Грядущих лет прекрасный урожай

Oh, Sienna

Would look just like you.

With a temper like you,

Run around like you,

Jumping in the pool like you.

Sing to all her pets

In the way i did,

Be sensitive

Like you.

Буквы никак не складывались в слова, те — в предложения, а из одних сплошных чернильных клякс смысла выудить особо не получалось. Фразу про то, как в строительство Эмберхолла, королевской резиденции на юге, заложили первый камень, Ричард перечитал уже четыре раза, но Селеста с чрезмерным усердием и оголтелым визгом скакала на его постели, так что вернись он к летнему замку хоть сто раз, в голове ничего не отложилось бы. В дверь беспрестанно колотил Сириус, угрожая предать сестру жестокой, но справедливой каре. Еще несколько оглушительных вскриков над ухом Ричарда — и он готов был составить брату компанию. Боги, да ведь солнце едва взошло. Ему нужно было закончить эту главу до завтрака, потому что сразу после него начинались занятия. — Селеста, — стараясь не пустить в голос явного гнева, подражая примеру родителей и крайне терпеливых нянек, позвал он, — мне нужно учиться. Прекрати шуметь. Ответом ему послужил еще более громогласный вопль и подушка, прилетевшая в затылок. Сириус то ли сломал замок, то ли сдернул у мимо проходящей служанки ключ, но дверь отворилась, и он залетел в покои, всклоченный и сердитый, готовый вершить месть. Ричард подорвался с места, с шумом захлопывая книгу, и подхватил резвого брата под мышки. — Дура! — заливался он, пихая Ричарда маленькими, но весьма крепкими для десятилетки локтями под ребра в попытках высвободиться. Одна из его неугомонных ног прилетела Ричарду в колено, а когда он наклонился, чтобы оторвать взбешенного брата от земли, взор заполонило рыжим, кудрявым, спутанным нечто. — Дура, мерзавка, поганка! — голосил Сириус, повиснув у него на руках громкой и довольно тяжелой тушкой. А ведь Ричард говорил папе, что брать двойняшек на борт, полный заядлых моряков — плохая идея. С тех пор минула не одна луна, а ругательства, которых они там набрались, прочно въелись в их обиход. — Хватит, — устало проворчал Ричард, — нельзя обзываться! Она твоя сестра! — он все еще надеялся, что, если будет втолковывать двойняшкам правила поведения достаточно много раз, они бросят бесконечные попытки испортить друг другу жизнь. — И дура! Вот только они и без его мудрых наставлений обо всём были прекрасно осведомлены, и когда появлялась необходимость, умудрялись становиться настоящими паиньками — этакими круглощекими, улыбчивыми ангелами, любезно кивающими и позволяющими тискать себя до упада или подачи второго горячего. На утра, в которые они врывались в покои Ричарда, едва занимался рассвет, это, разумеется, не распространялось. Ведь им ничего не нужно было выманивать у старшего брата, он не умел напускать на себя достаточно грозный вид, чтобы запугать их, а еще они прекрасно знали, что у Ричарда не найдется духу отказать их огромным лазурным глазам, невинно распахнутым навстречу лучистому солнечному диску, если они поскребутся в двери его покоев, словно измученные всеобщим пренебрежением котята. Как можно страдать от подобного недуга в замке, набитом их обожателями, долгое время оставалось для него загадкой, но вскоре Ричард понял, что к чему. Слуги и придворные заимели привычку попросту прятаться, если двойняшки находились в ударе. Совладать с ними могли лишь родители, но отец становился таким сердобольным всякий раз, когда папа уходил в море, что не мог подолгу гневаться на них и наказывать, а потому мучиться приходилось Ричарду. Конечно, каждый достопочтенный лорд и знатная дама в королевстве предпочли бы иметь дело с очаровательной малышкой Мэри, но она вечно так липла к папе, что занять ее придворными развлечениями было той еще задачкой. Выходило, что они все застряли с этими мелкими демонятами. — Пусти! Сириус схватил его за ворот алого камзола и задергал с такой силой, что швы начали трещать. Селеста заливалась смехом, катаясь по шелковым подушкам и даже не думая извиняться за то, что обманом выдворила брата за дверь, и сколько бы Ричард ни звал ее, не проявляла никакого желания идти на мировую. Ноги ее, облаченные в свободные льняные бриджи, задрались выше головы, рыжие волосы буйной копной разметались по постели, и она уже успела оставить на голубой сорочке для сна пятно, по цвету подозрительно напоминающее лимонные пирожные. Ясное дело, щеки у двойняшек скоро будут размером с его кулак — лопать столько сладостей еще до завтрака. — С меня хватит, — буркнул Ричард и ослабил хватку, позволяя брату выпутаться из его рук и кинуться к постели. Двойняшки сцепились, дергая друг друга за волосы, одежду и не вовремя подвернувшиеся под руку конечности. Шум в комнате стоял истошный. Ричард сердито выдохнул, смахивая волнистые пряди с вспотевшего лба, и устремился в коридор, где с виноватым видом притаился королевский гвардеец. И какой от него, спрашивается, прок? Да, он, может, предотвратит злостное похищение или тайное нападение на юного наследника, но защитить его от собственной родни рыцарь в состоянии едва ли. И все же Ричард коротко кивнул, учтиво пожелав ему доброго утра. Какие бы препятствия его выдержке ни учиняли двойняшки, он оставался принцем и первым в очереди на престол. Он отчаянно желал ничем не уступать ни отцу, словам которого все внимали с открытыми ртами, ни папе — морехода лучше невозможно было сыскать во всём королевстве. Его родителей боготворили и боялись, о них слагали легенды и писали книги, в их честь называли города и возносили молитвы на алтарях храма. Ричард видел, какими глазами на них смотрели подданные. Столько лет без войны или даже намека на нее. Столько лет процветания и благополучия. Крепкой руки, удерживающей государство от распада. Ему не по себе становилось всякий раз, когда осознание накатывало по новой: его родители — короли! В детстве их отлучки казались обычным делом. Ричард толком не задумывал об их значении, лишь слышал без конца от бабушки Бетси и ее фрейлин, которые обожали ворковать над ним за вином и сыром, чтобы он вдруг не вздумал на родителей обижаться. Да ему ведь было некогда! Утром они всегда завтракали вместе, затем наступало время уроков и занятий с оружием под командованием сира Гордона или деда Ваймака, в обед компанию ему составляли друзья и придворные, неустанно вещающие о том, как же повезло королевству с таким чудесным кронпринцем, — охочим до знаний, послушным и обходительным, — всё это плавно перетекало в прогулки, игры и любование морем, а вечером, к моменту ужина его непременно находил кто-то из родителей, чаще папа, и тогда громкие споры с мальчишками, игры в рыцарей и драконов и обучение этикету подходили к концу. — Как не хочется делиться тобой, — улыбка у папы иногда становилась такой странной, совсем не похожей на ту, что он дарил отцу по утрам или если ему сильно нравилась шутка, которую дядя Аарон рассказал за столом. Словно бы он хотел больше заплакать, чем улыбнуться. Ричард не понимал тогда подобных фраз. Он не знал другой жизни. Его родители были заняты порой целыми днями и ночами. А уж если они держали совет, отвлекать их строго возбранялось. Но у Ричарда и мыслей таких не возникало. Вокруг него всегда толпилась целая уйма народу — родственники, то месяцами живущие при дворе, то пропадающие на полгода в своих поместьях, друзья, которые в будущем должны были составить его свиту, няни, учителя, воспитатели, придворные, которые от безделья часами качали его на коленях и умилялись всякому его слову и действию. К тому же завтрак и ужин безраздельно принадлежал лишь им троим. Если родители не успевали закончить с обязанностями, компанию Ричарду составлял кто-то один. Обычно папа. От больших толп, громких голосов и долгих разговоров он ужасно утомлялся. Ричард со временем понял, что отцу подобные сборища тоже приносят мало удовольствия, но он всегда оставался до последнего лорда в зале советов или до тех пор, пока очередь просителей не подойдет к концу. Голос его был неизменно строг и серьёзен, он не позволял ни усталости, ни раздражению помутить свое здравомыслие. — Ах, пусть сам возится со своими подданными, — шутил папа, бессильно откидываясь в кресле напротив Ричарада. — Что сегодня будем читать? Мне история про Северного Оленя нравится больше, чем про этих глупых зайцев и лис, — он удерживал обе книги в руках, позволяя Ричарду взобраться к себе на колени и читал даже про глупых зайцев и лис, если Ричард этого хотел. Он знал, почему отец задерживается в тронном зале до тех пор, пока свечи не догорят. Потому что иногда папа уезжал на долгие недели, и они совсем не виделись, только перечитывали письма, если погода позволяла доставлять их в целости. И потому что отец был королем, а папа — только консортом, и Ричард лишь в девять понял, что это не одно и то же. И потому что отец, несмотря на всю свою суровость и преданность традициям, всегда устраивал всё так, чтобы папа делал, что пожелает и когда пожелает, даже если это казалось совсем невозможным и заставляло его лордов удивленно вскидывать брови. Отец часто находил их уже заснувшими спутанным клубком из конечностей и пледов, и иногда Ричарду позволялось остаться на ночь. Он любил только притворяться спящим, лежа у папы на груди, вслушиваясь в мерный треск поленьев в камине и редкие голоса за стенами покоев. Его поднимали на руки, укладывали в постель, которая пахла одновременно обоими его родителями, тушили свечи. Приглушенный смех и тихие разговоры пролетали мимо него — в покоях короля кровать казалась сотканной из воздушного облака, а покрывало благоухало весенними цветами, горячим вином и морской солью. Его утягивало в сон прежде, чем он бы успел осмыслить даже миниатюрную частицу сказанного. Но бывали вечера, когда отец нес его не в кровать, а в коридор, прижимая к теплой груди, надежно защищающей от холодных сквозняков, отворял двери опочивальни Ричарда и укладывал его на подушку, которая хранила лишь едва ощутимый запах его самого. В подобные моменты разочароваться он особо не успевал: отец послушно отвечал на его вопросы и рассказывал, о чем его просили, что ему предлагали и советовали, какие изменения грядут в королевстве и что они означают конкретно для Ричарда. Сон утягивал его в свои владения столь же стремительно и почти незаметно. Когда родились двойняшки, ночей, что он проводил в покоях родителей, стало еще меньше. Но Ричард не обижался. Его брат и сестра были такие маленькие и шумные, внимание явно нужно было им больше. Чуть позже их рождения, когда ему стукнуло восемь или девять, Ричард начал понимать, про что с такой пронзительной грустью говорил папа. Двойняшек и в половину так же не мучили с уроками, занятиями и тренировками, как его. Они, конечно, были маленькими, но едва ли перетягивали на себя внимание придворных. Ричард принадлежал своим родителям не полностью, а только на какую-то часть. Остаток приходился на корону. И это знание тоже не произвело на него особенно сильного впечатления — он знал, кто он и в чем будет состоять его долг, с тех самых пор, как научился осознавать себя и происходящее вокруг. При дворе только и велось разговоров о том, как долго все ждали его появления. Вот он я, довольно думал Ричард, возясь с фигурками оловянных солдатиков и деревянными замками, раскинувшимися на ковре возле камина, ваш заветный принц. Ему не терпелось одолеть каждую книгу в библиотеке, зазубрить имена всех королей до отца, разобраться в хитросплетениях истории и узнать, кого же родители выберут ему в пару. Если он будет прилежно учиться, будет старателен и послушен, не за горами то время, когда он сможет помогать правителям в их делах, ведь все только и судачат о том, как тяжко бремя короны. Что отец, что папа всегда казались крайне удовлетворёнными своими положениями. И потому слово «бремя» Ричарду не нравилось. То ли дело «радость короны»! Когда можно строить из себя чрезвычайно важную персону, раздавать указы, закатывать пиры и чинно помазывать отважных гвардейцев. Отец словно преображался, стоило короне увенчать его голову: голос становился ровнее, взгляд требовательнее, высказывания острее. Ему стоило лишь махнуть рукой, и зал тут же пустел; папа же мог резко подскочить на кресле, отбрасывая бумаги со сплошными цифрами, и вот они уже втроем катаются верхом по лесной опушке, купаясь в лучах заходящего солнца и ощущая лицом свежий морской бриз. Ричард представлял, как справедлив и великодушен будет, когда вырастет. Он, конечно, непременно продолжит доброе дело родителей, станет опорой для всей своей семьи, включая даже этих дьяволят по имени Сириус и Селеста, с радостью согласится заменять отца на советах и отправляться в плаванье вместо папы. Кто же окажется не рад очутиться на всемогущем троне? Ричарду было десять, когда он понял, что вся их теперешняя жизнь — лишь один из многих лоскутов на гобелене. И то, что он не омрачен горечью страха и жестокости, вовсе не значит, что все остальные ему уподобляются. На первых порах он услышал, как при дворе шушукаются о детстве его родителей — какой вздор, подумал он с ухнувшим в живот многотонной глыбой ужасом, как будто можно сначала отчаянно друг друга ненавидеть, а потом… потом смотреть так, как сейчас. Наверняка то были лишь глупые сплетни. К тому же леди смеялись, обсуждая, как ругались принцы в юности, подобно своим детям. Может, они просто шутили. Вообразили эту глупость для того, чтобы скрасить скучную трапезу. Но как бы упорно ни пытался Ричард прогнать их колкие слова из своей головы, по ночам ужасные видения настигали его. Разве его родители могли драться и спорить до слез в детстве? Стыдить и позорить друг друга, оскорблять, прогонять? Да, отец порой был хмур и грозен, но с папой никогда. Представлять, что гнев его направлен на кого-то из близких, было жутко. А что, если… От мрачных догадок ему становилось так плохо, что непременно хотелось избавиться от остатков ужина. Они ведь не притворялись теперь, правда? Они не относили Ричарда в его постель, чтобы потом ругаться за закрытыми дверями, и папа не сбегал от них, потому что находиться рядом с отцом ему было невыносимо? Так сказали фрейлины — что он когда-то не мог даже часа выдержать наедине с королем. Ему было стыдно спрашивать о таком родителей. Или страшно. Казалось, правда может его убить. На тренировочной площадке во дворе дед порой направлял лезвие меча в его сердце и заставлял отбиваться щитом или клинком. — Защищайся, — строгим голосом приказывал он, но глаза смотрели по-доброму и тепло. Против беспощадной истины у Ричарда не было ни щита, ни меча. Его бы пронзило насквозь. Измучившись тревожными мыслями, он решил пойти к человеку, который не стал бы лгать, но преподнес правду самым безопасным, самым мягким из возможных способов. Бабушка даже новости о задержке папы умела сообщить так, что грустить совсем не хотелось. — У них не всегда всё было гладко, — осторожно начала она, когда библиотека опустела, и они остались в компании догорающих свечей и завывающего в стенах замка ветра, — ты же знаешь, какие они оба упрямцы. В юности им всё хотелось делать по-своему. Они обижались на всякие дурости, дерзили друг другу… Потом извинялись, корчили из себя маленьких королей, а через неделю всё повторялось по новой, — бабушка задумчиво вперилась взглядом в его ладонь, которую поглаживала большим пальцем, — я думаю, они оба так сильно хотели понравиться друг другу, что сами этого боялись. Стеснялись себя. Не получилось очаровать этого мальчишку с первого взгляда — ну всё, трагедия! Будем воевать до самой свадьбы, — бабушка насмешливо вскинула руки, словно это до сих пор казалось ей ужасной нелепицей. — Когда они сознались хотя бы самим себе, что их чувства переменились, уже столько обид было нанесено. Как же вот так по щелчку пальцев всё исправить? Глупые, а вот для этого не нужно было сыпать оскорблениями направо и налево. Пришлось им еще несколько лет тратить на то, чтобы набраться смелости сказать друг другу правду. Бояться, что это невзаимно. Столько воды с тех пор утекло, — бабушка с улыбкой покачала головой, ободряюще сжимая его пальцы, — они прошли долгий путь. И поэтому их союз сильнее многих других. Для того, чтобы сталь была крепче, ее закаляют. Ваймак наверняка тебе рассказывал. Пришлось нашим соседям дать твоим родителям пинка под их царственные пятые точки, чтобы они соображали быстрее, но всё же это принесло свои плоды. Ричард не удержался от веселого смеха, и бабушка с ласковой улыбкой провела ладонью по его щеке, словно просто один этот звук доставлял ей неописуемую радость. — Но ведь это не из-за меня? — закусив губу, тихо уточнил Ричард, все еще терзаемый смутными сомнениями. Они так долго его мучили, хотелось избавиться от них раз и навсегда. — Они не из-за меня полюбили друг друга? — ведь тогда бы это означало, что его родители лишь притворяются, что любят друг друга, а на самом деле любят только его, потому что он — одновременно они оба, а они просто до сих пор не могут набраться смелости признаться в своих чувствах, и в таком случае ему бы пришлось как-то заставить их влюбляться без себя в центре, а это казалось неимоверно сложным даже для кронпринца вроде него… Голова слегка кружилась от того, с какой стремительностью проносились в ней сумбурные мысли. — Мой милый принц, — теперь засмеялась бабушка, и голос ее был таким озорным, что сразу стало ясно: его подозрения беспочвенны. — Они не могли отстать друг от друга задолго-о-о до твоего появления. Поверь, тебе не о чем беспокоиться. Ты не причина, а следствие. Как и твои маленькие брат и сестра. И сдается мне, они не последние, — бабушка с усмешкой покачала головой и спросила, не пора ли им отправиться на ужин. Ричард решил, что пора, соскакивая с бархатной подушки и подхватывая бабушку под локоть. Ему даже дышалось теперь легко и беззаботно, и аппетит вернулся в полной силе, заставляя от одного упоминания запеченных в специях окорочков гулко сглатывать слюну. Беспокоиться больше было не о чем! Бабушка договорилась с ним напоследок, что он не будет спрашивать об этой теме папу, потому что его она расстраивает, а затем вручила его в руки сира Гордона-младшего, который должен был доставить его в покои короля. Весь ужин его подмывало спросить, скоро ли ему ждать новых братьев и сестер, но как раз к моменту, когда он набрался смелости, служанки с виноватым видом завели в комнату двойняшек, и Ричард резко передумал. Он потерпит еще пару лет без новой партии преданно глазеющих на него малявок, которые, как только остаются без присмотра, несутся срывать шторы и баррикадировать лестницы вездесущими игрушками. В то время Сириус и Селеста его еще слушались. Было так захватывающе учить их возводить башни из деревянных кубиков, рассказывать легенды о морских чудищах и пытаться отыскать на небе звезды, в честь которых назвали двойняшек. Они без конца требовали, чтобы он был рядом, чтобы строил с ними крепости, улюлюкал на турнирах, держа их за руки, танцевал на балах и расчесывал спутанные после прогулки в саду волосы, ставшие пристанищем веточек, травинок и ягодных брызг. Ричард даже не был против, когда они занимали его место в родительской постели, ведь самые лучшие утра случались тогда, когда они просыпались на гигантской мягкой перине все впятером. Ричард редко открывал глаза первым — обычно к моменту пробуждения папа уже читал, перебирал ему волосы или рассматривал отца странным взглядом, из-за которого сразу хотелось сморщиться и отвернуться. Солнце ползло по стене, завешенной гербами их семьи и бархатными портьерами, заставляя золото на ткани переливаться сверкающими бликами, не менее яркими, чем разложенные на столе драгоценности, а затем путалось в волосах детей, превращая их в такие же светлые, как у отца. Что плохого в новых братишках и сестрёнках, если у тебя есть целый двор, которому можно сдать их на попечении? Но уж лучше бы двойняшки стали последними.

