Мой ласковый и нежный зверь

Сонный город прятался в тумане. Осень была здесь хозяйкой — единственной, кто ещё не ушёл. Она украшала улицы багряными листьями и алыми гроздьями рябин, как будто пыталась вернуть им жизнь, которой уже не было. Листья ложились ровными слоями на потрескавшийся асфальт, укрывая следы времени и забвения. По утрам туман сползал с крыш и оседал на лавочках в скверах, где больше никто не сидел. Капли, превращаясь в росинки, медленно стекали по холодным доскам, боясь нарушить тишину. Ветер шевелил обрывки афиш, шелестел в пустых витринах, где когда-то отражались люди. Солнце, просыпаясь, выглядывало из-за облаков хмуро и устало, бросая слабый свет на пустые улицы, на ржавые автомобили, на окна без лиц. А город… он просто пытался жить. Серые дома тихо плакали подтёками дождя, их краски давно выцвели и слились в одно бесконечное безликое пятно. Разбитые витрины когда-то шумных торговых центров торчали рваными осколками, словно щетиной. Заколоченные окна и тяжёлые двери прятали тех, кто ещё остался, — от холода, от ветра, от наступающей ночи. День здесь был коротким, тусклым, будто и сам боялся задержаться подольше. И казалось, что всё идёт своим чередом: осень, туман, шорох листвы. Только жизнь, когда-то привычная и мирная, теперь дышала тише. Город жил по инерции — как сердце, которое всё ещё бьётся, не зная, зачем. Иногда где-то далеко слышался звук. Может быть, ветер качал старую вывеску, а может, кто-то всё ещё звал по имени. Вечером, когда небо опускалось низко, и туман сливался с дымом, казалось, что город вспоминает, как светились окна, как смеялись дети, как пахло хлебом по утрам. И в этих воспоминаниях теплилось что-то едва живое, почти забытое — слабая искра того, что когда-то называли надеждой. Дин стоял у окна, прячась за плотной шторой из чёрного бархата. Ткань пахла пылью и временем, чуть влажная от сырости, холодя пальцы. Сквозь узкую щель он смотрел на улицу — на мутное, покрытое капельками дождя стекло, за которым медленно угасал день. Там, за грязным стеклом, мелькали силуэты — редкие прохожие, спешащие домой, прижимая к себе сумки и детей, торопясь успеть. Пока ещё можно. Пока свет держится. Пока не настала ночь. С наступлением сумерек город замирал. Каждый шаг становился слишком громким, каждый шорох — подозрительным. И Дин знал: выходить после захода солнца — значит играть с судьбой. Он поднял руку и прикрыл глаза ладонью, как будто хотел спрятаться не только от умирающего света, но и от самого себя. Солнце медленно тонуло за крышами домов, и его последний луч коснулся Дина — слабый, тёплый, почти живой. Он не мог смотреть прямо, но помнил. Он помнил, каким бывает рассвет, когда небо просыпается вместе с землёй, и тишина наполняется светом. Помнил пушистые облака, плывущие в чистой, прозрачной сини; как ветер играл в листве, как росинки дрожали на траве, улавливая первые лучи солнца. Тогда всё казалось простым, живым и вечным. Теперь же рассвет был только в памяти. Далёкий, как сон, который не удаётся вернуть. Дин стоял неподвижно, слушая, как где-то за стенами ветер треплет вывеску, как что-то глухо стучит в переулке. Сердце билось медленно, неровно, как будто боялось нарушить эту хрупкую тишину. Он помнил тот мир. Мир, где, несмотря на бесконечную войну между Адом и Раем, на полчища тварей и вечный Апокалипсис, всё ещё оставались краски. Там жизнь имела