнулся.       В детстве он представлял себе пиратов иначе. Яркие картинки в книжках, которые ему читали на ночь: благородные разбойники, искатели приключений, романтики дальних морей. Они казались почти героями — свободными, смелыми, неподвластными скучным правилам взрослого мира.       Он представлял, как они плывут к затерянным островам, находят сокровища, сражаются с чудовищами. В его детских фантазиях пахло солью и ветром, а не гнилыми водорослями, ромом и немытыми телами.       Реальность оказалась грязнее. Намного грязнее.       И дело было не только в вони. Дело было в людях. В том, как легко здесь убивали. В том, как быстро привыкаешь к тому, от чего раньше выворачивало. В том, что сам становишься частью этого.       Сиэль поймал себя на том, что сжимает лямку мешка сильнее, чем нужно.       Он уже часть. Смерч, корабль, команда, поиски Осколка — это не временная остановка. Это его жизнь теперь, хочет он того или нет. Остаётся надеяться, что это временно.       Он ускорил шаг. Надо было найти лавку с хирургическими принадлежностями. Говорили, такая есть где-то у причала.       Сиэль шёл, мысленно перебирая список, когда впереди что-то изменилось.       Сначала он не понял, что именно. Просто звуки стали другими. Крики, которые до этого висели над портом ровным гулом, вдруг сложились в ритм — ухающие, ритмичные выкрики, хлопки, взрывы хохота. Потом он увидел толпу.       Она собралась в кольцо, плотное, живое, дышащее одним дыханием. Человек пятьдесят, не меньше, и все пялились внутрь круга, что-то орали, размахивали руками, подпрыгивали, пытаясь разглядеть происходящее поверх голов впереди стоящих. В воздухе пахло потом, ромом и возбуждением.       Сиэль хотел обойти.       Он уже свернул чуть в сторону, чтобы просто пройти мимо, не ввязываясь, не привлекая внимания, когда из центра круга донёсся особенно яростный вопль, потом глухой удар, потом взрыв восторга — и чей-то протяжный, полный боли стон.       Он невольно замедлил шаг.       Любопытство — дурацкое, неуместное, но такое человеческое — заставило его приостановиться. Он привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что там происходит, но сквозь плотные спины и плечи было видно только мельтешение.       Крики стихли так же внезапно, как и начались. Сквозь гул толпы пробился чей-то голос — громкий, нарочито-театральный, с явным удовольствием растягивающий слова:       — ...и значит, значится... победил у нас... старый наш, добрейший, можно сказать, Крошка Джек! Ему там... ну, потом получит, короче!       Толпа взорвалась одобрительным рёвом. Кто-то свистел, кто-то топал ногами по земле, поднимая тучи пыли. Голос ведущего подождал, пока шум стихнет, и продолжил — теперь загадочно, с хитрой растяжкой:       — А это значить... значить это, други мои... что щас у нас будет... Новый бой! Новый взрыв криков.       Сиэль поморщился и уже собрался уходить, но толпа вдруг затихла — на удивление быстро, будто по команде. Голос ведущего зазвучал тише, но от этого ещё пронзительнее:       — Короче, слушай сюда! Щас... прямо щас... тут выйдут двое... ну, короче, двое, кого пальцем ткну! Да-да, не ушами хлопайте! Никаких там записей, никакой подготовки! Кто на глаза попался — тот и вышел! Всё честно, без обмана!       Пауза. Драматическая, выверенная.       — Первый у нас... — голос сделал паузу ещё длиннее, и Сиэль увидел, как рука ведущего — он стоял на каком-то деревянном возвышении, ящике или бочке — медленно поплыла над толпой, выискивая жертву. — Первый... вон тот, лохматый! Давай, вылазь, не стесняйся!       