***

Ричард был вместе со всеми, когда отец объявил о новом ребенке и зал взорвался восторженным гудением. Сириусу и Селесте уже стукнуло три, а ему — целых восемь. В тот вечер придворные гуляли до поздней ночи, и родители отправили его и двойняшек спать, когда празднество было в самом разгаре, а ведь они крайне редко оставались на подобных торжествах до конца, предоставляя подданным свободу веселиться до тех пор, пока солнце не взойдет. Но в тот вечер всё было по-особенному — еду подавали столь великолепную, что невозможно было удержаться от еще одной порции пирога, пусть живот уже пух, музыканты играли так отменно, что в центре зала было не протолкнуться, и звезды на небе казались яркими как никогда; посоперничать с ними мог только блеск в глазах папы, когда он уложил Ричарда в постель, как только веки его начали слипаться. Они в тот день должны были отмечать приход весны, но в итоге все только поздравляли родителей, неустанно повторяли, какие чудные луны ждут Ричарда и двойняшек, и пели песни о всём самом хорошем и счастливом, что только бывает на свете. Про приход весны никто и не вспомнил. Когда родились двойняшки, колокола в храме на Красном холме звенели с раннего утра до поздней ночи. Ричарду казалось, что с момента их первого упоминания до рождения прошла целая вечность. Папа успел два раза сходить в море, и с каждым прибытием живот у него становился всё больше, но Ричард всё равно не мог взять в толк, как там уместилось сразу два ребенка. Он иногда прислонял руку к теплой коже и ощущал, как под ней что-то… живет. Ворочается и пихается. Он только потом понял, что двойняшки не могли поделить папин живот, и доставляли ему кучу проблем своей возней. В покоях короля то жгли огонь так, что дышать было нечем, то распахивали окна настежь, и приходилось кутаться в меховые плащи, чтобы не лишиться пальцев. Но папе всё было нипочем, он только требовал лить на мясо пряный мед и объедался жуткими морскими гадами, от одного вида которых Ричарду хотелось отодвинуть тарелку с завтраком подальше. — Ты даже вполовину был не таким проблемным, — ворчал папа, расхаживая по коридорам в большой смешной рубашке, которая делала его похожим на надутый ветром парус корабля. — Ну и зачем здесь эти вонючие гибискусы?! — возмущался он, стоило им войти в благоухающий кисловатой сладостью чертог, где накрывали ужин. — Самые мерзкие цветы, которые только можно вообразить. Боги, Эндрю, ты меня собрался в могилу свести?! Перед этим я заблюю тебе ботинки, так и знай. И хотя папа сам просил о них утром, отец никогда не уличал его в этом, а только приказывал убрать вазу и распахнуть окна. И немедленно подавать ванны настолько горячие, что от них в горнице клубился пар, и доставать с севера в громадных количествах сорт грубой и жесткой оленины, которую не переваривал никто кроме папы, и вызвать с запада музыканта, которого родители встречали один раз в жизни, когда гостили у их родни Клозе, потому что странным образом лишь звуки его лютни не вызывали у папы головную боль. — Если бы я знал, что в этот раз все будет так паршиво, ты бы никогда, слышишь меня, никогда не переступил бы порог спальни, — шипел папа, наглаживая живот со страдальческим видом, пока отец утешающе кивал головой и целовал его в лоб, накрывая широкой ладонью шрам от метки. Он в подобные моменты был так же не похож на короля, как любой случайный крестьянин в таверне, и драгоценности с роскошными шелками его совсем не спасали. — Не сомневаюсь. Теперь будь добр, выпей уже это жуткое варево. Иначе у тебя не будет сил вешать на меня все смертные грехи. Папа мрачно пытался испепелить взглядом отвар, который Эбби заносила им по вечерам. — Не смей паясничать. И не надо пытаться тут вонять, чтобы меня успокоить. Эндрю, черт возьми, убери руку, с меня сейчас и так семь потов сойдет! Папа опрометью вскакивал, принимался жаловаться на глупых лордов и наглых капитанов торговых кораблей, но всё же энергично дышал носом, как учил его дядя Аарон, расхаживая по комнате взад-вперед, а затем плюхался обратно в кресло, хватал отца за руку и укладывал ее на прежнее место — свою шею. — Он злится на тебя? — с тревогой спросил однажды Ричард, когда они возвращались из зала советов. Ему нравилось встречать отца после заседаний, если те не поздно заканчивались — все лорды, покидающие зал, непременно желали ему хорошего вечера, вежливо кланялись и уважительно улыбались. Ричард поправлял маленькую корону в рыжих кудрях и приговаривал с чрезвычайно серьёзным видом что-то вроде «спасибо за вашу работу, господа». Дед Ваймак ухмылялся, трепал его по затылку и замечал, что столь доблестного кронпринца Скалистый Удел еще не видывал. — Полагаю, он сейчас на всех злится. Ричард не думал, что папа и на него злился, но не стал говорить вслух. Жутко обидно, наверное, быть объектом гнева кого-то столь замечательного. — Но папа был рад, когда говорил про них, — растерянно вспоминал Ричард. — На турнире. Отец согласно замычал и взял его ладонь в свою. — Мы тогда еще не знали, что будет так…непросто, — осторожно произнес он. — Знаешь, с тобой всё было по-другому. Папу почти не тошнило, он успевал всё и сразу, нрав его был миролюбив и весел. Ты родился быстро и легко. Кажется, мы слишком в себя поверили после твоего появления… — брови его недоуменно сползлись к переносице. Ричард ощутил, как грудь раздувается от гордости. Если он будет создавать для столь приятного чувства как можно больше поводов, она явно станет такой же большой, как у отца, ведь они оба альфы. — Мы будем любить этих малышей меньше? — решил уточнить он. Ему не очень-то нравилось, что новые дети доставляли папе столько неприятностей. Может, родители могли бы отослать их куда-нибудь подальше, раз уж они получались такими вредными. Хотя папа, кажется, уже решил их оставить во что бы то ни стало. — Нет, конечно, нет, — мгновенно заверил отец, сжимая его руку. — Это невозможно. Просто положение папы сейчас довольно… незавидное, откровенно говоря, — он опустил на Ричарда беспокойный взгляд. — Нам нужно быть с ним терпеливыми и учтивыми, внимательными. Он проделывает большую и трудную работу. Поэтому ему позволено немного… капризничать. И чем же тогда это отличалось от обычного положения дел? Отец и раньше постоянно такое говорил. Папу нельзя расстраивать и гневать, нельзя грубить ему и закатывать истерики. Ричард со всей возможной ответственностью подходил к наставлениям отца, да и ничего из вышеупомянутого не посещало его юную голову. Папа был таким задорным и ласковым, все игры с ним превращались в самые веселые забавы, он лучше всех ездил верхом и мог выбить каждую мишень из лука на турнире. У него было красивое прозвище — «Жемчужина Серебряного залива», — идеально сочетающееся с его серебряно-голубыми нарядами и синими парусами их флота, чистые добрые глаза и улыбка, прекраснее которой Ричард не встречал. От него сладко пахло морской солью и весенним садом, на его крепком плече было крайне удобно засыпать, и его мелодичный голос оживлял самые тоскливые собрания и торжества. Даже если он отчитывал Ричарда за проступки, слова его никогда не ощущались обидными. Зато если папа раздавал приказы матросам и вопил на капитанов, они тут же словно бы съёживались под его взглядом, становясь либо меньше и угрюмее, либо покладистее и расторопнее. Все в королевстве любили его, но отец, конечно, больше всех, и ему, поди, сложно было каждую секунду не пичкать советами родных и подданных о том, как правильно обращаться с кем-то столь ценным. Ричард решил, что непременно поговорит об этом с двойняшками, когда те появятся на свет. Научит их уму разуму, объяснит, как следует вести себя в приличном обществе. Не пихаться в чужом животе, не заставлять папу тяжко вздыхать и ворочаться в постели без сна. Как-никак Ричард будущий король и их старший брат, кто кроме него наставит этих забияк на путь истинный? Он спал, когда всё началось. За дверями детской шумели и кричали, казалось, весь замок стоит на ушах, а молодой рыцарь на его пороге растерянно замер, когда Ричард выглянул из комнаты и попросил отвести его к родителям. Но все так галдели и суетились, а стены из темного камня пропитались едким запахом дымного беспокойства, от которого сердце неслось галопом. — Туда нельзя, мой принц, — в итоге доложил гвардеец, а затем подловил спешащую мимо них служанку и приказал привести бабушку. Но Ричард слышал, как она пронеслась мимо его комнат не так давно, шурша тяжелыми юбками и оставляя после себя шлейф удушливого беспокойства. Он кивнул, вернулся в спальню, отодвинул полог на стене с изображением бушующего моря и проскользнул в узкий темный проход, который показал ему однажды отец. — Если что-то случится, — объяснял он Ричарду, вдавливая внезапно легко подвижный камень в кладке, — по этому ходу ты сможешь добраться до покоев короля, «барабана» или наружной лестницы, которая спускается к конюшням. Он взял Ричарда за руку и провел по извилистому сумрачному коридору, который разветвлялся на несколько иных. Некоторые вели в тупики, но были и те ходы, про которые сказал отец — они добрались сначала до королевской опочивальни, затем до большого зала, где родители принимали послов под торжественный рокот барабанов, а в конце оказались на холодном ветру, доносившим с моря плеск волн о скалистый берег. — Что может случиться? — недоумевал Ричард, пока отец вел его обратно, освещая им дорогу факелом. Родители были воплощением всего, что видел народ в правящей династии. Им присущи были и справедливость, и сострадание, и благородство, и мудрость. Кому могло понадобиться нападать на их семью в их же доме? — Много всего. Никогда не знаешь, кто захочет полезть в обход тебя на трон. Отец иногда говорил таким голосом, что всё желание заваливать его дальнейшими вопросами мгновенно пропадало. Ричард зябко поежился и крепче ухватился за его ладонь. В тот вечер путешествие по тайным коридорам показалось ему настоящим приключением. Он иногда подходил к секретному камню, оглаживал его ладонью и тешил себя приятным осознанием того, что за стенами его комнат скрывается магический лабиринт. И он по мановению руки сможет привести Ричарда в покои родителей, стоит ему только пожелать. Но после того дня он редко отваживался пользоваться новым знанием. Оказалось, что без отца рядом освещенные тусклым светом коридоры отбрасывают на стены пугающие тени, а холод, не сдерживаемый пылающими каминами и родными объятиями, болезненно кусает за щеки и шею. Однако тогда Ричарду было необходимо проявить смелость. Он не мог просто сидеть в комнате, варясь в своей беспомощности. Ждать, когда и так жутко занятая бабушка успокоит его, пока вокруг творился такой кавардак. Ведь именно на этот случай отец показал ему секретные ходы. В тайных коридорах все звуки, даже тихие шажки по камню, отскакивали от стен с гулким эхом, вынуждающим без конца оглядываться и в нерешительности застывать на полпути. Ричард отгонял беспочвенные подозрения и крался вдоль холодных камней к рукаву, который должен был привести его к покоям короля. Облегченный выдох сорвался с губ сразу же, как он толкнул тяжелую дверь, оказываясь в теплом зале, погруженном в мягкий полумрак. Этой комнатой родители редко пользовались, им больше нравилось проводить время у отца в спальне, беседовать с лордами в приемной, а заниматься делами — в кабинете; горница служила для семейных посиделок и тихих ужинов, опочивальня консорта же совсем казалась инородной и безлюдной. Ричард не помнил, чтобы там хоть однажды разводили огонь. Основной шум доносился со стороны спальни. Ему пришлось снова воровато красться по пустым комнатам, силясь от волнения, превращающего конечности в желе, не задеть случайно фарфоровые статуэтки и мраморные вазы на столах и тумбах. Но все же он не сдержался, испуганно дернувшись и опрокинув кованый подсвечник, когда услышал сдавленный крик, крайне похожий на папин. Его надрывный голос пересилил утешения взволнованных служанок, строгие наставления Эбби дышать глубоко и размеренно, тихое низкое бормотание отца, в котором Ричард улавливал не конкретные слова, а только осторожную ласку, и даже звон, с которым канделябр рухнул на пол. Ричард так целеустремленно преодолел длинный пугающий коридор, решительно толкнул дверь в покои родителей, дошел до самого важного, но внезапно… Он застыл у тонкой щели, пропускающей в чертог жалкие крупицы света. Крики то нарастали, то прекращались, а вот возня слуг и подданных была беспрерывной, как и требования Эбби и тихая поддержка отца. С каждым мгновеньем казалось, что конец уже близок, но вот минула целая вечность, а всё осталось по-прежнему. Ричард никак не мог найти в себе храбрости сделать несколько крошечных шагов по направлению к двери или хотя бы заглянуть в проем, не мог подготовиться к тому, что встретит его в постели, где он засыпал в объятиях родителей всего пару ночей назад, не хотел наблюдать, как любимое лицо искажается в болезненной гримасе. Если даже его отец последние несколько дней ходил бледный как полотно, что станет с Ричардом? Пока он силился принять решение: метнуться вперед или броситься к двери в коридор, его ослепило. Полоска света, проникающая из родительской спальни, вдруг превратилась в пылающую волну, а затем снова стала хрупкой и узкой, пока не исчезла окончательно, перекрывая шум. — Пойдемте-ка отсюда, Ваше Высочество, — няня Маккензи подхватила его на руки и вынесла через дверь приемной, оставляя позади крики, тяжелое дыхание и запах крови в спертом воздухе. — Ему больно, — просипел Ричард, до сих пор ощущая себя так, словно ноги у него вдруг превратились в маленькие неподъёмные булыжники, а рвущееся из груди сердце застряло в области горла режущей удавкой. — Да, но всё идет хорошо. Если боги даруют нам свою милость, утром всё закончится. Но ведь за окном стояла непроглядная темень. До рассвета предстояло пережить еще много долгих, полных муки часов. В детской побывала уйма народу. Никто не мог оставаться с Ричардом надолго, но и одного бросать принца не позволялось. Его старались отвлечь фрейлины, приближенные из свиты папы, даже рыцари предпринимали попытки выведать у него принцип двигающихся крыльев в маленьком драконе. Ричард сам точно не знал, как работает фигурка: это папа привез ему из-за моря, и разбирать такую красивую игрушку он не смел. Каждому гостю, оказывающемся в своих комнатах, Ричард сначала услужливо предлагал отведать пирожные с маком и лимоном, оставленные бабушкой на серебряном подносе у постели, но голос его так дрожал и обламывался по краям слов, что вряд ли располагал к аппетиту. Только после закономерного отказа Ричард принимался за расспросы. Придворные нарочито воодушевлённым голосом убеждали его, что все хорошо, но Ричард знал, что даже если бы это было не так, ему истину не откроют. Пришлось бы дождаться отца или бабушку, чтобы выяснить, как обстояли дела в самом деле, но они оба оставались за высокими створчатыми преградами до тех пор, пока солнце не залило спальню Ричарда теплым светом, заставляя сонно зажмуриться на постели. Он боролся со сном из последних сил, сопротивляясь убаюкивающему пению леди Уокер, перебирающей волосы на его затылке, когда вспомнил слова няни Маккензи. — Все уже должно кончиться, — умоляюще протянул он, свешивая гудящие ноги с кровати. — Нам можно пойти к королю? — Боюсь, придется помедлить еще немного. Ее белые волосы спускались блестящим каскадом по тонкой шее, ложась на облаченные в аметистовый бархат плечи, вывернутые под неестественным, наверняка затруднительным для движения углом, чтобы позволить ей одновременно опираться на резное изголовье постели и гладить Ричарда по волосам. — Я хочу к папе, — усталые слезы пробили плотину стойкости, которую Ричард усердно возводил с момента крушения своего мужества на пути к спальне родителей. Ему бы стало стыдно, задумайся он, сколько уже разлук пришлось вынести из-за отъездов за море, но в то мгновенье ему не было дела ни до достоинства, ни до смелости, ни до репутации. Когда папа взбегал на палубу корабля, он не морщился от боли, не кричал и не заглушал стоны подушкой, и все знали, что морехода лучше него даже представить нельзя, а это… Просто сущий кошмар. — Я хочу к папе, — повторял Ричард до тех пор, пока рыдания не утихли настолько, чтобы успокаивающие речи леди Уокер смогли прорваться через их неистовство, утягивая его в тревожную, зыбкую дрему. Он проснулся от того, что за окнами били в колокола. Солнечные всполохи всё еще цепко карабкались вверх по прозрачному тюлю, а за стенами его покоев шум из беспокойных возгласов и испуганного шепота превратился в радостный гвалт и облегчённый смех. Леди Уокер опиралась лбом о колонну балдахина, прикрыв глаза и удерживая ладонь на его бедре. Ричард выпутался из вороха покрывал и подушек, мягко потряс ее за руку и потянул за собой в коридор. Двойняшки оказались больше, чем ему представлялось, и даже непонятно было, как они, такие здоровенные и шумные, смогли уместиться у папы в животе, да еще и молчать целых десять лун. Всё то время, что Ричард провел в спальне родителей, они не переставали вопить, и приходилось наклоняться близко-близко к папе, чтобы расслышать его тихий хриплый голос, ведь когда кормилица вернула ему девочку, уши начало нешуточно закладывать. Отец держал на руках Сириуса, такого же неугомонного и громкого, и Ричард бы жутко разозлился на этих ужасных орущих грубиянов, но ему не хотелось устраивать сцену, к тому же папа выглядел таким довольным, смеясь над их пучеглазостью, что Ричард бы никогда не простил себя, стань он виновником исчезновения мокрого сияния и нежного румянца с родного лица. — Папе нужно отдохнуть, — позвал его отец, когда детей унесли. Ужасная несправедливость — в комнате только что наступила блаженная тишина! Ричард подумывал уговорить отца позволить ему остаться — он выглядел тогда так, словно разрешил бы всё самое невероятное, о чем бы его ни попросили, — но к собственной досаде понял, что сам валится с ног и вот-вот готов заклевать носом прямо над измотанным папой. А его тревожить никак было нельзя. С тех пор в жизни их не наставало ни одной спокойной минуты, но Ричард редко из-за этого печалился: с двойняшками было столько хлопот, что времени на вздорные раздумья совсем не находилось. Он вскоре позабыл даже о том, как злился на брата и сестру за причиненные родителям мучения, ведь они росли такими очаровательными и смешливыми и так сильно походили на папу, что в сердце любого, кому доводилось просто взглянуть на них, не могло уместиться ничего кроме ласковой привязанности. Иногда, правда, она утихала и просила замещать себя усталым отчаянием: когда Сириус и Селеста намеревались истерить по несколько часов к ряду, не позволяли ни ему, ни родителям отходить от себя даже на пять минут, расшвыривали дорогие игрушки и искусно сшитые одежки по всей спальне. Как только им стукнуло два, Ричарду пришлось потесниться: двойняшек поселили в его покоях, через три комнаты и длинный коридор, но они все равно умудрялись преодолевать этот внушительный путь на ночь глядя, не в состоянии уснуть до тех пор, пока он не вымотает их играми и беготней до полного изнеможения.