вкус — горьковатый, но настоящий. На улицах гудели машины, переливаясь светом фар, в парках звенел детский смех, а по воскресеньям где-то обязательно устраивали ярмарку: с аттракционами, запахом сладкой ваты и клоунами с облупившейся краской на лицах. Он помнил запах бензина и металла. Запах своей верной «Детки», дышащей вместе с ним. Стоило повернуть ключ в замке зажигания — и она отзывалась радостным рёвом, приветствуя хозяина. Тогда всё казалось простым: дорога впереди, брат рядом, и целый мир, который ещё можно спасти. Он помнил тех, кто был рядом. Сэмми — упрямый, светлый, всегда верящий в лучшее. Бобби — с ворчливым голосом, за которым пряталось бесконечное тепло. Джо и Лиза, Мэри и Донна — лица из разных воспоминаний, из разных битв, но все они жили в его сердце. Даже Ровена — чертовка, ведьма, но, по-своему, часть его странной семьи. И был ещё Он. Ангел. Тот, кто появился, когда не осталось надежды. Тот, кто спас его не только от смерти, но и от самого себя. Дин не произносил его имени вслух. Не смел. Будто боясь потревожить его покой, осквернить его имя своими порочно-кровавыми губами. Просто чувствовал тихую, острую боль утраты и что-то похожее на благодарность. Он помнил всё. Каждую деталь, каждый звук, каждый запах. Как скрипят сапоги по гравию, как хлопает дверца «Импалы», как воздух дрожит — ещё одно дело, ещё одна охота, ещё один шанс. Он помнил, как они смеялись после побед, пили дешёвое пиво, ругались, мирились, ехали дальше. Мир тогда был шумным, беспокойным, но своим. Он просто был. Теперь всё это осталось где-то за туманом, за слоем пыли и лет. Воспоминания всплывали, как тёплые огоньки в холодной воде, недолговечные, но живые. Он держался за них, как за якорь, чтобы не раствориться в этом безмолвии. Помнил и, может быть, именно поэтому всё ещё жил. Сейчас мир был разделён, холодно и бесповоротно, как знак Инь и Ян. Чёрное и белое. Свет и тьма. Без полутонов, без середины. За год, прожитый здесь, Дин так и не смог привыкнуть к этой новой реальности, но страх давно ушёл. Осталось лишь принятие — тусклое, как свет сквозь пыльное стекло. Этот мир стал для него не домом — плацдармом, местом дислокации. Вот уже год он жил лишь во тьме, всё ещё храня в не совсем погибшей душе воспоминания о том мире, который он когда-то знал и любил. Теперь же всё это было безвозвратно утеряно. Бог, уставший от собственной игры, оставил этот мир, как сломанную игрушку, забытую в пыли. Он отвернулся, и небо погасло. Люди, те немногие, что ещё выжили, прятались по ночам, словно мыши в норах, боясь даже шепота. Страх стал их молитвой, а тьма — единственным законом. Потому что с наступлением ночи начиналась другая жизнь. Жизнь, где не было людей — только демоны. Дин был одним из них. Год во тьме, год без солнца, без тепла, без самого себя. Теперь всё стало иначе. Мир окончательно раскололся — на чёрное и белое, на живых и тех, кто остался после. И Дин, как и другие демоны, мог выходить только ночью. Днём он прятался от солнца, ставшего его злейшим врагом. Когда-то оно грело, дарило жизнь и надежду, а теперь обжигало кожу, выжигало глаза, но, почему-то, не убивало. Оно словно напоминало: ты жив, но не человек. И демоны тоже изменились. Они больше не пожирали души, не обращали людей в пепел одним взглядом. Теперь они питались кровью. Как вампиры. Тёплая, живая кровь была их единственной пищей и наказанием.