Палец ткнул куда-то в толпу. Оттуда донеслось удивлённое «чо?!», потом сдавленная ругань, и здоровенный детина с разбитой губой — видимо, только что проигравший — вылетел в центр круга, отталкиваемый десятками рук.       Толпа заржала. Кто-то хлопнул детину по спине так, что тот сложился пополам.       — А второй... — голос ведущего снова поплыл, набирая интригу. — Второй щас... ну-ка, ну-ка... кого там боги пошлют?       Рука медленно поворачивалась. Палец скользил по лицам, и каждый, на кого он указывал, шарахался, прикрывался, матерясь сквозь зубы. Сиэль замер. Он понял, что стоит слишком близко. Что надо уходить. Прямо сейчас. Развернуться и уйти, пока...       — А вот этот! — палец остановился. — Вон тот, сзади! С волосами такими... голубыми, в натуре! Давай, выходи, шо встал!       Сиэль не успел даже моргнуть.       Палец ведущего — грязный, узловатый, с обломанным ногтем — смотрел прямо на него. Сквозь просвет между плечами двух здоровых матросов Сиэль увидел ухмыляющуюся рожу с бельмом на глазу и щербатым ртом.       — Что? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.       Это было ошибкой.       Голос выдал его с головой. Толпа, до этого сомневавшаяся, куда именно смотрит палец, синхронно обернулась. Десятки глаз уставились на Сиэля. На его относительно чистую одежду. На его бледное лицо. На его дурацкие сизые волосы, которые здесь, на Тортуге, выглядели как вызов.       — О-о-о, — пронеслось над толпой. — Смотри-ка, барышня!       — Голубой! Голубой! Голубой! — заскандировал кто-то пьяный, и остальные подхватили с восторгом.       — Это какая-то ошибка, — начал Сиэль, пятясь, но наткнулся спиной на кого-то сзади. — Я не...       — Да ладно тебе, — руки уже вцепились ему в плечи — чьи-то грубые, мозолистые, с силой, от которой перехватило дыхание. — Иди, покажись! Не ссы, не больно!       — Отпустите! Я не собираюсь...       Его тащили. Бесцеремонно, грубо, как мешок с картошкой. Сиэль попытался вырваться, но тут же ещё две пары рук вцепились в него с другой стороны. Мешок с травами сполз с плеча, больно ударил по бедру.       — Да не дёргайся ты, — дыхнуло перегаром прямо в ухо. — Всего один разок подерись, и свободен. Если выживешь, хе-хе.       Его вышвырнули в центр круга.       Сиэль споткнулся, едва удержал равновесие, выставил руку, чтобы не упасть лицом в пыль. Мешок с грохотом рухнул рядом. Он выпрямился, тяжело дыша, и огляделся.       Круг был плотным, живым, дышащим. Люди стояли плечом к плечу, скалились, улюлюкали, размахивали руками. Кто-то уже делал ставки, тыча пальцем то в него, то в его противника.       Противник стоял напротив. Тот самый детина с разбитой губой — огромный, лохматый, с кулаками размером с хороший кокос. Он смотрел на Сиэля с недоумением, потом сплюнул кровавую слюну в пыль и осклабился.       — Это че, — прогудел он, — мне с этим драться? С этим тощим? Да я его одной левой...       — Правила! — перебил ведущий, поднимая руку. — Правила, господа, самые простые! Бьёмся до тех пор, пока кто-то не скажет «довольно» или не сможет сказать вообще! Оружием можно пользоваться любым, кроме огнестрела! Насмерть не убивать, но калечить — сколько влезет! Всё честно!       Толпа заржала.       — А приз? — крикнул кто-то.       — А приз победитель узнает, когда победит! — осклабился ведущий. — Может, деньги, может, девка, может, бутылка рома! А может, пинок под зад! Так интереснее!       Сиэль стоял в центре круга, чувствуя, как пыль оседает на губах, как сердце колотится где-то в горле, как сотни глаз впиваются в него со всех сторон.       Мешок с травами валялся в грязи у ног.       В горле встал ком.       