***

Минул почти год после их третьих именин, когда родители объявили о новом ребенке. Время и радостное упоение, которое находил Ричард в роли старшего брата, стерли большинство неприятных воспоминаний о том, как протекало ожидание рождения детей, да и родители были так рады, что он не находил в себе стремления пятнать хорошие новости плохим предчувствием. При дворе всегда говорили, что сила державы кроется в ее наследниках. Продолжение их династии было непреложным долгом и для всех стало большим праздником, хоть Ричард и не считал, что их с Сириусом и Селестой может не хватить для того, чтобы плодотворно править государством. Три — хорошее число. Двойняшек иногда можно было считать за всех шестерых. Его брат сядет на трон Серебряного Залива, как только переступит порог восемнадцати, а Селеста станет королевой Гнезда. Ричард будет исполнять обязанности кронпринца и однажды займет почетное центральное место за столом советов. К чему им четвертый ребёнок? Он не осмеливался спрашивать об этом родителей и уж тем более бабушку, которая с восторженным ликованием одаривала всех внуков необъятными порциями любви. Но был человек, который не лез за словом в карман, даже когда говорил с юным принцем. — Я не знал, что им нужны новые дети, — задумчиво протянул Ричард, когда они с Ниной играли в прятки в саду. Ну, точнее, они делали вид, что играют, чтобы двойняшки подольше отсиживались где-то поблизости с закрытыми ртами. Дядя Аарон прогнал всю прислугу и стражу, жалуясь на то, что в родном замке ему не дают спокойно вздохнуть лишний раз, и занял беседку поближе к морю, неотрывно работая над своей заумной писаниной. — Если бы у нас появился кто-то еще после Кайла, я бы сбежала из дома, — решительно пропечатала кузина, кидая красноречивый взгляд на родителя. Из-за ветра, путающегося в ее волосах, пока она плавно подлетала на качелях, длинные светлые волосы растрепались и выбились из косы, делая Нину похожей на сельских девчонок, которых Ричард встречал в поле во время занятий по верховой езде с дедом. Только вот ни одна из них не носила платья из столь изумительного персикового шелка. — Не волнуйся, твой отец не страдает бурными всплесками эмоций после моих возвращений из дыры мира. Я ведь там не бываю, — не отрываясь от пергамента, заверил ее дядя Аарон. Изумрудные украшения на обруче, выглядывающем из-под его волос, ловили солнечные блики и переливались вместе с листвой ягодных деревьев. Нина заливисто расхохоталась, едва не шлепнувшись с качелей. Они с папой обменялись понимающими улыбками, но для Ричарда их таинство осталось загадкой. Два года разницы в возрасте — и вот его кузина уже потешается над ним, как над безграмотным простофилей. — Нужно запретить папе отправляться в плавания? — растерянно спросил Ричард. Но ведь ему так нравилось ходить в море. Как бы долго они ни прощались у корабельных доков, папа взбирался на борт, преисполненный страстным предвкушением. И место за штурвалом идеально подходило его статной фигуре. Он не чурался мозолей и соли в иссушенных ветром волосах, не боялся золотистых веснушек на щеках и бронзового оттенка кожи, которое дарило ему солнце, в ушах у него звенели драгоценные камни, вытесанные в форме полумесяцев, звезд и ракушек. Нет, ни у Ричарда, ни у отца никогда не хватит духу на такое. — Полагаю, это предотвратило бы новые… неожиданности, — хмыкнул дядя Аарон. — На время. Смысл чужих слов настырно ускользал от него, поэтому Ричард предпочел не ломать себе голову попусту. К тому же с тем ребенком всё было… странно. Несмотря на неудобства, которые доставляли папе двойняшки, он никогда не был таким вялым и изможденным. Та ужасная оленина с севера вызывала на его и так бледном лице жуткий зеленый цвет, большинство запахов, витавших по замку, заставляли его склоняться над тазами и избавляться от скудного содержимого желудка, он засыпал на ровном месте без всякого предупреждения, из рук его валилось всё подряд. Ричард и раньше замечал, что иногда пальцы у него трясутся, но в то время папа не мог браться ни за меч, ни за лук, ни даже за короткий охотничий клинок — так нестерпимо одолевала его дрожь. Хуже всего стало перед отъездом. Ричард знал, что родители поругались. В замке об этом судачили на каждом углу, а еще он не мог не заметить, как они говорят друг с другом: с затаенной обидой, с намерением уколоть, словно в схватке на саблях. Их запахи сквозили кислотой и гнилыми цветами, от которых в желудке что-то муторно сворачивалось. Даже двойняшки затихали во время завтраков и ужинов, ощущая, как звенит от напряжения воздух. Папа и так почти ничего не ел, но после ссоры они все впятером сидели за столом, окутанные гнетущей тишиной и полным отсутствием аппетита. Служанки ходили вокруг них на цыпочках, рыцари у дверей застывали каменным изваянием, будто от одного неосторожного движения комнату охватит праведным огнем. Это было сущее мучение. Ричард каждый божий день сражался с желанием кинуть приборы на пол и заявить, что не станет делать вид, будто ничего не понимает, пока они пытаются испепелить друг друга взглядом, сидя по разные концы стола. «Ты же сам мне говорил!», хотел закричать Ричард в лицо отцу. «Ты сам сказал, что его нельзя расстраивать!». Но он знал, что есть черта, за которую ему переступать нельзя. Не сейчас уж точно. Были вещи — много вещей, — которые он просто не мог осмыслить. Как то, что его отец был не только отцом, но и королем; или как то, что из уродливого презрения, которые питали родители друг к другу в детстве, могло родиться царящее между ними сейчас чувство, заставляющее порой смущенно отводить глаза; или как возможно было причинить столько боли тому, кого любишь. Ричард был уверен, что каждую из этих проблем можно решить по щелчку пальцев — нет ничего проще, чем мнить себя всезнайкой, когда тебе восемь. Однако у взрослых голова работала очень сложным, запутанным образом, и иногда Ричард не понимал принципов этого механизма. Но однажды он не выдержал. Папа собирал вещи. Ему не нравилось, когда сундуки паковали служанки, ведь тогда он непременно что-то забывал. Им позволялось складывать одежду и некоторые драгоценности, но карты, компасы и ремни папа клал в ящики и карманы собственными руками. На тот момент лихорадочно трясущимися. Ричард сидел на постели, отпросившись пораньше с занятий, чтобы подольше побыть рядом, но никак не мог сообразить, о чем бы им поболтать перед отъездом. Папа казался рассеянным и взъерошенным, он по несколько раз проверял одни и те же ящики, заглядывал под кровать и растерянно останавливался в центре комнаты, словно не мог вспомнить, за что хотел взяться. Вскоре в руках его оказалась хрустальная астролябия. Ричарду она напоминала выточенную изо льда фигурку магического небесного тела — круглая полусфера с миниатюрными, изящными деталями, разбросанными на плоской поверхности. В глубине ее тянулись тонкие серебристые прожилки, похожие на следы коньков на кристальном льду. Свет, падая на них, ломался и дробился, рассыпаясь по пальцам бледными искрами. Подвижные кольца были оправлены в белую сталь, по краям мастер выгравировал лунные фазы и созвездия. Папа никогда не брал эту астролябию с собой — она казалась слишком хрупкой и ценной, чтобы уцелеть в морской шторм. Но ему нравилось определять по ней время, продолжительность дня или ночи и учить этому Ричарда. Он помнил, как отец подарил астролябию папе после рождения двойняшек. Тонкая, искусная работа — больше драгоценность, чем астрономический прибор. Может, папа хотел просто взглянуть на нее перед отъездом. Или пытался успокоить себя тем, что у него еще навалом времени до отплытия. Он огладил хрусталь дрожащими пальцами, вгляделся в значки по краям сферы и вдруг выронил астролябию на пол. Понадобилась молниеносная секунда, чтобы хрупкий материал разлетелся по каменному полу разрозненными осколками, блистающими в свете уходящего солнца. Пол стал похож на море во время заката — сиял так же ослепительно. Когда Ричард оторвал испуганный взгляд от битого хрусталя, по лицу папы покатились слезы. И всё вокруг засверкало еще ярче. Ричард вскочил с постели и бросился к двери. Ни одна из служанок, ни личный гвардеец не поспевали за его резвой поступью, и в зал советов он ворвался подобно бешеному вихрю, сопровождаемый шумным стуком распахнутых дверей и сорванным дыханием. Сидящие за столом лорды мгновенно оторвались от обсуждений и вперились в него местами пораженными, местами возмущенными взглядами, но отцу понадобилось лишь раз посмотреть на него, чтобы подняться со своего кресла в центре и приказать: — Совет окончен, все свободны. Он вывел Ричарда за дверь, и в носу тут же защипало от едкого запаха сгустившейся копоти, оседающей горьким пеплом на языке. — Он плачет, — испуганно доложил Ричард, прежде чем отец успел что-то спросить. До ужина ни один из его родителей не покидал своих покоев, и ему пришлось коротать время за играми с двойняшками и кузенами. Приковывать к себе абсолютное внимание они умели отменно, и потому Ричарду удалось отвлечься достаточно для того, чтобы не ломиться в чужие двери. Ужин накрыли в чертоге. Были приглашены приближенные короны, слуги подавали потрясающие яства, тающие на языке, ко двору прибыли музыканты и поэты, и казалось, что от былой ссоры не осталось и следа. Родители танцевали и смеялись, даже целовались гораздо дольше и противнее, чем обычно. Следующим утром папа увел корабль в море, и большая часть их жизни свелась к ожиданию: вестей, писем и возвращения. В этот раз его путешествие длилось короче обычного — всего полторы недели. В Серебряной Бухте заседал его дядя, и этого времени вполне хватило, чтобы уладить дела с пиратствующей у их берегов шайкой. Отец в то время тоже не успевал скучать: на севере творились беспорядки, лорд Кросс постоянно слал гневные письма с требованием позволить ему выступить за границы с завоевательным походом и захватить занесённое снегом плато, с которого их соседи совершали свои набеги. Ричард выходил из зала советов после обсуждений о подобном с квадратной головой, но был несказанно рад, что его вовлекают в разговоры о важных политических распрях, и потому не смел заикаться об усталости или замешательстве. Они встретили корабль у каменного волнореза, как обычно это бывало, если воронам удавалось донести письма о прибытии вовремя. Всё казалось привычным и естественным: папа сбежал с трапа белопарусного судна, за спиной его развевались знамена их семьи, пестря красными и синими полотнами, расшитыми драгоценными нитями, он долго нежничал с двойняшками, ведь они скучали сильнее всего и не находили причин скрывать своё расстройство, а затем они все вместе отправились на ужин, во время которого папа вручил им подарки из-за моря. Ричарду не о чем было беспокоиться и нечего было бояться. Но весь вечер у него не выходило отделаться от ощущения, что грядет что-то ужасное. Он знал, что двойняшки тоже чувствовали это, ведь вели себя необыкновенно спокойно и тихо. После бессонных ночей под аккомпанемент их неустанных стенаний это должно было обрадовать, но Ричард уходил из чертога с тяжелым сердцем, следуя за нянями, несшими Сириуса и Селесту, и почти не разбирая дороги перед глазами. Он бы, возможно, утолил свои тревоги в разговоре с отцом, но тот ничем не выказывал признаков беспокойства, да и после возвращения папы из морских поездок даже новости об очередной стычке на севере не могли испортить ему настроение. Через два дня Ричард вновь проснулся от суматохи за пределами своей спальни. Шум стоял просто невообразимый. Когда он выглянул за дверь, никто даже не обратил на него внимания — все стекались в конец коридора, поглощенные чем-то ужасным и, по всей видимости, захватывающим до той степени, что мешающиеся под ногами дети казались лишь порывом ветра, щекочущим ночные одеяния; безликие силуэты, которые Ричард с трудом разбирал в темноте, заходили в покои короля, а затем сразу же выходили с мокрыми от слез или искаженными в приступе шока лицами, вынося за собой мутную розовую воду и простыни, по которым разлились бездонными уродливыми пятнами чернила. Только когда одна из служанок впопыхах пронеслась мимо него, он понял, что то была кровь. Несмотря на столпотворение, в чужой опочивальне стояла тишина. Ричарда не встретили ни крики, ни плач, когда подобрался ближе к дверям. Лишь отец рявкнул так, что стекла в окнах задребезжали. Ричард задрал голову в попытке отыскать среди снующих по коридору придворных того, кто мог бы хоть на секунду остановиться и сказать ему, что случилось, но не хотел рассекречивать свое присутствие, а еще в глазах у него плыло, и выходило, что он только растерянно пялился по сторонам, пока сир Гордон-старший не схватил его за руку. — Мой принц, вам не следует быть здесь, — гвардеец перехватил его ладонь и попытался увести вниз по коридору, но Ричарду вдруг почудилось, что стоит ему сдвинуться с места, и он больше никогда не увидит папу. Страх этот проник в самый центр груди, стискивая ребра металлическим кольцом до натужного скрежета. Мешая вдохнуть без надсадного хрипа, перемешанного с рыданием. Он выдернул руку из осторожной хватки рыцаря и кинулся к дверям, с ужасом осознавая, что эта ночь, в точности копирующая ту, что он провел без сна в ожидании появления двойняшек, на деле абсолютно другая. И несмотря на крики, запах тревоги и кипиш в их крыле, тогда всё было под контролем, тогда все были готовы. А теперь народ толпился у чужих комнат, не зная, за что хвататься и как помочь, словно куры без головы. Ричард попытался растолкать их и пробиться к дверям, но прежде чем ему удалось расчистить дорогу ослабевшими руками, те сами распахнулись. — Все вон, — раскатисто гаркнул отец, оттискивая стайку подданных прочь от покоев. Ричард отшатнулся, чтобы дать пройти мимо себя пажам, волокущим тазы с чистой водой. Когда придворные начали спешно расступаться, он смог протиснуться ближе к отцу, задыхаясь от слез и страха, и уже через мгновенье цеплялся за его шею, умостившись на широкой груди. — Тише-тише, — его уносили прочь. — Хватит, не плачь так. Широкое двустворное окно, вытесанное в стене в самом конце коридора, становилось всё меньше и расплывчатее, как бы ни пытался Ричард тянуть к нему руки. Дышать казалось проще, когда запах отца проникал в него вместе с холодным ночным воздухом, но Ричард ощущал, как их сердца ревущим набатом вторят биению друг друга, ударяясь о грудь с непомерной, сотрясающей всё тело силой. Столько крови, хотел сказать Ричард. Он сам порой ранился до кровавого следа на тренировках или после неудачного прыжка с дерева — ощущение было не из приятных даже от пары ссадин. А папина кровь нынче пахла совсем не так, как в ночь рождения двойняшек. Наверное, потому что была пропитана болью и отчаянием, что въедается в стены и пол, заполоняя пространство тяжелым и сдавленным запахом, от которого всё нутро переворачивается вверх дном. Ведь Ричарду этот запах знаком в совсем другом свете — наполненный теплой лаской, благоухающий морским бризом и легкими нотками жасмина. Вдруг они уйдут, и он совсем испарится? Вдруг Ричард больше никогда не сможет ощутить его? До них донесся сдавленный крик. — Папа не умрет? — испуганно проревел он в шею отцу. — Он не умирает? Ладонь на его спине вздрогнула и окаменела. — Нет, конечно, нет, — они уже оказались у порога его покоев, и юный гвардеец виновато съежился под взглядом, которым наградил его отец. — Было приказано… — неуверенно начал рыцарь. — Ваш король теперь сир Гордон?! — осадил его отец, толкая дверь. Как он может думать об этом, пронеслось у Ричарда в голове, как он способен обращать внимание на что-то кроме оглушительного шума в ушах и сотрясающего тело бешеной дрожью страха? Как ему удается говорить так громко