***

Когда Чак решил разделить мир, он долго думал, что делать с Винчестером. И решил по-своему — цинично, как всегда. Дин должен был стать демоном. Своего рода символом. Первые месяцы были адом. Он ненавидел себя — до дрожи, до тошноты. Вены горели от жажды, разум метался между волей и зверем внутри. Он пытался сопротивляться: искал кровь животных, пробирался по ночам в заброшенные госпитали, выкачивая донорские пакеты, лишь бы не тронуть живых. Избегал людей, прятался от их запаха, потому что знал — стоит только приблизиться, и удержаться не сможет. Иногда он не узнавал себя. Тот человек, что когда-то смеялся, защищал, любил, теперь был где-то глубоко, почти утонул. И всё же… не исчез. Он часто задавал себе один и тот же вопрос: почему Чак не оставил его человеком? Или хотя бы не убил? Так было бы проще. Чище. Но, наверное, Бог просто хотел посмотреть, сколько ещё выдержит человек, у которого отняли всё, кроме совести. А ещё Дин радовался за Сэма, странно и горько радовался. Чем может радовать смерть? Но он действительно чувствовал облегчение: Сэмми не дожил до этого ужаса, и в этом было что-то жестоко-спасительное. Тогда он чуть не сошёл с ума. Похоронить брата оказалось его самым страшным кошмаром. Стоя перед поленницей, где в огне сгорали последние надежды, он не мог плакать. Просто не осталось сил. Возможно, потому что смерть не была новой гостьей. Она отнимала у него лица одно за другим, и теперь — наконец — не осталось никого, кого он мог бы ещё потерять. Он был один. Перед тем дымящимся костром, окружённый ночью и странно ярким алым светом пламени, он вспоминал, как раньше отпускал по одному всех, кто был дорог. Как отпустил Ангела, едва сдерживая текущие по щекам слёзы. Тогда они ещё приходили — горькие, обжигающие, солёные. Он клялся, что это последний раз. Что больше не позволит себе терять. Как же он ошибался! Потеряв Сэма, он окончательно отверг мир и проклял его, не понимая, что сам уже был проклят. Да, если Бог хочет послать наказание, он не убивает, он оставляет жить. Жить без тех, кто дорог. А если учесть, кем его оставил на этой бесцветной планете Чак… Видимо, он нагрешил слишком сильно. Он даже пытался свести счёты с жизнью, но ничего не вышло — демоны не умирают. Эти чёртовы твари бессмертны. Если только их не лишить головы, а после — сжечь. Когда-то Дин был охотником. Он знал, что не существует демона, которого нельзя уничтожить или изгнать. У него хранился демонический клинок — холодный, верный, пропитанный кровью. Слова латинского обряда он помнил наизусть, мог произнести их даже во сне. Тогда казалось, что зло всегда можно остановить, если знать, как. Но теперь эти знания ничего не значили. Теперь он сам стал тем, на кого когда-то охотился. Новые демоны, изменившиеся вместе с миром, рыскали по ночам в мёртвых переулках города, жадно вдыхая запах живого. Их было невозможно изгнать и почти невозможно убить. Они были тенью старых времён, и Дин — один из них. Он существовал, а не жил. День за днём, ночь за ночью. Бродил по улицам, прячась от солнца и молясь лишь об одном: о смерти. Каждый вечер, глядя на тускнеющую полоску заката, он шептал беззвучно: «Пусть придёт конец. Пусть кто-нибудь покончит с этим». Он мечтал, чтобы где-то рядом сверкнуло лезвие мачете, чтобы охотник, один из тех немногих, кто ещё остался, увидел его и не пожалел. Но охотники обходили его стороной. Может, не узнавали. А, может быть, узнавали слишком хорошо. Иногда Дин нарочно выходил в людные места, искал встречи, как вызов. Но стоило кому-то взглянуть в его глаза — красные, как пламя преисподней, — люди замирали, и ужас отталкивал их прочь. Он бы многое