Твёрдый, горячий, почти физический — Сиэль сглотнул, но он не уходил, только давил изнутри, мешая дышать. Лёгкая паника плеснула где-то в груди, ледяными иголками рассыпалась по рукам, по спине, по ногам, которые вдруг стали ватными.       Он огляделся по сторонам.       Лица. Сотни лиц. Пьяные, весёлые, жестокие. Глаза блестели в предвкушении зрелища. Рты скалились в ухмылках. Руки уже тянулись, показывая пальцами, делая ставки, хлопая друг друга по плечам.       Круг.       Живой, дышащий, пульсирующий круг, который сжимался — нет, не физически, но ощущалось именно так. Будто стены медленно, неумолимо надвигались, отрезая пути к отступлению.       Сиэль моргнул, и на секунду ему показалось, что это не люди. Что это пламя. Живое, оранжево-чёрное пламя, точно такое же, как тогда. Как в ту ночь. Оно лизало небо, пожирало стены, выло, трещало, дышало жаром в лицо.       Он зажмурился. Открыл глаза. Люди. Просто люди. Но круг никуда не делся.       Отсюда не уйти.       Мысль пришла не как осознание — как удар под дых. Холодный, тяжелый, от которого перехватило дыхание.       Головой он всё ещё лихорадочно искал выход. Просчитывал варианты. Прикидывал, можно ли прорваться, откупиться, позвать на помощь. Мозг перебирал возможности с отчаянием загнанного зверя.       Но тело уже знало.       Оно не смирилось — нет. Оно просто перестало тратить силы на иллюзии. Мышцы напряглись по-другому, дыхание выровнялось, взгляд перестал метаться по сторонам в поисках спасения и сфокусировался на том, что действительно имело значение.       На противнике.       Громадина напротив двинулся с места.       Он шёл медленно, вразвалочку, явно наслаждаясь моментом. Здоровенный, лохматый, с кулаками, которые он лениво сжимал и разжимал на ходу. Разбитая губа запеклась чёрным, но он всё равно ухмылялся — широко, предвкушающе.       — Ну чо, голубой, — пробасил он, подходя ближе. — Давай по-хорошему. Ляжь сразу — я тебя сильно бить не буду. Только немножко.       Толпа заржала.       Сиэль попятился.       Ноги натыкались на кочки, на мусор, на собственный мешок, который он так и не подобрал. Пятки скользили по пыли. Руки сами собой поднялись — не в боевую стойку, а защитно, ладонями вперёд, будто это могло остановить эту гору мяса.       — Я... — голос сорвался, пришлось прокашляться. — Я не боец. Это какая-то ошибка. Я хирург, я...       — О, — громила остановился, притворно удивился. — Хирург? Это который режет? Ну так давай, порежь меня, — он развёл руки в стороны, подставляя грудь. — Давай-давай, я подожду.       Новый взрыв хохота. Кто-то уже выкрикивал ставки — пять к одному, что голубой продержится меньше минуты.       Сиэль лихорадочно шарил взглядом по сторонам. Выход. Должен быть выход. Можно нырнуть под руки, проскочить между ног, откатиться, бежать...       Громила шагнул ближе. Теперь между ними было не больше двух шагов.       Сиэль отступил ещё. Ещё. Пятка упёрлась в чью-то ногу — круг стоял плотно, не пропускал.       — Да не дёргайся ты, — лениво сказал громила и вдруг, без предупреждения, махнул рукой.       Сиэль даже не увидел удара. Просто что-то огромное промелькнуло перед лицом, и он чудом — совершенно случайно, чисто на инстинктах — дёрнулся назад. Кулак просвистел в волоске от носа.       Сердце ухнуло куда-то вниз и назад уже не вернулось.       — О, — удивился громила. — Шустрый.       Он шагнул снова.       Сиэль отскочил вбок, споткнулся о чью-то ногу, выставленную специально, едва не упал, выровнялся. Круг качнулся, подталкивая его обратно в центр.       — Не вырывайся, не вырывайся, — довольно загудели голоса. — Дерись давай!       Громила размахнулся снова — на этот раз целенаправленнее, прицельнее. Сиэль пригнулся, уходя вниз, и кулак просвистел над головой, едва не задев макушку. Он откатился в сторону, вскочил на ноги, тяжело дыша.       