и уверенно, где он находит силы на то, чтобы аккуратно опустить Ричарда на постель и не дать колкому аромату паники вырваться на свободу, пропитывая простыни, подушки, бархатные шторы и мягкий ворс пушистого ковра? Неужели ему совсем не страшно? Но если так, почему на лице его такой зверский вид, почему он бледен и дышит так мелко и шумно? Он верит в то, что говорит, или пытается успокоить их обоих? Уж если бы всё было совсем плохо, отец бы не сидел с ним здесь, верно? Но Ричард не мог знать наверняка — с ними никогда подобного не приключалось; ему не было известно, как бы выглядела на отце печать страха. Ему это чувство казалось неподходящим, чужеродным. Отец умел сохранять выражение холодного, величественного спокойствия, которое могло бы показаться высокомерием, не будь он в действительности самым могущественным человеком в мире. Ричарду казалось, что маска дала трещину, но он не мог понять, что проглядывается сквозь проемы в осколках. — Когда ты родился, он поклялся никогда тебя не оставлять. Ричард поднял голову, нахмурившись. Какая-то бессмыслица. Ведь папа так часто был в отъездах. Он обещал, что когда Ричард подрастет, то непременно сам заступит на палубу и побывает в самых красивых уголках королевства и даже дальше, там, где обрывались все карты и заканчивался горизонт. Ричард разглядывал поражающие своим великолепием картины в книгах с горящими глазами, но все же не до конца верил. Неужели существовало что-то прекраснее их земли? Почему же тогда не остаться там навсегда? Но папа все равно неизменно возвращался домой, каждый раз, приводя за собой корабли, трюмы которых были забиты заморскими шелками, пахучими специями и свитками с чужеземными буквами. Наверное, потому что здесь его ждали отец, Ричард и двойняшки. Выходит, его обещание было исполнено? — Ты знаешь, в тот день был большой шторм, — принялся рассказывать отец, позволяя ему цепляться за себя до напряженно вспарывающих веснушчатую кожу костяшек, — он посшибал со стен замка каменные статуи и разнес в щепки половину нашего флота. Мы думали, это предвестник твоего нрава. Дождь колошматил по стенам все четыре часа, что ты рождался. Но мы ошиблись, — Ричард всхлипнул в его плечо, вслушиваясь в низкий тихий голос. Папа всегда говорил, что он похож на море после бури. Безмятежнее и величественнее воды не бывает. Ведь ни ветер, ни солнце, ни молнии не нанесли ей никакого вреда, как бы зверски ни усердствовали. — А когда появились двойняшки, небо было чистым и ясным всю ночь. Но ты теперь взгляни на них, — Ричард слышал, как копошатся за стеной Сириус и Селеста, пока бабушка пытается отвлечь их сказками и песнями. Наверное, скоро и шута выдернут из постели, но Ричард сомневался, что при всем желании сможет выдавить из себя учтивую улыбку в ответ на его потехи, пока не увидит папу. — А этот ребенок? — тихо спросил он. За окном шумел весенний ветер, грозившийся пригнать тучи. Накидка, которую отец надевал по ночам поверх сорочки, пахла одновременно им и папой и была соткана из ткани столь нежной и мягкой, что щекотала кожу. Ричард прослеживал узорчатые стежки из блестящих ниток на чужой спине, стараясь не капать слезами на дорогую ткань слишком часто, пока отец собирался с мыслями. — Его больше нет. Он так и подумал. Няня Маккензи рассказывала ему, что не все дети столь терпеливы, сколь Ричард и его брат с сестрой; некоторые негодники просятся наружу гораздо раньше положенного срока и потому не вознаграждаются возможностью встретиться с миром лицом к лицу. Терпение — благодетель, приговорила она. Но в терпение ли здесь дело? Нужно знать, ради чего терпеть. Ричард мог бы провести в бесшумном пузыре куда больше, чем десять месяцев, если бы знал, к каким родителям попадет. Как жаль, что никто не рассказывает заранее, что за жизнь ждет тебя после рождения. Уж тогда бы этого кошмара не случилось. Никто в здравом уме не отказался бы очутиться в их семье. — Как у бабушки? — вспомнил Ричард грустное, осунувшееся лицо бледной королевы, изображенное на одном из портретов в малом зале. Каждый год в середине осени папа покидал их, чтобы почтить ее память. Ричард знал, что ее жизнь была полна невзгод и печали — родители сами ему рассказывали. Ему не очень-то нравилось беседовать о ней именно с ними, потому что тогда в воздухе непременно повисал горьковатый запах тоски и оставался на коже папы до тех пор, пока соленый ветер и теплые руки отца не прогоняли его вслед за болезненным блеском в синих глазах. Но остальные в замке знали о ней крайне мало. И не всегда могли поделиться чем-то хорошим. — Да. — Теперь папа будет таким же грустным? Отец отнял его от своей шеи и усадил на постель, вперившись безрадостным взглядом в россыпь звезд за окном. Сердце его так клокотало, что края накидки то и дело вздергивались вслед мучимой судорогами груди. — Какое-то время, думаю, да. Прошло несколько мимолётных мгновений, за которые всего пара птиц успела бы пронестись над их головой, и отец позвал бабушку и двойняшек. Ричард тихим сипом поинтересовался, нельзя ли ему тоже пойти в покои короля, ведь ясное дело, с отцом рядом будет не так страшно столкнуться с тем, что ожидает его за пределами безопасных комнат детской, но ответ был известен еще до того, как его дали. Утром колокола звонили совсем не так, как в день рождения двойняшек. От каждого скорбного удара, звучащего горестнее предыдущего, его прошибало лихорадочной вспышкой сожаления. А когда он увидел, как минувшая ночь вытравила из красивого лица папы всю мягкость и живость, оставляя лишь худощавую твердость и болезненную блеклость, его словно что-то ударило под дых. Всю кровь убрали, замыли и стерли, но ее металлический привкус оседал на языке и в носу, заставляя глаза невольно слезиться. У папы даже не нашлось сил поднять двойняшек, когда они поползли ластиться к нему, а руки его на ощупь были словно лед. Ричард не поверил ни одному его слову, заверяющему их, что всё страшное осталось позади и он быстро поправится. В глазах его застыла холодная пустота, он ни разу не поднялся с постели за время их визита, и все его вымученные улыбки заставляли Ричарда смотреть куда угодно, только не на них. Папа перестал завтракать и ужинать с ними, не появлялся при дворе и отдал распоряжение не пускать никого в королевские покои. Через три дня Ричард увидел, как слуги переносят его вещи в опочивальню консорта. И когда захотел проведать его, получил мягкий отказ. — Мы должны дать ему отдохнуть, — объяснил отец, когда Ричард примчался жаловаться, едва не снеся по дороге парочку возмущенных фрейлин. — Ему нужно время. Скоро он сам вас пригласит. Но прошла целая неделя, и ничего. Замок погрузился в траур — все гобелены их семьи были заменены на черные полотна, бал в честь наступления лета отменили, в коридорах и залах стояла гулкая тишина, одеяния придворных превратились в непроглядные угольные кляксы, из-за которых казалось, словно в мире не осталось больше никакого цвета кроме вороньего крыла. Сколько бы раз ни просился Ричард в покои консорта, ему отказывали. Селеста, которая терпеть не могла шитье, стихосложение и прочие занятия, требующие усидчивости, сплела папе маленькую несуразную подвеску, по форме напоминающую то ли дельфина, то ли морского конька, но относить ее пришлось отцу. Ричард вдруг понял, что совсем ничего не знает ни об ожидании, ни о терпении. Все отлучки папы в море казались теперь детским лепетом. Ведь они знали или могли надеяться, что с ним все хорошо, что волны были добры к его судну, а ветер благоволил его парусам, позволяя уверенно держаться за штурвал. Они получали от него письма, полные ласковых признаний и предвкушений скорой встречи. И знали, что он угодит в их объятия сразу же, как заведет судно в гавань. Теперь Ричард даже не был уверен, что ему будет позволено коснуться папы при следующей встрече. Но хуже всего обстояли дела с отцом. Ричард осознал тогда, в чем всё это время заключался смысл той ужасной фразы — «бремя короны». Ведь отцу приходилось всё так же вставать по утрам, держать совет, устраивать аудиенции и заседать на троне во время прошений. Он приказывал накрывать стол для завтраков и ужинов, во время которых все молчали и неохотно клевали скудное содержимое своих тарелок, раздавал распоряжения и управлял страной в то время, как Ричард не мог сосредоточиться на самой примитивной строчке иностранного языка. Его никто не бранил и не стыдил, но от этого было даже хуже. Эта тишина, эта пустота доводила его до безумия. Казалось, из замка высосали всю жизнь, а из его отца — любой намек на свет и добродушие. Ему приходилось быть королем, когда их мир развалился на части, и всё, чего хотелось Ричарду, это чтобы он хоть на секунду отложил государственные дела и поговорил с ними честно или хотя бы дал малейшую подсказку на то, что в нем все еще остались какие-то чувства, но тогда развалилось бы всё остальное. Вскоре Ричард понял, что папа и отцу не позволяет у себя бывать. Мало того, что они теперь не делили покои, они даже не разговаривали. Он быстро понял, что к чему. — Ты сердишься на меня, — заметил отец, когда они столкнулись ночью на балконе, отрезанном ажурной аркой от малого зала. Летний ветер ворошил листву фруктовых деревьев в саду и обрушивал буйные волны на скалистый берег с рокочущим шумом. Ричарду не позволялось покидать свои комнаты после отбоя, но ведь отец сам показал ему те тайные коридоры, где не дежурило ни одного гвардейца, способного его остановить и доложить обо всём королю. К тому же казалось нечестным, что они оба не в состоянии заснуть, но утолить смятение прогулкой на свежем воздухе может лишь отец. Причина их уныния ведь состояла в одном и том же. — Нет. Ответ вышел не очень-то правдоподобным — Ричард не умел городить достойные оправдания своей злости. Ему раньше никогда не доводилось этим заниматься. Но в то лето он свирепел по любому поводу и, быть может, попросту не хотел быть убедительным. — Не ври мне, — одернул отец. Он тоже теперь легко раздражался, и поэтому Ричард решил давить дальше. Если он потянет за правильную цепь, поди, удастся выудить из родного облика что-то кроме стойкого равнодушия. — Я просто скучаю по папе, — в этот раз он не лгал, но его хандра мало что общего имела с обидой, а потому не считалась за ответ. — Как и я. В холодном лунном свете лицо отца казалось маской одного из древних божеств, статуи которых высились под сводами тронного зала. Он снова облачился в расписанную серебряными нитями накидку — ту, что надел в ночь трагедии. Ричард вдруг понял, что король являлся единственным человеком в замке, не носившим черный траур. Он постоянно был в синем. И без золотого слитка на голове казался трогательно уязвимым. — Он грустит, потому что ребенка больше нет? — Ричард спрашивал это не единожды, но всякий раз надеялся, что ему дадут более исчерпывающий ответ: никто из них не знал то дитя. И уж явно невозможно так долго скорбеть по тому, кого ты даже не видел ни разу. А значит, были другие причины. — Да, — молвил отец, заставляя его сердито вцепиться руками в мраморные перила. — Рано или поздно он перестанет. Откуда тебе знать, хотел спросить Ричард. Ты не говоришь с ним и не видишься, ты позволяешь ему прятаться в мрачной одинокой комнате, хотя знаешь, как ему нравится ваша спальня, запрещаешь пускать к нему придворных и слуг. — И ты снова его ранишь, — резко припечатал он, клацнув зубами. — Что? — отец перевел на него растерянный взгляд, а Ричард так надеялся, что он будет злиться. — Вы опять станете ругаться? — мрачно уточнил он. Это было не совсем справедливо. Ричард не помнил боле никаких крупных ссор кроме той, что разразилась перед отъездом, и не был ее свидетелем, но сама мысль о том, что отец всю жизнь пичкал его своими глупыми наставлениями о том, что нужно непременно окружать папу заботой и лаской, а потом устраивал скандал, доводила его до белого каления. Ведь отец знал, как сделать так, чтобы печаль прошла — он умел говорить и смотреть каким-то странным, необъяснимым образом, прогоняя из глаз папы всякий намек на грусть, а теперь преступно бездействовал. — Та ссора была недоразумением, — ответил он после мучительной, выкручивающей кости нетерпением паузы. — И она не имеет никакого отношения к тому, что случилось с ребенком. — Бабушка говорила, что дитя можно потерять из-за переживаний, — тут же обвинительно сообщил Ричард. — Когда сильно тревожишься. И он помнил, в каком состоянии его родители находились после той ссоры. Внезапно легко стало поверить в ужасные слухи об их детстве. — А порой это происходит без причины, — отец окинул его предупредительным взглядом, наверняка надеясь на усмирение упрекающего тона. Может, позабыл, что говорит с наполовину собой. — Ты попросил прощения? — в итоге строго поинтересовался Ричард. — Да. — И он тебя простил? — Да. — В чужом голосе прорезалась сталь. Всякому королю бы не понравилось выслушивать нравоучения от девятилетки, но не всякий король был отцом. И не всякий так любил. Папа говорил, что нельзя использовать столь светлые и чистые чувства в свою пользу, но ведь его здесь не было. — Иногда это просто… случается. Иногда… — отец запнулся, выдыхая в пропитанный ночной влагой воздух что-то мучительно тяжелое, отчаянно похожее на приглушенный стон. — Мы обижаем тех, кого любим, случайно или намеренно, однако мы тогда не совсем в себе. Этим нельзя оправдываться, но страх может превращать людей в чудовищ. Может заставлять делать и говорить то, чего мы на самом деле не хотим. Когда папа собрался уехать, я испугался и попытался его остановить. Его это обидело. Мы поругались. Но это не причина, по которой он потерял ребенка. В его возрасте такое просто… может произойти и всё, — устало прозвучало в разряженном надвигающейся бурей пространстве. — Но у нас есть вы, поэтому все наладится. Его утешения только делали хуже, подумалось Ричарду. Ведь он сам не позволял себя утешать. Двойняшки еще были слишком малы, чтобы с ними откровенничать, но Ричард ведь был здесь, почти достигший внушительного возраста десяти. Если бы только отец пришел к нему за советом, он бы ни за что не отказал, пусть бы даже злился. А теперь приходилось отчитывать его, словно ребенка. Глупые, глупые родители, безмолвно сердился Ричард, переживают из-за всяких нелепостей и позволяют друг другу бессмысленно горевать, когда всего этого можно так легко избежать. Он ведь видел раньше, как они могут одним касанием развеять усталость и хмурость. — Ты испугался? — растерянно переспросил он. — Это так дико звучит? — отец отнял руки от перил и облокотился на них поясницей, разглядывая пустой темный зал, в глуби которого мелькали редкие отблески догорающих свечей. — Я думал, короли никогда не боятся, — недолго подумав, признался Ричард. — Короли боятся даже своей тени, — безрадостным фырчаньем донеслось в ответ. — Чем больше у тебя есть, тем сильнее ты боишься. У королей есть всё. Или почти всё. И поэтому они боятся больше остальных. Но нужно быть сильнее своего страха. Ричард поднял на отца внимательный взгляд, прослеживая печать горя, что оставила на нем недавняя потеря — осунувшиеся щеки, потухший взгляд, отросшие спутанные пряди светлых волос, складки морщин, прячущиеся в лице, которое навсегда запомнилось Ричарду величественно строгим. Храбрым. Может, в этот раз он и правда ничего не мог сделать, пронеслась в голове отчаянная догадка. Может, в этот раз горе было таким большим, что походило на море, и солнцу пришлось бы светить очень долго и упорно, чтобы иссушить его полностью. Может, он на самом деле поступал правильно, что не мучил папу придворными развлечениями и сочувствующими фразами подданных. Может, печаль, которая делала их обоих такими несчастными, могла излечиться только временем и терпением.