отдал, чтобы увидеть то, что они видят. Но зеркало больше не отражало его. Он перестал существовать даже для самого себя. Так проходили дни — один за другим, одинаковые, вязкие, пустые. Пока однажды Чак, где бы он ни прятался, не решил, что его старому охотнику можно позволить крупицу утешения. Или, может, просто новую пытку. Тогда, полгода назад, Дин, в очередной раз вернувшись с ночной охоты, застыл перед зеркалом, в котором он больше не отражался. Его тошнило. Выворачивало, не столько от отвратительной на вкус крови какого-то пьяного бомжа, которую он сегодня выпил, сколько от себя. Да, он пытался отлавливать самых мерзких типов, чтобы хотя бы не так гнобить себя, за то, что умер поганый человек, отброс общества. Но это не приносило успокоения. Он не хотел этого. Но выбора ему не дали. Да, он учился принимать это — день за днём, медленно, мучительно. Учился спокойно смотреть правде в глаза: ему придётся убивать. Людей. Потому что по-другому не получится. И каждый раз, когда приходилось это делать, внутри умирала ещё одна частица того, кем он был когда-то. Но иногда накатывала такая тоска, что бороться с ней просто не было сил. И тогда… Однажды он решил покончить со всем. Разорвать узлы разом. Закрылся в доме, где прятался, и не выходил три ночи. Просто хотел умереть от голода. Но, увы — кто бы дал ему такую милость? Жажда пришла раньше. Она сжигала изнутри, выворачивала жилы, скручивала тело в судорогах, разрывала сознание на куски. Казалось, мозг взрывается — но смерть не приходила. Она стояла рядом, наблюдала и не приближалась. В отчаянии он выхватил демонический клинок — старый, надёжный, тот, что спасал жизни. И вонзил в грудь, не раздумывая. Но сталь рассыпалась в прах, как пепел, не оставив даже боли. Лезвие не выдержало того, чем он стал. Надежда умерла вместе с ним. Он попробовал другое — старый обряд изгнания, знакомые слова, выученные когда-то наизусть. Но едва произнёс первое латинское слово, его будто ударило током. Каждая фраза, каждый звук превращались в нож, входящий в тело. Что-то внутри — тёмное, вязкое, живое — поднималось из груди и глушило его голос. Демонская сущность, ставшая частью его самого, жадно поглощала молитву. В ярости он сорвал всё с полок, швырял вещи, бил кулаками стены. И плакал кровавыми слезами. Они стекали по щекам, падали на пол, оставляя на старом паркете тёмные следы. Он видел их в зеркале — прозрачное отражение, в котором не было ни лица, ни тела. Только кровавые ручейки, бегущие из пустоты и исчезающие в никуда. Истерика захлестнула его. Ни жив, ни мёртв. Без конца. Без выхода. Без надежды. Он собрал пальцами кровь, стекавшую из глаз и губ, и попытался написать на зеркале слово «expirtus», — старое заклятие изгнания. Но кровь вдруг стала жидкой, как вода, и стекла вниз, оставив на холодном стекле лишь бледные, бессильные разводы. Дин смотрел на них — на алые подтеки, похожие на трещины, уходящие в пустоту, — и кричал. Глухо, отчаянно, зажимая рот кулаком, чтобы не слышать собственного голоса. Всё было напрасно. Абсолютно всё. Постепенно истерика сошла на нет. Он просто упал на пол у окна, обессиленный, свернулся калачиком и долго смотрел в чёрное, как сажа, небо. И ждал. Ждал рассвета, который больше не хотел видеть. С первыми лучами солнца он снова спрячется, как червяк, в свою глухую нору, в комнату с заколоченными окнами, где можно на время забыться. Заснуть до следующего вечера. До нового дня, который ничем не будет отличаться от других — такого же никчёмного, жестокого и безнадёжного. Без права на жизнь. Без возможности умереть. Тишина постепенно обволакивала его, убаюкивала, и он почти позволил