Голова работала бешено, лихорадочно, выплёвывая мысли, как перегретый паровой котёл — искры.       Вес — у него огромный вес, значит, инерция. Нельзя останавливаться, надо двигаться, постоянно двигаться, не давать прицелиться. Руки длинные — значит, в ближнем бою он неудобен, там его рычаги не работают. Надо подойти ближе. Вплотную.       Но как подойти, если он просто сметёт?       Громила уже надвигался снова, раздражённый, что жертва уворачивается. Ему это надоедало.       — Стоять, паскуда, — рявкнул он и бросился вперёд, уже не размахиваясь, а пытаясь просто схватить.       Сиэль метнулся в сторону, но на этот раз громила был быстрее. Огромная ладонь сомкнулась на его плече, дёрнула, приподняла над землёй.       И в этот момент адреналин ударил в голову так, что в глазах потемнело.       Не мысль — чистый инстинкт. Звериный, дикий, тот, что заставляет крысу кусать кота, когда прижали к стенке.       Сиэль забился, задергался, пытаясь вырваться, но пальцы держали мёртво. Громила подтягивал его ближе, уже занося свободную руку для удара, и Сиэль видел этот кулак, видел, как он приближается, и понимал, что если этот удар достигнет цели — всё.       Кость. Мозг. Смерть. Или хуже — калека на всю жизнь, который не сможет даже...       Нет.       Он дёрнулся в последний раз, почти вывихнув плечо, и пальцы, сжимавшие его, на секунду ослабли — всего на миг, но этого хватило.       Сиэль извернулся и плюнул. Не в лицо — глупо. В глаза.       Слюна попала куда-то в бровь, но главное было не это. Главное, что он рухнул вниз, выскальзывая из захвата, и его ладони, его проклятые чистоплюйские руки в перчатках, которые он так бережно натягивал, чтобы не касаться грязи — они коснулись земли. Пыльной, горячей, истоптанной сотнями ног земли.       Песок. Мелкий, сухой, отличный песок.       Громила уже снова заносил руку, рыча от злости, и Сиэль не думал. Вообще. Ни секунды.       Он просто зачерпнул полную горсть этой пыли, этого мусора, этой грязи — и швырнул в лицо противнику.       Прямо в глаза.       — А-А-А! Сука! — заорал громила, отшатываясь и хватаясь за лицо.       Он тёр глаза, тёр, размазывая пыль, превращая её в грязь, отчего становилось только хуже. Слезилось, жгло, резало.       Толпа взорвалась — кто-то орал от восторга, кто-то возмущался, кто-то просто ржал, утробно, заливисто, до слёз.       — А не написано! — заорал ведущий откуда-то сбоку. — Честно! Всё честно!       Сиэль стоял, тяжело дыша, и смотрел, как его противник трёт глаза, мычит, матерится сквозь зубы.       В голове было пусто. Ни одной мысли.       Громила наконец проморгался, красными, злыми глазами уставился на него и зарычал.              — Я тебя, гнида, на куски...       Он бросился.       Сиэль уворачивался.       Это даже нельзя было назвать боем — просто бесконечное, отчаянное, выматывающее движение. Ноги сами несли его, прыгали, разворачивались, уходили в стороны. Он не думал — тело работало на чистом адреналине, на том зверином инстинкте, который включается, когда выбора нет.       Кулак просвистел над ухом — Сиэль пригнулся, едва не упав на четвереньки. Второй прошёл вскользь по плечу, и от одного касания руку обожгло болью, повело в сторону. Он зашипел, отскочил, чуть не налетел на стену толпы — его грубо толкнули обратно, в центр, в пекло.       Громила дышал тяжело, зло, с присвистом. Глаза его, красные от песка, всё ещё слезились, но видели цель — тощего, вертлявого засранца, который посмел унизить его перед всем портом.       — Попался, — прохрипел он, надвигаясь снова.       