***

Ричард решил простить отца — так страшно было на него смотреть. И вскоре понял, что его выдержка дала плоды. Все-таки он знал, как поступить, чтобы всё исправить, и знал, когда пустить свои уникальные умения в ход. Через несколько дней Ричарду и двойняшкам было позволено переступить порог покоев короля-консорта и увидеть папу за низким, накрытым десертами столиком на балконе. Сердце в инстинктивном порыве нежности рвалось ему навстречу, отдаваясь легко щекочущими волнами облегчения под кожей. — Хорошие мои, — ворковал папа, по очереди обнимая их и разглядывая так, словно за три долгие недели они поменялись до неузнаваемости. Ричард-то боялся, что это его настигнет подобное несчастье. Что они не узнают папу. Но казалось, что он вернулся к облику, который имел до той ужасной ночи — его лицо обрело прежнюю уверенность и плавность, в глазах поселилось теплое сияние, тело нашло в себе новые силы и энергию двигаться вперед, с не меньшей решимостью, чем прежде. Он все еще не до конца пришел в себя. Что-то все еще было сломлено в его нутре, но по сравнению с оболочкой, встретившей их утром после полной ночи крови, он был почти здоров. — Я жутко тебя напугал, да? — мягко спросил папа, когда двойняшки унеслись громить его спальню. Конечно, он заметил, как отстранён и напряжен был Ричард во время завтрака, как цеплялся тревожным взглядом за каждое его слово и движение. — У тебя не… Тебе больше не больно? И кровь больше не идет? — осторожно поинтересовался Ричард. В глазах у папы промелькнуло что-то новое — не боль и не радость, не злость и не смешливость. Он меня жалеет, вдруг понял Ричард, он чувствует вину. Они пробыли вместе весь день. Ричарду позволили убедиться, что все хорошо — в той мере, в какой пока возможно. Что папе не больно и не грустно, что он не гневается на отца и не собирается больше оставаться в этой пустой одинокой комнате вдали от любимой спальни, где всё обставлено по его вкусу. Что он вернулся. И что он больше их не оставит. С тех пор его отъезды переносились куда легче. Всё было лучше этих жутких трех недель, все что угодно. После их встречи папа пошел на поправку гораздо быстрее и вскоре вернулся ко двору. Ричард понял, что лоскут, омраченный темными печальными красками, сменился на светлый и полный надежды. И долго не собирался прерываться. И уж если они могли справиться с невзгодой столь бедственной, то и с двойняшками в отсутствие папы они должны были сладить. К тому же в этот раз ни Ричард, ни отец не тушевались обращаться друг к другу за помощью. Даже в столь ранний час.