себе раствориться в этом зыбком покое. И вдруг тихий, едва слышный стук в дверь. Он вздрогнул. Кто это может быть? Здесь никто не живёт. Никто не должен был остаться. Все, кого он знал, мертвы. Дин медленно поднялся. Тело слушалось неохотно, будто каждое движение стоило усилия. На бледном, измождённом лице — настороженность. Стук повторился. Охотники? Единственные, кто ещё осмеливался выходить ночью — люди, что стали призраками своей прежней отваги. Охотники на демонов. Сердце глухо ударило в груди. Оно обычно молчало. Но сейчас ожило, вдруг вспомнив, что когда-то было живым. Рука сама потянулась к ключу. Пусть. Если это они — может, всё закончится. Может, они смогут дать ему то, чего он сам не смог добиться. Покой. Он медленно повернул ключ в замке. Металл щёлкнул, и в тишине этот звук прозвучал, как выстрел. Одно короткое движение и дверь распахнулась настежь. — Бейте. Я не буду сопротивляться, — тихо сказал он, опуская голову. Голос хрипел, будто выжженный изнутри. Он ждал удара. Последнего. Того, что всё прекратит. Но… — Дин, — вместо свиста мачете — до боли знакомый, живой голос ударил прямо по нервам, разорвав тьму, как вспышка света. — Дин, это я. Винчестер застыл. Мир замер. — Кастиэль? — выдох сорвался, почти шёпотом. Он слишком давно не произноси это имя вслух. И сейчас оно сорвалось с губ, как благословение. В чёрных, с красноватым отблеском глазах всё сразу: паника, боль, неверие и хрупкая, обжигающая радость. Этого не может быть! Не должно быть. Но он слышит. Он чувствует. И сердце, давно забывшее, как биться, на миг дрогнуло. И неверие. Ведь этого быть не может. Он же видел. Своими глазами. Когда очнулся у разбитой «Импалы». Всё вокруг было залито кровью и пеплом. Пять Ангелов стояли кругом, их крылья отбрасывали слепящие отблески на изуродованный металл. Один из них, не дрогнув, без тени сомнения, вонзил клинок в грудь Кастиэля. Дин тогда закричал. Глухо, отчаянно, будто вырывая голос из самой души. Боль обожгла всё — тело, разум, сердце. Но это ничего не изменило. Яркий луч прожёг воздух, и его Ангел пал. Просто упал, как человек. Без света, без звука, без шанса. Те, кто убили его, уже поднимали клинки, готовые закончить начатое. Но Кас успел. Даже в смерти он успел позаботиться о нём. На дверце «Детки» — знак, выведенный кровью Дина. Из той самой раны, которую Кас перед этим залечил. Его последняя защита. Дин сориентировался мгновенно. Его Ангел отдал жизнь за него. В очередной раз. Значит, нельзя сдаваться. Не сейчас. Он резко махнул рукой, ударив по острому куску металла на искорёженной машине. Лезвие разрезало ладонь. Боль пронзила, но он не остановился. Кровь закапала на знак, и в следующее мгновение всё ослепило вспышкой. Пятеро небожителей вспыхнули разом, словно их опалил сам свет. И исчезли. Только тишина. И он один, посреди разрушенной улицы. Дин тогда плакал. Не громко. Без криков, без истерики. Просто тихо. Так, что боль становилась почти физической, как будто душу выворачивали наизнанку. Он сидел, сжимая пальцами волосы, и слёзы падали на бледное, уже холодное лицо того, кто был дороже всех. А потом, когда плакать больше не мог, сделал то, что должен. Как охотник. Поленница из сухих веток, искры, вспыхнувшие в темноте, и огонь, взметнувшийся в небо. В этом пламени сгорал его Ангел. Сгорала последняя надежда… Так что теперь вопрос был вполне логичен. — Кас! Ты жив? — Можно войти? — Кас сдержан. Спокоен. Он осматривает того, кто стоит перед ним. Нет, он не хотел верить до последнего. Но правда страшнее ножа. — Кас! — надо бы отступить, чтобы он вошёл. Но Дин, руководимый странным порывом, делает шаг вперёд и, схватив его