Сиэль отступал, чувствуя, как силы тают с каждой секундой. Ноги дрожали от напряжения, лёгкие горели, во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Он понимал — ещё минута такого бегства, и он просто рухнет. Ноги подкосятся, и всё.       А громила, казалось, не уставал вовсе. Он был огромным, неуклюжим, но выносливым, как бык. И он приближался.       Сиэль метнулся влево — громила развернулся, загородив путь. Метнулся вправо — снова стена туши перед ним. Толпа сзади сжалась, подталкивая его вперёд, прямо в объятия противника.       — Ку-ку, — оскалился тот, протягивая лапищи.       И тут Сиэль понял: сейчас. Не потому что момент был удачный. Потому что другого не будет.       Рука скользнула в карман штанов, туда, где в потайном кармашке, пришитом собственноручно, лежало то, с чем он не расставался никогда. Холодный, тонкий, надёжный скальпель.       Громила уже схватил его за грудки, дёрнул вверх, поднимая в воздух. Сиэль болтался в его руках, как тряпичная кукла, но пальцы уже сжимали рукоять, вытаскивая лезвие наружу.       — Получишь ты теперь, — довольно пробасил громила, занося свободную руку для удара, который должен был стать последним.       Сиэль не дал ему замахнуться.       Он ударил сам.       Коротко, резко, без замаха — только движение кисти, точное, выверенное сотнями операций. Скальпель вошёл куда-то в предплечье, в то место, где мышцы сходятся у локтя, где один разрез — и рука перестаёт слушаться.       Громила взревел.       Не от боли — от неожиданности. А потом боль пришла, и он разжал пальцы, роняя Сиэля на землю.       Сиэль упал, но тут же вскочил на колени, не выпуская скальпеля. Второй удар — теперь в бедро, глубоко, с разворота, чтобы задеть сухожилия. Громила зашатался, заорал уже по-настоящему, дико, страшно.       Кровь брызнула тугой струёй — горячая, липкая, красная. Попала Сиэлю на щёку, на губы, на подбородок. Он почувствовал солёный металлический привкус и даже не поморщился.       Громила рухнул.       Сначала на колени — тяжело, с гулким стуком, от которого содрогнулась земля. Потом завалился на бок, поджал под себя раненую руку, заскулил, замахал здоровой ногой, пытаясь отползти.       Сиэль стоял над ним.       Ноги дрожали так сильно, что казалось — ещё миг, и они подломятся. В груди не хватало воздуха, лёгкие хватали пыльный, горячий воздух Тортуги, но насытиться не могли. Рука со скальпелем всё ещё была поднята, готовая ударить снова, если громила встанет.       Но тот не вставал. Он лежал, скулил, зажимал рану на бедре, из которой хлестала кровь, заливая пыль чёрным в темноте.       Толпа молчала. Целую секунду — долгую, тягучую, нереальную — стояла тишина. А потом взорвалась.       Сиэль слышал это будто сквозь вату. Крики, вопли, свист, улюлюканье — всё слилось в один сплошной гул, далёкий, не имеющий к нему отношения. Кто-то хлопал его по спине — он не чувствовал. Кто-то кричал в ухо — он не слышал.       Только сердце.       Оно колотилось где-то в висках, гулко, тяжело, каждый удар отдавался пульсирующей болью. Сиэль смотрел на свою руку — на перчатку, залитую чужой кровью, на скальпель, с которого всё ещё капало, на тело у ног, которое корчилось в пыли.       Победа.       Он победил.       Мысль не укладывалась в голове. Слишком чужая, слишком неправильная. Он — хирург, аристократ, человек, который привык побеждать умом, а не кулаками, — стоял над поверженным противником с оружием в руке, забрызганный кровью, и не мог понять, как это вышло.       Где-то далеко-далеко, сквозь вату, пробился голос ведущего:       — Иии победитель... Этот мальчик! Голубой! Выходи сюда, за призом!       