***

У покоев короля дежурило два гвардейца. Облитые черной лазурью доспехи сияли, угождая под лениво тянущее из-за горизонта пальцы солнце. У Ричарда тоже имелись такие — выкованные из добротного железа, расписанные витиеватым золотом, с блистающим красным гербом в центре груди. Ему не терпелось облачиться в снаряжение и скосить пару соперников на поле боя, но до праздника оставалась целая неделя. — Его Величество еще не просыпался, — доложил один из рыцарей, склоняя голову перед принцем. Немудрено, ведь рядом не обнаруживалось никого, кто смог бы растолкать отца, слывшего знатным лежебокой, теплыми касаниями и мягким шепотом. И все они, по его великому замыслу, должны были замирать в ожидании момента, пока он не решит почтить тронный зал своим присутствием, да вот только двойняшки любили наводить свои порядки. — Дело срочной важности и не терпит отлагательств, — со всей возможной серьезностью заявил Ричард, надеясь, что его деловой тон не уступит стальным ноткам в голосе родителя и обеспечит ему беспрепятственное нарушение установленных канонов. А если нет, он проберется до чужой опочивальни по тайному ходу и напомнит отцу о его прямых обязанностях — Ричард тоже может убедительно делать вид, что тоска по папе разъедает ему нутро, чтобы поручить непоседливых близняшек мягкосердечным придворным. Но, разумеется, перечить наследнику никто бы не посмел. Рыцари послушно расступились, открывая ему дорогу в королевские покои. Огонь в камине прогорел до углей, тяжелое полотно плаща, обитого выкрашенным мехом, небрежно свешивалось с края кресла, на тумбе возле постели громоздилась стопка книг, одна из рукописей покоилась на подушке рядом с отцовской головой, торчащей беспорядочными светлыми прядями из-под покрывала. Там же, в ворохе одеял и простыней нашлось высохшее перо, успевшее измазать дорогой шелк чернилами. На полу у кровати Ричард заметил опустевший кувшин и кубок, на дне которого все еще поблескивали остатки вина. Дверь, ведущая в комнату, где спала Мэри, была настежь распахнута, и колыбель виднелась в глубине пышного убранства, но волноваться было не о чем: в детской стояла тишина, только скромное сопение доносилось из владений кружевных рюшей и пестро разодетых куколок. Как и в прежние вечера, отец наверняка заснул случайно и невольно, с головой погруженный в работу или чтение, краем уха вслушиваясь в сонный лепет дочери. Ричарду становилось не по себе, когда он начинал размышлять о том, что именно склоняет родителя к столь усердным попыткам довести себя до полного изнеможения. Его никак нельзя было окрестить лентяем и гулякой, но решимость, с которой он брался за государственные дела во время отсутствия папы, наводила жуть на приближенных короны. Как только судно консорта отходило от каменистого берега, отец принимался за руководство страной с вниманием и щепетильностью, которые заставляли покрываться холодным потом не только лордов, балующихся взятничеством и явным злоупотреблением своего положения, но и тех, кто добросовестно и преданно исполнял свой долг перед короной. Под раздачу попадали все. Пересчет налогов, срочный объезд владений, ежедневные сборы совета, ведь где это видано, чтобы столько урожая истребляла саранча — скучать за консортом не успевал никто, кроме отца, который раз за разом придумывал новые методы усовершенствования государственного миропорядка и при этом еще успевал вызывать со всех сторон жалобные вздохи, с унылым видом встречая отчеты подданных. Ричард сам не единожды видел, как по ночам он слоняется по замку, словно призрак, мучимый бессонницей и томящийся от беспокойных дум. Шлейфом за ним повсюду тянулся запах жасмина и морской соли, пропитавший одеяния папы, в которые отец облачался сразу же, стоило ему переступить порог их комнат. Казалось, что-то засыпало в нем, угасало вместе с растворяющимися на фоне горизонта парусами. Жизнелюбие пряталось за хмурым заломом бровей и требовательными приказами, а наружу показывалось только лишь в моменты, когда отец делил с ними трапезу или вечер, полный игр и чтения. По закону подлости у короля не находилось столь много свободного времени — когда он возвращался из зала советов или после выслушивания просителей, детей уже укладывали в постели, и ему приходилось топить тоску в вине, работе и том самом бремени короны, которое наверняка жутко опостылело ему, делаясь практически неподъемным. С возрастом отцу становилось хуже, разлуки терзали его хлеще стаи голодных волков, казались длиннее и болезненнее, в то время как Ричарду они наоборот виделись неотъемлемой частью жизни и пролетавшими в мгновенье ока. Он давно перестал задаваться вопросом, нормальна ли подобная реакция, допускает ли связь столь тесная возможность для сохранения частички себя, чего-то своего и личного, когда зависимость от другого перекрывает доступ к воздуху. Но его родители были не обычными людьми — ничего нормального и допустимого по меркам остальным им было несвойственно. На то они и носили короны. И обрамляли жизнь Ричарда, двойняшек, крошки Мэри и прочих близких столь неподдельной заботой, столь искренним участием, что никто бы не пожелал иного. Пускай они будут слегка безумны в отношении друг друга, пускай фанатично преданы, пускай мимолетное расставание заставляет огонь в их сердцах полыхать с мощью лесного пожара. Ричард, тягостно выдохнув, принялся пробираться до постели сквозь горы беспорядка. — Отец? Из-под громады постельного белья послышалось что-то похоже на вопросительное мычание. Нет, такой расклад Ричарда не устраивал. Приблизившись к парчовому балдахину, он отогнул занавеску и бесцеремонно сдернул с отца покрывало. — Что случилось? — заспанный взгляд встретил его наглость с искренним осуждением. — Папа вернулся? Ричарду было крайне неловко тушить блики надежды в родных глазах, но ведь у всего есть предел. — Там… двойняшки, они… в общем, иди и успокой ваших детей, — буркнул он, напоследок стаскивая одеяло еще ниже и отскакивая подальше. — Они мешают мне учиться. — Ты про своих брата и сестру? — пробормотал отец, вновь опускаясь на манящую мягкость подушек и теряя к причине своего пробуждения всякий интерес. Ричард скривился, зная, что никто не сможет уличить его в неблагосклонности к Сириусу и Селесте, пока он притаился за краем балдахина. И вообще-то он первый назвал этих невыносимых чудищ детьми родителей. — Весьма низко вот так перевешивать на меня свои обязанности, — напустил он в голос горькой обиды. — У меня и без того куча дел! — Заметно. Упиваться своими страданиями? В этот раз Ричард не стал особо скрывать закатившиеся глаза — его собеседник все равно больше был занят борьбой с сетями сна. — Еще даже рассвет не занялся, — протянул король совсем не по-королевски. — Поверь, я знаю. — Да что же это за напасть… — Я знаю. Вообще-то солнце уже начинало пятнать стены и полы просторной опочивальни расплывчатыми золотистыми лужами, поэтому Ричард еще долго продержался. В саду вот-вот начнут раздаваться голоса служанок и смешки фрейлин, а во дворе с минуты на минуты выстроятся новобранцы королевской гвардии под командованием деда. Когда он проходил мимо лестницы, с кухни тянуло жареным мясом, горячим хлебом и свежими овощами. — И где же они? — прохрипел отец, нехотя отрываясь от мягкой перины. Поверх рубахи на нем обнаружился синий балахон, в ночи успевший измяться и принять форму мешка, в который обычно небрежной рукой запихивали пшено, чтобы затем вручить его поварятам. Ричард спрятал смешок в вороте дублета, чудом умудрившегося остаться на своем месте после экзекуции, которую учинил над ним Сириус — ему редко доводилось видеть отца в виде столь… растрепанном. Заспанном и косматом, почти умилительно домашнем. В детстве ему казалось, что король всегда строг и суров, даже в мгновенья спокойствия и благодушия в лице его мерещилось что-то грозное, увековеченное в четко очерченных линиях годами, которые были отданы долгу и обязательствам перед страной. Теперь же, с явными свидетельствами трогательной тоски на властном лице, с мятыми следами от долгого сна и выпивки, с недоуменным заломом бровей и обросшими русой щетиной скулами он напоминал Ричарду потерявшегося в коридорах изысканного дворца медведя. Это папе всегда удавалось выглядеть так, словно звезды серебрили его кожу изнутри, а лунное сияние питало волосы и глаза искристым светом; все остальные были вынуждены лишь надеяться на то, что лучистый блеск прольется на них хотя бы ненароком — когда он будет проходить мимо, горделиво задрав голову, отвешивая приказы или заливисто хохоча. — В моей спальне, где же еще, — ответил Ричард, принимая самый благочестивый вид, на который только был способен. — Благодарю за помощь, — учтиво сообщил он, наблюдая, как отец тянется к кувшину с водой, а затем пытается запахнуть на себе накидку, являющую всему честному народу розоватую отметину на его шее. Вообще-то расхаживать с подобной перед придворными считалось дурным тоном, но его родители и не такое себе позволяли. — Пригляди за сестрой, — с безнадежным вздохом наказал отец Ричарду, ковыляя к выходу, — а как проснется, пусть Нэнси приведет ее в порядок и приготовит к завтраку. — Всё сделаю, — клятвенно заверил Ричард и облегченно рухнул в кресло, с которого открывался вид на детскую. Папино любимое. Еще одно неоспоримое преимущество титула короля — покои у тебя находятся в столь удобном и почетном месте, что до них не долетает никакого шума, даже если от него дрожат стены детского крыла. Тишина и спокойствие, накрывшие вместе с теплой негой просыпающегося солнца, навевали на Ричарда сонливость. Он даже пожалел, что не захватил с собой книгу — быть может, вышло бы дочитать про строительство Эмберхолла и уловить смысл чуть больше того, что скрывался в двух предложениях. Он вряд ли теперь успеет осилить главу до конца, ведь с недавнего времени рукописи, по которым он занимается на уроках, стали объемнее и сложнее, изобилуя историческими фактами и философскими терминами, не имеющими ничего общего со сказочным изложением прошлых книг. Но Ричард уже и так довольно много знает о своей стране. Он непременно сообразит, что ответить на каверзные вопросы няни Маккензи или учителя Габриэля, просто жаль, что такой интересный материал пропадает до вечера. У родителей в комнатах книги покоились в основном либо слишком тоскливые — вроде многотомных справочников, словарей и руководств по искусству мореходства, где все подавали таким заумным языком, что Ричарду тут же хотелось от нетерпения и скуки схватиться за меч или погонять по коридорам проказливых двойняшек, — либо слишком дурные: с описаниями слюнявых поцелуев на пять страниц, преувеличенно грандиозными сражениями и романтическими страданиями, которые занимали больше текста, чем, собственно, сам сюжет. Они могли быть полезны, только если читатель был так же нелепо влюблен, как его родители, или страстно жаждал узнать, что творится в брачной постели после того, как с приличной частью перед ликами богов было покончено. А у Ричарда еще даже кандидата на роль консорта не имелось. И сколько бы он ни донимал родителей с просьбой отыскать ему достойного благоверного, те оставались глухи. Мысли о том, что он лишен чего-то столь важного, чего-то, чем нынешние короли обладали в возрасте куда скромнее, моментально омрачали его настроение. Разумеется, когда ты знаешь, с кем будешь делить остаток жизни и гнет власти, ощущать себя одиноким и оставленным не получится даже при большом желании. Ричард бы уж точно не вел себя так вздорно и сварливо, как родители — он бы обязательно окружил суженого гостеприимством и обходительностью, проявил бы чудеса деликатности, продемонстрировал только лучшие свои качества. Ведь ему бы явно не приставили в пару человека глупого и безнравственного. Они бы пробуждали друг в друге только желание становиться лучше, раз за разом доказывать, что нет предела совершенства. Уж казалось бы — родители должны были понимать Ричарда как никто, но они упорно настаивали, что время еще не пришло и нечего ему пытаться заковать себя узами обещания, которое невозможно не выполнить, даже будучи на смертном одре. Но с чего бы ему пренебрегать чем-то столь ценным, столь дорогим сердцу? Он ведь не ребенок, какими были однажды они. Ему известны понятия долга, чести и благородства. Любовь ведь следует за ними по пятам. Об этом во всех книгах пишут. Да и попросту несправедливо, что у той же Селесты имеется нареченный с двухлетнего возраста — она не питает к Кацуро ничего кроме желания посмеяться над его высокомерным видом и использует его только в качестве способа уязвить Сириуса, который назло ей с ним дружит. А что же Ричард? Неужто он так бесполезен в качестве кронпринца? Предаваться скорбным размышлениям и дальше у него не вышло — Мэри заворочалась, мягкий воздушный тюль над ее колыбелью затрепетал на весеннем ветру, становясь похожим на бело-голубые волны утреннего прилива. Немудрено, что отец проводил в постели по утрам столько времени: в отличие от них троих, Мэри спала так, словно удовольствия больше вообразить было невозможно и никакие лимонные пирожные даже рядом не стояли, хотя все прочие знакомые Ричарду пятилетки продали бы за них свои маленькие бестолковые души. Он осторожно подкрался к кроватке, чтобы не испугать ее, а затем навис над сонным, мечтательно хлопающим разноцветными глазами личиком. — Эй, пора вставать, — тихо позвал Ричард, подхватывая маленькие ладони своими. Мэри едва заметно сморщилась — точь-в-точь как отец, — и заставила его добрые пять минут уговаривать себя проснуться окончательно. — Папа? — спросила она, приободрившись — словно вдруг вспомнила нечто важное. — Пока не вернулся. Но твои именины через пять дней, он непременно успеет к сроку. Детское лицо вернулось к выражению сонного безразличия. Это что же получается — у них с отцом здесь просто-таки логово тоскующих и изнывающих от ожидания. Ричард бы не удивился, узнав, что по утрам и вечерам они предаются лучшим воспоминаниям о папе так, словно не видели его целую вечность. Он поднял сестру на руки, помог ей перескочить через барьер из лакированных прутьев, увитых резными узорами, и спустил на мохнатый ковер, убирая с лица светлые волосы. Мэри тут же решительно направилась в сторону родительской постели, прихватив с собой шерстяного зайца, и забралась под покрывало, явно демонстрируя миру, что к грандиозным свершениям вроде преодоления пути к светлице она не готова. — Нам пора на завтрак, — мягко напомнил Ричард, пытаясь растормошить ее. Мэри перехватила его запястье и попыталась утянуть в обитель сонного царства, утыкаясь маленьким вздернутым носом в его плечо. Ничего удивительного не находил он в том, как накрепко был привязан к ней папа — она родилась крошечной и тихой. После десяти изнурительных лун, во время которых они все жутко тревожились, что с ним вновь случится что-то страшное, при этом внешне храбрясь, дабы не гневить его своей назойливой тревогой, настало не менее тяжкое время: когда все беспокоились, как бы ребенок не отошел к богам после рождения. Ричарду казалось, для ее миниатюрного тела опасность таилась во всём на свете — легкое дуновение ветра, неосторожный поворот люльки, случайный чих придворной дамы, пусть и вызванный обилием пудры, а не болезнью. После горя, которое обрушилось на них с потерей прошлого ребенка, сложно было представить, что Мэри возможно хоть на секунду оставить одну без присмотра, а так как больше всего доверял папа себе и отцу, так и вышло, что она повсюду была с ними. Нянек к ней пускали редко, и папа почти три года не ходил в море после ее рождения. К тому же из них всех Мэри единственная унаследовала светлые волосы отца, его тягу к покою и цвет глаз — наполовину, но все же. Ее очаровательное краснощекое личико мгновенно кочевряжилось от недовольства