в тяжёлые объятия, сам не понимая, что делает, прижимается к его губам, целуя жадно и неистово. Он никогда этого не делал. Его Ангел всегда был другом. Хорошим, верным. Но, просто другом. Почему сейчас он действует так? Да, плевать! — Кас, мой хороший! Ты жив. На минуту оторваться от его губ, чтобы посмотреть в лицо. А там! Боже! Его Ангел. Он закрыл глаза, пряча синее пламя, и просто замер, погрузившись в этот порыв, позволяя себя целовать и ждёт. Ждёт, тянется губами навстречу. — Кххас — выдох и снова прижаться к губам. Ненасытно, голодно. Почему он это делает? Кас — друг. И обычно раньше, после долгих разлук и тяжёлых испытаний, как из рога Изобилия сыпавшихся на их головы, он просто обнимал своего Ангела. Крепко, сильно. Прижимая к сердцу и радуясь тому, что он выжил. Просто выжил. — Кас! Ты жив? Сейчас же, чувствуя странную, не дающую шансов на сопротивление тягу, он снова прижимает его к груди. Но уже по-иному. С трепетом и восторгом человека, который, вдруг вновь обретя любовь и осознав, что она всегда жила в сердце, не может сопротивляться силе желания. Желания прикасаться к любимому, вдыхать его, целовать его. И это странно. Для него странно. Он слишком давно не чувствует порывов плоти. Ни к кому. Вообще. Его тело почти мертво. Оно не откликается на холод или тепло, оно не ощущает волнений, оно даже не работает по мужскому принципу. Оно знает лишь боль. Помнится, увидев однажды шикарную красотку-демонессу, Дин, по своей привычке, подкатил к ней, прижав в тёмном переулке. Вот только поцелуй, настырно сорванный с кровавых губ, не принёс ровным счётом ничего. Не забилось сердце, не задрожало в груди и полный, совершеннейший штиль в штанах. Девочка тогда лишь засмеялась: — Новообращённый что ли? М, малыш. Скоро ты вникнешь в реалии этого мира и поймёшь, что мы — демоны, испытываем лишь одно чувство — всепоглощающего голода и жажды крови. И если оно не удовлетворено, то ещё боль. Всё остальное осталось в прежней жизни. О, жаль, конечно. Я — демон со стажем и ещё помню те времена, когда с восторгом соблазняла людей, получая несказанный кайф. Сейчас, увы и ах, и я, и ты больше похожи на Фродо. Помнишь такого? Дин кивнул. Да, Фродо, неся Кольцо Всевластия к Роковой Горе, лишился всех чувств. И когда однажды Сэм спросил его, помнит ли он Шир и вкус земляники, Фродо ответил: — Нет, Сэм. Я не помню ни вкуса еды, ни журчания воды, ни шелеста травы. Я ногой во тьме… Дин был Фродо. Не помня и не ощущая практически ничего, кроме явного, преследующего запаха крови и страха жертвы, он ещё хранил в памяти отголоски того, что когда-то с восторгом наслаждался кофе, без которого не мыслил своего утра, со смаком поглощал бургеры и бекон. И просто обожал пироги. Что девушки, с губ которых он срывал поцелуи, были прекрасны и горячи в постели. А его Ангел всегда смотрел так пронизывающе, что сердце заходилось. Так, как смотрел сейчас. Поцелуй затягивает в водоворот. И он отнюдь не нежный. Это страсть. Сильная и разрушающе-прекрасная. Но Дин не может и не хочет скрывать порывов своего тела. Он чувствует, чёрт возьми! Чувствует, как отвечает тело на этот поцелуй, как крепнет сила желания, давно забытая и как нервно щекочет в животе, окутывая мятным холодом. Будто сотни бабочек испуганно машут крылышками, овевая прохладой. Но самое удивительное — это реакция Ангела. Он отвечает. Со всей силой страсти, накопленной в душе. Он ждал этого долгие годы и умер, так и не познав. И вот сейчас, столкнувшись с ней, отдаётся. Горячо и неистово. Позволяя целовать, прижимать. Доверяя и отдавая себя. Они оторвались друг от друга. Кас стоял покачиваясь, опустив бессильные руки и