Сиэль не двинулся с места. Он просто стоял, пытаясь унять дрожь в коленях, и смотрел, как кровь капает с лезвия в пыль.       К нему уже шли.       Сиэль смотрел на приближающуюся фигуру ведущего, и та расплывалась, двоилась перед глазами. Он моргнул — помогло слабо. В ушах всё ещё гудело, звуки доносились будто из глубокого колодца.       — Ну ты зверь! — рожа с бельмом скалилась широко, довольно, будто это он сам только что победил. — А кто ж думал? А? Тощий, а вон оно как вышло! Молодец, чо!       Ведущий остановился в шаге от него и протянул руку. В ней что-то было — продолговатое, небольшое, обёрнутое в грубую ткань. Коробочка. Сиэль тупо уставился на неё, не в силах сообразить, что это.       — Ну бери, бери, чо застыл? — хохотнул ведущий. — Твоё теперь. Заработал, можно сказать.       Сиэль протянул руку. Пальцы сомкнулись на коробочке автоматически, будто не его собственные.       — Открой, покажь людям! — гаркнули из толпы.       — Давай, не стесняйся!       — Чо там?       Сиэль не открыл. Он просто стоял, сжимая коробочку в одной руке, а скальпель — в другой, и смотрел, как кровь на лезвии медленно темнеет, подсыхает на солнце.       Ведущий, не дождавшись реакции, махнул рукой, сунул ему в свободную руку его же мешок с травами — тот самый, что валялся в пыли — и легонько подтолкнул в спину.       — Иди-иди, гуляй. Отойди, не мешай, другим ещё драться. Всё, вали давай. Сиэль сделал шаг. Потом другой. Ноги слушались плохо, но шли — сами, на автомате, вынося его из центра круга туда, где толпа расступалась, пропуская.       Кто-то хлопнул по плечу — он не почувствовал. Кто-то крикнул вслед что-то одобрительное — не расслышал. Он просто шёл, глядя прямо перед собой невидящими глазами, и сжимал в руках свои трофеи: скальпель, мешок с травами, коробочку с неизвестным призом.       Толпа сомкнулась за спиной.       Гул голосов остался позади, сменился другими звуками, другими криками, другой жизнью порта, которая текла мимо, не замечая его.       Сиэль остановился у какой-то стены, прислонился к ней спиной и только тогда позволил себе выдохнуть.       Дрожь во всём теле стала сильнее. Руки ходили ходуном, колени подгибались, в висках стучало так, что темнело в глазах.       Он опустил взгляд на скальпель.       Кровь. Чужая кровь на его инструменте. На его руках. На лице — он только сейчас почувствовал, что щека липкая, что на губах солёный привкус, что подбородок мокрый.       Его вывернуло.       Прямо здесь, у стены, его вырвало желчью — сухо, резко, до рези в горле. Он согнулся, упёрся свободной рукой в колено и стоял так, тяжело дыша, пока спазмы не отпустили.       В голове билась одна мысль, глупая, навязчивая, бессмысленная:       Он хирург. Он спасает жизни. Он дал клятву — не ту, торжественную, которую произносят вслух, а свою собственную, внутреннюю: не навреди. Лечи. Помогай. Спасай.       А сегодня он навредил.       Да, тот человек хотел его покалечить. Да, если бы Сиэль не ударил первым, лежать бы сейчас в пыли ему самому — с размозжённой головой, с переломанными рёбрами, с внутренним кровотечением, которое никто не остановит. Да, это была самозащита. Чистая, абсолютная, не вызывающая сомнений.       Но этот человек...       Сиэль зажмурился, пытаясь прогнать образ. Громадина, выбранный случайно, просто потому что палец ведущего ткнул в него. Такой же случайный, как и сам Сиэль. Они могли пройти мимо друг друга в толпе и даже не взглянуть. Могли оказаться в разных тавернах, на разных улицах, в разных концах Тортуги.       И никогда — слышишь, никогда — не встретиться.       