и грусти, заливаясь слезами, она не питала любви к шумным сборищам и большим празднествам, а любимым времяпровождением ее было прилипнуть к кому-то из членов семьи и свернуться калачиком у них под боком. Она не доставляла никому хлопот, нрав ее был покладист и спокоен, а привязанность к родителям вызывала у всех лишь умиление. Ричард, поначалу жутко обозлившийся на родителей за то, что они снова вздумали обеспечить ему почти целый год, полный беспокойства и страха, стал неизбежной жертвой ее чар. Во всем замке не нашлось бы человека, не желавшего угодить маленькой принцессе по первому ее требованию — а уж как млели при виде нее королевские гвардейцы! Но требовать она не умела, все ее просьбы отличались вежливой прямотой. Наверное, потому что ей в них никогда не отказывали. Ричард со всей возможной аккуратностью выпутался из ее тонких, но настойчивых рук и попросил послать за прислугой. Нэнси, нянчившая еще неугомонных двойняшек, облачила Мэри в синее платьице из легкой атласной ткани, заплела волосы в косу, украшенную мелким жемчугом, повязала на кончики ленты и наказала теперь уже проснувшемуся, улыбчивому ребенку слушаться взрослых и хорошо кушать. — Проголодалась? — Ричард усадил сестру на плечи и отправился сразу к залу, где должны были накрывать завтрак — не хотел вдруг вновь оказаться втянутым в воспитательную операцию, где велось сражение за свое достоинство не на жизнь, а на смерть. — Вот бы можно было есть прямо в постели, — задумчиво протянула Мэри, приветственно помахав рыцарям у входа в длинный узкий коридор. В руках она держала карту замка — в последнее время ей ужасно нравилось разрисовывать бумажное полотно разноцветными чернилами, отмечая на нем все известные залы, комнаты, коридоры и лестницы. Ричард даже не был уверен, что в свои пятнадцать знает замок столь же хорошо, как она, берущая в своих напарников бабушку и парочку шатающихся без дела рыцарей. — Тебе разве не нравится трапезничать со всей семьей? — спросил Ричард таким тоном, словно сам пребывал в восторге от этой традиции. Уличить его во лжи было нельзя — если только в легком лукавстве. Встречались и дни, когда он с удовольствием заперся бы в своей комнате в обнимку с книгой или в компании Нины, избавленный от необходимости выслушивать вздорные споры двойняшек, смотреть на кокетничающих родителей и в сотый раз обсуждать, почему он не может со дня на день заиметь жениха или невесту. А затем он вспоминал, как дела задерживали отца, отправляли в дальнее плаванье папу, отбирали у них даже эти жалкие часы в кругу полной семьи и вредничать сразу же казалось задачей последней важности. — Мы можем трапезничать в постели вместе, — нашлась с прекрасным решением сестра, несильно ударяя его по правому плечу — они должны были повернуть на лестницу, пусть она и удлинит им путь, чтобы Мэри смогла проверить, нет ли за тем дальним поворотом комнаты, которая все еще не попала к ней на карту. Ричард послушно свернул, удерживая ее болтающиеся лодыжки ладонями и наказывая пригнуться перед низкой аркой. — Боюсь, тогда слуги не поспеют за нашим беспорядком, — со вздохом заключил Ричард, подводя ее к широкому балкону. К сожалению, никаких новых покоев здесь не объявилось — Мэри скучающе отмахнулась, накрыла его макушку руками и позволила вернуться на прежний путь. — Мы будем аккуратно. — Думаешь, у двойняшек получится? — с сомнением протянул Ричард. Странно было даже представлять нечто подобное — тихое, умиротворенное и осторожное, — в связке с Сириусом и Селестой. Мэри немного помолчала, глубоко задумавшись. — Нет. Они ужасные неряхи, — прошептала она, с заговорщицким видом наклонившись к его уху. Вот уж тайна. Всему королевству известная. — Можем их не брать, — с напускной секретностью предложил Ричард. — Так нельзя! — ему ощутимо прилетело по лбу. Дать сдачи духу не хватило. В горнице нашелся накрытый лакомыми яствами стол, маленькая стайка слуг, силящихся наполнить тарелки двойняшек в соответствии со всеми их пожеланиями, и король, походящий на одичавшего зверя даже больше, чем часом ранее. Ричард знал — ему никакого труда не составит привести себя в должный вид, совесть или что-то более самодовольное — надменное, — не позволяли ему являться в тронный зал в состоянии далеком от безупречности, и потому несмотря на его косматый вид в груди ворочалось что-то теплое и щекотное при осознании, что они входят в число немногих, кому дается возможность заставать отца в этом старом шелковом халате и меховых тапках. Солнечное утро прокралось, смягченное только наполовину убранными шторами, в шумный зал, заливая его мягкой оранжевой дымкой, словно Ричард смотрел на всё вокруг сквозь копну непослушных волос своих ненаглядных родственников, а за окнами шумел проснувшийся двор, неутомимое море и голодные чайки. Двойняшки вторили им с не меньшей силой. — Ну, когда же уже папа вернется? — стенала Селеста, заливая воздушное тесто таким количеством мёда, что призрачный сахар скрипел на зубах. Сириус, усевшийся по правую сторону от сестры, без конца подгонял ее, толкая локтем, и вязкая жижа то и дело выливалась за пределы тарелки, пачкая белую скатерть и кружево бирюзового платья. — Со дня на день, — ответил отец, в очередной раз заставляя Ричарда поразиться его выдержке — вопрос этот в той или иной вариации задавался ему ежедневно и далеко не единожды, но все же он находил в себе терпения снова и снова удостаивать детей внятными ответами. — Ты ведь видела, погода была скверная, — заметил отец, утирая измазанный в масле рот Мэри, пока та с усердием ковырялась вилкой в овощах, при этом не выпуская из рук своей драгоценной карты, на которую не должно было угодить ни капли жирного грибного соуса. Погода и правда впервые за много недель радовала солнцем и теплом, весна нынче выдалась дождливая и пасмурная — в последний раз столь скверные ненастья настигли их семь лет назад, когда все события сезона, будь то чьи-то именины, турнир или прием иностранных послов, были омрачены черными знаменами, траурными колоколами и вечностью, проведенной в смятении и страхе за дверями чужих покоев. Ричарду становилось не по себе от ассоциаций, приходящих на ум под шум тяжелых капель по навесу галерей, которые постоянно оставались сырыми и промозглыми. И он сам еле сдерживался, чтобы не мучить отца бесполезными допросами. Спасало лишь то, что король пребывал в настроении спокойном и меланхоличном — никак не вяжущемся с преддверием плохих новостей. Сложно было изводиться пустыми тревогами, пока королевство работало слажено и стройно, по примеру смазанной мельницы. — Со дня на день — это когда? — встрял Сириус, набравшись наглости сморщить свой курносый нос, словно столь расплывчатый ответ был юному принцу совсем не по душе. Синий ворот его дублета уже успел поймать на себя несколько свекольных пятен. Стоило Ричарду потянуться через стол, чтобы отогнуть ткань, на которую жалко становилось смотреть, Сириус тут же капризно нахмурился и отпрянул. Неужели все еще злился на то, что старший брат не позволил ему придушить сестру на месте? — Это когда море успокоится и позволит его кораблю доплыть до берега в целости, — объяснил отец в сотый раз, смерив двойняшек неодобрительным взглядом. — Неужели нельзя точно посчитать? — изнывая от возмущения, всплеснула руками Селеста. — Ричи, ты ведь умный! Постоянно носишься со своими книжками, — обвинительно припечатала она. — Мне неподвластны облака и ветер! — тут же ощетинился он. — И не называй меня Ричи. Совсем не вяжется с его титулом. — Но это твое имя! — язвительно сообщил Сириус. Конечно, когда нужно было спеться с сестрой против ни в чем не повинного кронпринца, все обиды и попытки выкинуть друг друга из окна забывались. — Тогда отец, — затребовала Селеста, для пущей убедительности стуча вилкой по столу. — Ты ведь король, ты всё знаешь! — Вовсе нет, — отец устало откинулся на стуле, позволяя Мэри взобраться к себе на руки, и с тоской устремил взор к окну. — Погода — дело сложное. Папа прибудет сразу же, как сможет. Вы ведь знаете, он не любит быть вдали от вас. — Но он постоянно уезжает! — не шибко убежденный, воскликнул Сириус с набитым куриным рулетом ртом. — Это его долг, — напомнил Ричард, ощущая потребность заступиться за папу — двойняшки были малы и ничего не соображали в причинах, по которым приходилось бросать их столь часто, а ведь папа их так сильно любил. — Глупый долг, — скривилась Селеста, проливая компот мимо кубка, хоть и служанка, и Ричард пытались подсобить ей. — Не говори так, — осадил сестру отец. — Однажды твой брат будет исполнять его. — Тогда тем более глупый! — ехидно ухмыльнулась она. — Сириус заблевал мне всё платье, когда последний раз взошел на борт. Это случилось почти полгода назад — с тех пор никто больше не осмеливался заставлять Сириуса подниматься на судно. Даже дядя Стюарт, явно питающий наиболее нежные чувства к их брату, не пытался убедить его совершить хотя бы маленькое плаванье до соседнего острова, опасаясь, что мальчика хватит удар, а может, в один из заходов он и вовсе случайно явит миру один из своих внутренних органов, не выдержавших морской качки. Тело его упрямо отвергало даже малейший намек на то, чтобы унаследовать мореходную империю вслед за родителем: вот и сейчас он жутко побледнел, а лицо его стало походить на зеленоватую шапочку гриба, от которого тошнотой непременно будет мучить ближайшие три дня. Отец всегда так изводился, когда Сириуса мутило на борту корабля — все скорее опасались его гнева и уныния, чем всерьез переживали за жизнь избалованного принца, — что в итоге идею приучить его к морским капризам пока решили отложить в дальний ящик. — Иди к черту! — взъерепенился Сириус, благоразумно отодвигая от себя тарелку с недоеденным завтраком — ближайшие полчаса аппетит к нему вряд ли вернется. Ричард уронил искаженное в мучительной гримасе лицо в ладони, молясь, чтобы голова у него не взорвалась от шума и суматохи, порожденной двойняшками, к концу трапезы. — Сам иди! — огрызнулась Селеста, явно раздумывая запустить в брата тяжеленный яшмовый браслет, который она неустанно крутила меж пальцев — все побрякушки, включая драгоценности, хрустальные диадемы и золотые цепочки, которыми украшались ее плащи, ей постоянно хотелось сдернуть с себя, чтобы швыряться ими в неугодных. Отец с гулким стуком уложил ладонь на стол, заставляя их обоих вздрогнуть и впериться в него изумленными взглядами. — Нельзя слать друг друга к черту, — сердито буркнул он, а затем добавил едва слышно, заставляя Мэри негромко захихикать: — черт подери. — Но дядя Аарон тебя послал, когда дядя Кевин вернулся с севера без… — яростно начала Селеста и вдруг испуганно ойкнула, наверняка ощутив, как Ричард предупредительно наградил ее пинком под столом. Крайне скверной идеей было упоминать о событиях северного восстания при отце, пока рядом не виделось папы, способного вернуть чужое настроение к отметке «жить можно». — Мы с дядей Аароном — совсем другое, — всё же удачно пропустил неприятную зацепку мимо ушей отец. — Хватит болтать. Ешьте, у вас впереди куча уроков. — Можно сегодня не пойти на уроки? — тут же принялся канючить Сириус с таким видом, словно хуже наказания вообразить было нельзя. — В честь чего это? — холодно вскинул бровь отец. — В честь именин Мэри! — мгновенно нашлась с явно заготовленной заранее причиной Селеста. — Которые наступят через пять дней, — укоризненно облачил ее план Ричард. — Нет, нельзя. Двойняшки синхронно надулись, обиженно отворачиваясь, и стали так сильно похожи друг на друга, что их без труда можно было принять за близнецов. Волосы их вились одинаково, глаза сияли той же голубизной, что плескалась во взгляде папы, даже облачали их в сочетающиеся наряды, но черты лица спутать было невозможно — всё, что было мягким и плавным в Сириусе, резалось и ломалось резкими линиями в Селесте. — Папа бы разрешил нам, — булькнула она себе под нос, разминая смородиновые ягоды прямо в тарелке, чтобы засыпать их сахаром. — Значит, хорошо, что его все еще нет, — хмуро заключил отец. — А чем будут заниматься Ричи и Мэри? — напустив на себя страдальческий вид, спросил Сириус. — Карта, — не оставляя места для интриги, ответила Мэри, увлеченная сооружением таинственного механизма из свежих овощей на своей салфетке. Отец нарезал материалы для ее конструкции на мелкие, идеально квадратные кусочки. — У меня тоже уроки, — напомнил Ричард, уже даже не пытаясь избавить свой образ от нелепой детской клички, которой наградила его бабушка. — Твои уроки не такие же, как наши, — осуждающе заметила сестра. — Ты свободен уже через пару часов. — Да, потому что мне еще нужно упражняться с мечом и луком. А вечером у нас у всех верховая езда. — Боги! — от негодования Селеста почти подпрыгнула на стуле, заставляя служанку подорваться к ее тарелке, чтобы та не спихнула на колени нож. — До вечера еще целая вечность. Можно мне с тобой стрелять из лука? — состроив умоляющую физиономию, впилась она неотрывным взглядом в Ричарда. — У вас с Сириусом в это время музыка, — вздохнул он. — Да, вот Сириус пусть остается на музыке, ведь он промазывает по всем мишеням, — явила девочка на свет все пороки брата. — А ты отвратительно танцуешь, — не остался тот в долгу. — Когда мы сплавим Селесту в Гнездо, Кацуро будет умолять забрать ее обратно. Но мы, естественно, откажемся, — самодовольно усмехнулся Сириус, отклоняясь подальше от ее хлестого подзатыльника. — Я не поеду в Гнездо, — запальчиво объявила Селеста, — мы нарядим тебя в платье и отправим вместо меня, ведь ты вечно ноешь хуже девчонки. — Немедленно замолчали, вы оба, — приказал отец, снимая Мэри с коленей и поднимаясь. Каким-то неведомым образом в тот момент ему даже в своем унылом облачении удавалось выглядеть угрожающим. — Селеста, ласточка, мы обсуждали это тысячу раз, — в голосе его промелькнули нотки истончающегося терпения. — Ты выйдешь за Кацуро и станешь королевой Гнезда, займешь место тети Элоди. Это почетный, достойный уважения титул, Ведь вы в хороших отношениях, — с торжественностью объяснил отец. — Твой брат будет лордом Серебряного Залива. Уверен, через пару путешествий морская болезнь пройдет, — успокаивающе обратился он к Сириусу. — Я не понимаю, почему нам нельзя поменяться местами? — не особенно впечатленная его авторитетом, нахмурилась Селеста. — Мне не нравится быть королевой, это скучно! Я не хочу постоянно сидеть в замке и раздавать указы, я хочу стоять у штурвала вместо него! — она кивнула в сторону дерзко демонстрирующего язык брата. — К тому же Сириус влюблен в Кацуро, — прозвучало словно гром посреди ясного неба. Ричард, поймав ее взгляд, устало покачал головой — мол, вряд ли эта тактика поможет тебе добиться желаемого. — Это неправда! — взвился Сириус, спрыгивая со стула и хватая Селесту за рыжую косу. В зале раздался пронзительный визг, при звуке которого никто из придворных и ухом не повел. — Правда-правда, — громогласно орала она, пытаясь отцепить его от себя при помощи зубов в сантиметре от запястья — ему нравится, что ты белоручка, который сам даже меча поднять не может! — Отец, скажи ей! — отпрянув от сестры, залился крокодильими слезами Сириус и ринулся в сторону Ричарда. Он поднял брата к себе и позволил уткнуться мокрым сопливым носом в грудь, поглаживая узкую, дрожащую от обиды спину. Селесте хватило совести съежиться под его осуждающим взглядом и повернуться к отцу с выражением святой невинности на лице. — Ну, так можно нам поменяться? Отец сложил ладони домиком у лица, выдыхая в них шумно и долго, с протяжной расстановкой. Ричард подозревал, что несмотря на отсутствие желания в них обоих возносить молитвы в храмах, они все же надеялись, что хоть какие-то боги рано или поздно услышат их мольбы. — Мы спросим у папы, когда он вернется. Это всех устроило.