не сводил очарованного взгляда с Дина. — Как ты выжил? Я же видел, как тебя убили Ангелы, — Дин берёт его руки и прижимает к груди. И сердце, до этого мёртвое, оживает, стучась в грудную клетку, будто стремясь в его руки. — Пойдём. Они проходят в комнату и садятся на диван. — Я не выжил. Я умер, Дин. И снова, как и тогда, оказался в Пустоте. Но проснулся. Как и прошлый раз. Мне дали проснуться. Это был Чак. Он решил, что я должен найти тебя. Потому что ты… — Кас поднял глаза, всматриваясь в бледное лицо напротив, но не решился назвать того, кого видел перед собой. — Что он с тобой сделал? И где Сэм? — Сэма больше нет. Как нет никого, кого ты знал. Он уничтожил всех. Только меня оставил мучаться на этой проклятой земле. Я — демон, Кас. Демон, который питается кровью людей и больше никогда не видит солнца и собственного отражения в зеркале. Смотри, — он поднялся и, взяв Каса за руку, подвёл к зеркалу. Тёмное стекло беспристрастно отразило Ангела и пустоту рядом с ним. — Но самое страшное не это. Я не могу умереть. Я пробовал. Ни демонский клинок, который рассыпался в пепел, едва коснувшись меня, ни обряд экзорцизма. Ничего. И даже те немногие из охотников, что ещё выжили, боятся меня, едва взглянув в мои глаза. Я ни жив, ни мёртв, Кас. Он снова заплакал кровавыми слезами. — Вот он — ужас. Смотри, — Дин кивнул, указывая на зеркало. И Кас вскрикнул, увидев, как из пустоты стекают тонкие ручейки кровавых слёз. — Так вот почему он вернул меня именно сейчас, — Кас нахмурился и закрыл глаза. Видеть это было невыносимо. Дин непонимающе посмотрел на него. — Сегодня новолуние. Единственная в месяце ночь, когда небо черно. Те Ангелы, которые сейчас живут на этой чёрно-белой Земле, и которым отношусь и я, не могут появляться ночью, когда есть хоть немного Луны. Лунный свет выжигает нас, палит крылья, разрушает кожу. Но хуже всего то, что он заставляет закипать благодать, окисляя её. И тогда мы просто сгораем заживо. Изнутри. Мы можем ходить только днём. И в одну единственную ночь новолуния. А ночами, чтобы даже далёкий отблеск Луны не убил нас, мы скрываемся. И тут не поможет даже самый глубокий подвал с толстыми стенами. Такие ночи просто выключают нас. Мы, погружаясь в глубокий сон, по типу анабиоза, прячемся в сотканный их накопленного за день света кокон. Он защищает. — Значит, ты сможешь приходить ко мне только раз в месяц… — Дин не знает, грустить ему или радоваться. Один день в месяц — слишком мало, чтобы почувствовать себя живым и прежним. Но это хоть что-то, что связывает его с жизнью. Да, он уже было подумал, что сможет спрятать Ангела у себя в вином погребе. Но понял, что это ему не под силу. Тот самый кокон из солнечного света не даст даже подойти, просто спалит его. А если днём, когда спит он, Кас не выйдет, чтобы зарядиться солнцем, то кокона не будет, и это погубит его. У них нет выхода. — Да. Днём ты бессилен. Ночью — я. И у нас есть лишь одна ночь в месяц, когда мы сможем быть вместе, — Кас смотрит наивными синими глазами. Он слишком долго ждал, чтобы тот, кого он любил бесконечно, вот так ответил на его чувства. И в эту минуту он не хочет ни расспросов, ни рассказов. — Дин, забудь об этом. Сейчас. У нас есть только сейчас, — он тянется навстречу. — Уже неважно, что правда, а что нет. Но есть одно — мы. И сейчас я больше не хочу ждать. — Кас, ты понимаешь, что это значит? — Дин обнимает, смотря в родные синие глаза и лишь сейчас понимает, как много он потерял. Тогда. В жизни. Он всегда любил своего Ангела, но никогда не признавал это даже в себе. Не то, что ему. — Да, — тихий робкий шёпот. Глаза вспыхивают в свете свечей. — Поцелуй меня, Дин…