Но палец ткнул. И они встретились. И Сиэль полоснул его скальпелем по руке, по ноге, выпустил из него кровь, может быть, перерезал сухожилия, может быть, сделал калекой на всю жизнь.       За что? За то, что тот оказался не в то время не в том месте?       Сиэль провёл рукой по лицу, размазывая чужую кровь, и горько усмехнулся.       Нет. Не поэтому.       Он защищал свою жизнь. Тот громила не остановился бы. Он бы бил, пока Сиэль не перестал дышать. Или пока не стал бы овощем, который даже не вспомнит, как его зовут.       Выбора не было, но от этого не легче.       Сиэль посмотрел на свою руку — она всё ещё дрожала. Скальпель в ней подрагивал, отбрасывая блики.       Он хирург. Он привык, что кровь на его руках — это кровь спасённых. Тех, кому он помог. Тех, кто будет жить благодаря ему.       А теперь...       Он резко выдохнул и заставил себя успокоиться.       Хватит.       Хватит рефлексировать, хватит терзаться, хватит вести себя как девчонка, которую впервые обидели во дворе. Это Тортуга. Это пиратский остров. Здесь или ты, или тебя.       Он жив. Это главное.       А тот громила... Что ж. Если повезёт, его перевяжут местные знахари. Если нет — Сиэлю придётся научиться жить с мыслью, что на его счету теперь не только спасённые.       Он убрал скальпель в карман, перехватил мешок поудобнее и сунул коробочку с призом туда же, к травам.       Шум толпы всё ещё доносился оттуда, из-за спин, из-за поворота, но здесь, в переулке, было почти тихо. Почти. Сиэль прислонился к стене, закрыл глаза и попытался просто дышать. Ровно. Глубоко. Не думать.       Не получалось.       Кровь на лице высыхала, стягивала кожу. Он чувствовал её корку на щеке, на подбородке, и это было невыносимо. Надо умыться. Найти воду. Смыть это всё.       Он уже оттолкнулся от стены, чтобы пойти, когда сзади раздались тяжёлые шаги и чья-то рука грубо схватила его за плечо, разворачивая.       — Ты охренел, Дьявол? Совсем с ума сошёл? — зашипел Сабля ему прямо в лицо.       Сиэль моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Штурман стоял перед ним — злой, взлохмаченный, с бешеными глазами. Рука на плече сжималась так, что, наверное, останутся синяки.       — Ты что творишь, идиот?! — продолжал Сабля, не повышая голоса, но от этого его злость чувствовалась ещё острее. — Я тебе чего сказал? По порту ходить аккуратно, не высовываться, быстро всё сделать и вернуться! А ты? В драку полез?! Ты хоть понимаешь, что мне теперь от капитана будет?!       Сиэль отдёрнул плечо, вырываясь из захвата.       — Я не лез, — огрызнулся он. Голос звучал хрипло, чужо. — Меня вытащили. Сам посмотри — я просто шёл мимо!       — Проходил мимо, — передразнил Сабля. — Ага. А они тебя, значит, случайно выбрали? Случайно? В этой толпе?       — Случайно! — рявкнул Сиэль в ответ. — Ведущий пальцем ткнул — в первого попавшегося! Я даже не понял сразу, что происходит! А когда понял — было поздно!       Сабля замер, вглядываясь в его лицо. Злость в глазах чуть притухла, сменилась чем-то другим — усталостью, может быть, или обречённостью.       — Твою ж мать, — выдохнул он длинно, с чувством. — Твою ж мать, Дьявол. Ну почему с тобой вечно что-то случается?       Он раздражённо махнул рукой, но потом вдруг шагнул ближе и быстро, профессионально ощупал плечи Сиэля, руки, бока, проверяя, нет ли ран.       — Цел? — спросил коротко.       — Цел, — буркнул Сиэль, дёргаясь от прикосновений. — Отстань.       — Не дёргайся. Кровь на лице — твоя?       — Не моя.       Сабля присмотрелся, кивнул, потом оглянулся по сторонам и вытащил из-за пояса флягу.       — На, умойся. А то ходишь как мясник. Ещё патруль испугаешь.       Сиэль взял флягу, отвинтил крышку и плеснул воду прямо в лицо. Холодная, почти ледяная — видимо, Сабля где-то раздобыл свежую. Он тёр щёки, подбородок, смывая чужую кровь, чувствуя, как вместе с ней уходит часть того ужаса, что сидел внутри.       Вода стекала за шиворот, но это было даже приятно.       Он опустил взгляд на себя и поморщился. Куртка — добротная, тёмно-синяя — теперь была безнадёжно испорчена. На груди расплывалось бурое пятно, рукав пропитался кровью до самого локтя, ткань противно липла к телу. Он машинально потёр пятно пальцем — бесполезно, въелось.       — Куртку теперь не отстираешь, — буркнул он скорее себе, чем Сабле.       Тот глянул мельком, хмыкнул:       — Считай, боевое крещение. Тут всё равно никто в чистом не ходит, — и уже серьёзнее добавил: — Кровища въелась, да. Но могло быть хуже. Могло быть — твоя.       Сиэль промолчал. Плеснул ещё воды на ладонь, провёл по шее, смывая липкое с кожи.       — Дай сюда, — Сабля забрал флягу, плеснул себе на ладонь и быстро провёл по лицу, будто это могло смыть его раздражение. Не смыло.       — Ладно, — сказал уже спокойнее. — Ладно. Что сделано, то сделано. Разберёмся... — он помолчал, потом покосился на Сиэля с любопытством. — А что ты хоть выиграл? Я не расслышал, что там объявляли.       Сиэль замер.       Коробочка.       Он совсем забыл про неё. Сунул в мешок и забыл, пока его трясло у стены.       Он запустил руку в мешок, пошарил среди пучков трав и нащупал продолговатый предмет, обёрнутый в грубую ткань. Вытащил, сдёрнул тряпку.       Коробочка оказалась деревянной, тёмной, с красивой резьбой. Он поддел крышку — та открылась легко, без скрипа.       Внутри, на вытертом бархате, лежала трубка.       Длинная, из тёмного дерева, с резной головкой в виде дракона. Чешуя была проработана до мелочей, глаза змеились, пасть была приоткрыта, будто зверь вот-вот выдохнет огонь. Мундштук — из пожелтевшей кости, отполированный до блеска. Вещь дорогая, явно не местная работа.       Сабля заглянул через плечо и фыркнул.       — Трубка, — сказал он с лёгким удивлением. — Ну надо же. Дракон. Красивая.       Сиэль вертел трубку в руках, рассматривая. Тяжёлая, добротная. Такими вещами не торгуют на каждом углу.       — Ты куришь? — спросил Сабля.       Сиэль поднял на него взгляд.       — Нет.       Пауза.       Сабля хмыкнул, потом хмыкнул ещё раз, и вдруг лицо его расплылось в ехидной ухмылке.       — Ну и зачем тогда? — спросил он с явным удовольствием. — Рисковал жизнью, чуть не убил человека, перепугал меня до усрачки — и всё ради чего? Ради трубки, которую ты даже не будешь использовать?       Сиэль раздражённо цокнул языком.       — Заткнись.       — Нет, я серьёзно, — Сабля уже откровенно веселился. — Ты представляешь лицо Смерча, когда я ему расскажу? Он же спросит: «Что он выиграл?» А я скажу: «Трубку, капитан». Курит он? Нет, капитан, не курит. А зачем ему? А хрен его знает, капитан!       — Заткнись, — повторил Сиэль, но в голосе уже не было злости. Только усталость и какая-то обречённость.       Он сунул трубку обратно в коробочку, коробочку — в мешок. Ну и ладно. Хотя бы не деньги, которые тут же отобрали бы в ближайшей таверне. Хотя бы не бесполезная безделушка.       Трубка. Дракон.       Может, продать? Но кому? И сколько за неё дадут?       — Ладно, — Сабля хлопнул его по плечу, на этот раз легче. — Пошли отсюда. Надо найти остальных и валить на корабль, пока ты ещё во что-нибудь не вляпался.       Он развернулся и пошёл впереди, раздвигая толпу привычным, уверенным движением.       Сиэль поправил мешок на плече и двинулся следом.       В кармане, рядом со скальпелем, что-то приятно холодило — коробочка с трубкой. На память. О том, что он сегодня сделал.