***

Сейчас, стоя у грязного окна, испещрённого серыми потёками дождя, и скрываясь за плотной тканью штор, он смотрел вдаль — туда, где солнце медленно оседало за горизонт. И ждал. Ждал так, что сердце стонало от этого ожидания. Сегодняшняя ночь — новолуние. Каждый раз, за несколько дней до него, Дина начинала мучить паника. Тоска, копившаяся за месяц разлуки, грызла изнутри, лишала сна, изматывала до тупой боли. А когда приходил вечер, когда Луна исчезала с небосклона, он сходил с ума. Глаза горели, взгляд метался между окном и дверью, перескакивал на часы. Стрелки ползли мучительно медленно, как будто издеваясь. В комнате было тепло. На большом столе горели свечи. Их свет был мягким, почти живым. Пламя дрожало, отбрасывая на стены пляшущие тени. Они рисовали странные, зыбкие узоры, оживляя мёртвый полумрак, распаляя и без того горящее изнутри тело. Старый граммофон на комоде тихо проигрывал вальс. И когда иголка доползала до центра пластинки, Дин аккуратно возвращал её на край — чтобы музыка зазвучала снова. Это был их вальс. Тот, под который он когда-то обнимал своего Ангела, медленно кружил его в танце, прикасаясь к его пальцам, как к чему-то хрупкому, святому. Теперь они танцевали только здесь, в отблесках свечей. Тени на стенах, два силуэта, плавно скользящие по паркету… Единственное доказательство того, что это не сон. Что где-то, в другом мире, они всё ещё рядом. На столе — старое вино в запылённой бутылке. Два бокала. Ритуал. Он уже давно забыл вкус вина. Забыл вкус еды, запахи, всё, что связано с жизнью. Но каждый месяц, вот уже полгода, Дин спускается в подвал, где чудом уцелел винный погреб прежних хозяев. Он достаёт оттуда старую, потемневшую бутылку и открывает её ровно в эту ночь — ночь новолуния. Разливает по бокалам. Чтобы потом, когда придёт его Ангел, услышать лёгкий звон соприкоснувшегося стекла, и пригубить — не ради вкуса, а ради памяти. А потом позволить ему слизать терпкие капли с губ. Кас, его любимый Ангел. Он тоже не помнит вкусов. Но вино с его губ — их обряд, перед тем как…

***

Вальс льется мягко и томно. Пальцы Дина сжимают его пальцы. Прижав к себе, обвив талию, Дин ведёт его в медленном танце, тихо и осторожно целуя шею. И дрожит. От предвкушения. В груди, разбив постоянно царившую там мёртвую тишину, заводится сердце, давая возможность почувствовать. А дальше… Маленькая комната с заколоченными окнами и плотно задвинутыми шторами. Специально. Потому что он знает, что то, что будет, лишит его себя, вырубит до самого рассвета. И в комнате всегда мрак, солнце не сможет достать того, кто больше не может на него смотреть. Свечи на тумбочке возле большой кровати, чёрное белье… и только они одни. Их страсть…

***

Дин закрывает глаза. Эта ночь. Как и предыдущие… Она будто разбивает пустоту внутри, разрушая боль и разгоняя призраки. И она лечит. Действительно лечит. Даже ожидание, несущее надежду, помогает. Он знает, слишком хорошо знает, как съедает тоска. Но ещё он знает: сближает не секс. И не постоянное присутствие рядом. Сближает соприкосновение душ. Даже если они на расстоянии. Последняя искра закатного марева скрывается за горизонтом. Небо черно, как сажа. И на нём нет ни звёзд, ни Луны. Сейчас… Тихий скрип заранее открытой двери, почти неслышные шаги по деревянным половицам. И вот уже руки Ангела обвивают его плечи. Дин позволяет себе немного удержать этот момент. Тихая нежность между ними. — Ты пришёл… — шёпот в темноту. — Я так скучал по тебе. Так ждал. Тело дрожит в предвкушении. Чего? Он уже не знает точно. Потому что то, что будет дальше… Он любит и ненавидит этот момент одновременно. — Иди ко мне, — ласковые губы пробегают по затылку, ероша волосы и вздымая все инстинкты. — Хочу тебя, мой ласковый и нежный зверь… И больше не в силах удержать то, что сильнее его, Дин разворачивается и сжимает в объятиях его спасение. Глаза вспыхивают огнём, а из челюстей выползают острые клыки. — Хочу тебя, — хрипом, уткнувшись в его плечо. — Так сильно хочу тебя, мой Ангел.

Я так давно тебя не видел

И мне казалось, потерял.

Прости за то, что ненавидел

Прости за то, что тебе врал

Я погибаю тёмной ночью

И в мыслях лишь твои глаза

Они за мною, между прочим

Готовы следовать всегда

Я нахожу тебя в прохожих

Знакомых лицах и во снах

Давай останемся в похожих

И потеряемся в мечтах…

— Возьми, — стон заставляет кровь закипать. — Я твой. Возьми…