***

Учитель Габриэль не нашел возможности придраться к знаниям Ричарда в области Эмберхолла, зато няня Маккензи пожурила его за то, что он до сих пор не осилил том легенд, которые породили красоты и богатства Роузхилла на западе. — Ведь там живет ваша ближайшая родня! — приговорила она своим скрипучим голосом в тон скрежетанию костей. — Лорды Клозе каждые полгода гостят при дворе, как смотреть им в глаза после такого? Да вообще-то прекрасно, промелькнуло у Ричарда в голове, пока он силился казаться виноватым — дядя Ники, главный любитель выряжаться и сверкать драгоценностями Простора на балах, сам без продыху мог рассказать легенд сто к ряду, рот у него закрывался только по большим праздникам или если их маленький выводок с дядей Эриком учинял поблизости неприятности. К тому же Ричард не единожды наведывался в Роузхилл вместе с родителями, слушать предания из уст его жителей было куда интереснее. Но всё же он ощущал, как уши горят под порицательным ворчанием няни, да и негоже было наследному принцу пренебрегать своими главными обязанностями перед лицом подданных и короны. Просто из головы Ричарда никак не желали пропадать мысли о том, насколько проще и увлекательнее виделось бы всё вокруг, окажи ему судьба услугу и предложи в качестве напарника будущего спутника. Двойняшки были друг у друга, к тому же к ним часто присоединялись многочисленные друзья, Мэри занималась редко и мало, и компанию ей обычно составлял сын сира Гордона и леди Элисон. А Ричарду учебные будни удавалось раскрасить, только если при дворе гостили Нина и Кайл, ведь настоящих товарищей завести принцу не удавалось из-за лебезящих перед каждым его шагом придворных. Но с тех пор, как дядя Кевин вернулся в свое поместье, завершив поездку с отцом на север, семья Ваймаков не появлялась при дворе. Дядя Аарон не на шутку обиделся на короля и не желал его видеть. Бабушка утверждала, что он оттает и непременно вновь почтит их своим присутствием, а пока приходилось довольствоваться сухими письмами и докладами деда. Быть может, хоть ради именин Мэри они смогли бы зарыть топор войны, отвлеченно размышлял Ричард во время занятий по этикету. В пару ему леди Уокер поставила очаровательную особу, недавно прибывшую с юга для обучения и наверняка поиска знатного жениха под предводительством кузины тети Дэн, и хоть она была совсем недурна собой и мило смеялась всякий раз, когда они сбивались с ритма, Ричарду не удавалось найти в себе искреннего желания быть к ней ближе. Он обращался с ней учтиво и любезно, отвесил пару комплиментов ее кудрявым черным волосам и коже чарующего цвета редкого молочного шоколада, но не более; он ведь знал, что она ему не предназначена, и не мог увлечься ей больше, чем следовало бы чтящему правила приличия юноше при дворе. Его ждал некто другой, и всё, на что направлял Ричарда энергию и внимание, совершалось именно для этого человека. Единственной проблемой оставался его поиск.

***

— Мой принц, ты непозволительно отвлечен, — позвал его дед, в очередной раз обезоружив. Меч с противным лязгом рухнул наземь, но в руке до сих пор отзывалась дрожащим звоном сталь. Ричард поднял оружие, покрутив эфес в ладони, словно если бы он нашел нужный угол, у него бы всё перестало валиться из рук от бессилия и досады. Дед указал кивком головы на скамью возле оружейной, и они отправились к низкому каменному зданию в безмятежном молчании, вслушиваясь в скрежет доспехов и лезвий на соседней тренировочной площадке, где командовал сир Гордон. На предложение заменить меч на булаву Ричард ответил без особого энтузиазма, и потому дед, мгновенно уловивший его далекий от боевого настрой, позволил наблюдать за учебными сражениями молодых гвардейцев. — Думаешь, если бы родители встретились позже, они бы так же ненавидели друг друга? — спросил Ричард, когда роящиеся в голове мысли начали грозиться проесть ему плешь. Влажная почва проминалась под сапогами, и ему с каждым шагом казалось, что он всё глубже и глубже утопает в рыхлой земле. В мрачных сказках, которые порой рассказывала ему бабушка перед сном после долгих уговоров, пророчили, что однажды бушующее море у подножия Тенистого Утёса выйдет из берегов и подойдет к самой высокой точке базальтовой скалы, на которой стоит замок, чтобы потопить под собой всех живых и мертвых. Может, это время наконец пришло. Если хотя бы часть моря поднимется к горе, уж явно папа прибудет к их дверям быстрее. — Нет, думаю, они бы были без ума друг от друга, непристойно воняли на весь замок и не смогли бы никого одурачить своими постными высокомерными физиономиями, — тут же ответил дед, вешая мечи на стойку. — Им бы, наверное, было очень одиноко, — понуро заметил Ричард, утыкаясь взглядом в кожаные перчатки на ладонях, — до первой встречи. Дед наградил его буравящим взглядом, заставляя рассматривать шрамы на открытых пальцах с усиленным вниманием. — Они проводили вместе всего три луны. Поверь, успевали соскучиться, — хмыкнул он, а затем накрыл его макушку тяжелой ладонью, под давлением которой даже каменные плечи невольно выпустили из себя часть напряжения. — А тебе всё не терпится, да? — Это несправедливо, — выпалил Ричард, не успев сдержать горячей обиды в голосе. — Я тоже хочу кого-то… такого, — выдавил он едва слышно. Дед покачал головой с мягкой улыбкой, словно услышал, как неразумный ребенок городит сущую чепуху. Нина без конца жаловалась, как ненавидит она этот снисходительный взгляд, но всё же послушно льнула к руке сира Ваймака, когда он ласково трепал ее по шее. — Твои родители желают тебе лучшего. Хотят, чтобы у тебя был выбор. Чтобы ты смог сам вершить свою судьбу. Как нечестно — им вручили друг друга при первой же возможности, избавив от мук принятия решений и их последствий, а Ричард был вынужден в каждом незнакомце углядывать свою пару. — Разве им это понравится? — хмуро молвил он. — А если я выберу кого-то неподходящего? Ведь он знал, как на самом деле отец относится к помолвке Селесты и Кацуро, как мрачнеет его лицо при одном упоминании о том, что им предстоит ожидать гостей из-за моря на очередном летнем празднестве, как он без раздумий отправляет в пекло письма с предложением рассмотреть брачный союз в отношении Сириуса или Мэри, как на каждую просьбу Ричарда хотя бы попробовать отыскать ему достойную пару, рот его едва заметно кривится. Это папа на все смотрит с легкомысленной простотой, заявляя, что без консорта Ричард точно не останется, а Сириус подомнет под каблуком своего сапога добрую половину королевства. Отец же относится ко всем беседам о будущих браках с такой серьезностью, словно ему предстоит оттяпать от государства самый лакомый кусок. — Они не только короли, Ричард, — произнес дед, заставляя его вскинуть угрюмый взгляд из-под спутанной челки. Делатель королей, звали сира Дэвида Ваймака, командующего королевской стражей, за глаза. Человек, который лепит из мальчиков мужчин. Тот, кто возвел отца на престол после череды ужасных, навсегда порочащих династию событий. Сможет ли он из Ричарда создать кого-то настолько же доблестного? — Они твои родители и обычные люди из плоти и крови, какими бы посланниками богов их ни нарекали за пределами этих стен. Не нужно бояться разочаровать их. Может, было бы даже полезно тебе слегка зарваться и поставить их на место, а? — с озорной веселостью подмигнул дед. — Уж слишком они полагаются на твое благоразумие. Вот только мысль о том, чтобы разочаровать их, отзывалась в Ричарде ноющим скрипом раскаленного железа, полосующим нутро кровавыми ссадинами. Но вряд ли бы дед счел его тревоги достойными столь ярых переживаний. Ведь его собственный сын шел ему наперекор и не раз. Но на Ричарде ответственности куда больше. Все, кому не лень, напоминают ему об этом ежеминутно. За исключением, может, самих королей. — Двойняшки доставляют им достаточно хлопот, — нашелся он с единственным пусть и вялым, но искренним оправданием. — И чья же это вина? — дед пожал плечами, замечательно облекая его размышления в слова: уж если его родители вздумали обеспечить королевство столькими наследниками, пускай сами с ними разбираются. Здесь Ричард не смог удержаться от улыбки. После обеда ему должно было присутствовать на заседании совета и исполнять обязанности виночерпия, вслушиваясь в обсуждения сложной политической обстановки на севере, отчеты о расходах казны, растратившей баснословные суммы на грядущее торжество в честь именин Мэри, и планирование праздничной королевской охоты. Стоило ему просто заикнуться об осенней поездке на север с отцом после того, как лорды разбрелись восвояси, его тут же бесцеремонно оборвали. — Это слишком опасно, и к тому же ничего интересного не происходит на окраинах королевства, где разбойничают обиженные промозглым холодом северяне. Только нос отморозишь почем зря. — Но я будущий король! Разве мне не нужно хотя бы разок побывать на настоящем сражении или… — Вовсе это не настоящие сражения, а бесполезная возня в снегу и грязи. Ни чести, ни доблести эти склоки тебя не научат. То есть, ему оставалось читать многотомные талмуды по истории, нянчить младших братьев и сестер и умолять родителей отыскать себе жениха? И какой же, спрашивается, правитель из него выйдет? Не обремененный ни политикой, ни состоянием казны, ни грузом долга? Беспечно резвящийся круглые дни и ночи с друзьями и близкими? Знающий только ласку и тепло родного дома, а что же с ним станется, когда жизнь наградит его первой оплеухой? Уговаривать отца боле не было смысла — когда папа уезжал, нрав его становился вспыльчив и строптив, но Ричард пообещал себе, что непременно затребует поездку в очаг восстания на шестнадцатые именины, как раз в середине осени. Уж тогда отказать ему будет нельзя. Сир Гордон старший сопровождал Ричарда и двойняшек на занятиях по верховой езде, но далеко уехать у них не вышло, как бы ни силилась Селеста перегнать их в чистом поле — повсюду хлюпали лужи, то и дело заряжал мелкий дождь, дороги развезло. Сириус без остановки ныл, что ему холодно и скучно, а когда они добрались до города, принялся хлюпать носом для пущей убедительности. По дороге в замок его конь уделал Селесте новый плащ, и они вновь сцепились чуть ли не до драки во дворе замка, требуя деда встать то на одну, то на другую сторону. Ричард утащил их в покои, потребовал искупать и сдал на попечение нянек и стайки маленьких подданных, жаждущих монаршего внимания как воздуха. — Как дела с картой? — поинтересовался он у Мэри, забредая по дороге до своей комнаты в крыло бабушки и ее фрейлин. В камине развели огонь, и они уселись на ковре возле очага, обложившись чернильницами, перьями и засахаренными орехами, пока на софе у балкона их развлекал любимый бабушкин поэт со своей неизменной лютней. — Нам не хватает бумаги, представь себе, — сообщила она ему. — Мы отыскали новую комнату, — поделилась Мэри, от усердия так низко склоняясь над листом, что нос ее поймал черную кляксу на самый кончик. — Неужели? — с искренним изумлением вопросил Ричард. — И что же там творится? — Там повсюду какие-то склянки, книги и сухие травы, — сморщилась сестра, передавая бабушке высохшее перо. Та окунула его в чернила и вернула, помогая Мэри не запачкать подол лилового платья и кончики распущенных волос. — Мой мальчик Аарон кашеварил там свои невероятные снадобья, когда еще жил в замке. Да, Ричард был наслышан, для каких целей на самом деле служила эта комната. Одобрительно угукнув, он решил внести свою лепту и помог сестре вывести изображение дымящегося котла в центре комнаты. Мэри повязывала ему третью ленту на запястье, стараясь закрутить идеально ровный бант, когда подошло время ужина. — Как пройдет мой день рождения? — спросила она, пока он вел ее до зала, где уже должны были расположиться двойняшки и отец. — Ну, щенков будет море, — заверил Ричард. — Ты самый лучший брат. — А ты самая лучшая сестра. — У меня не такая уж и большая конкуренция. Утомленные уроками и занятиями Сириус и Селеста вели себя куда тише и сдержаннее, чем за завтраком, и даже расщедрились на умилительные объятия с отцом в конце вечера. После заката, когда всё в замке казалось немного нереальным, призрачно-неуловимым и таинственно другим, ощущение потери становилось почти невыносимым. И если Ричард с отцом еще как-то могли его скрывать, то из детей печаль неслась бурными, горестными потоками. Так, наверное, проще — когда можно вытолкнуть всё из себя вместе со слезами, криками и воем, — но Ричард не помнил, чтобы даже в далеком детстве был подвержен столь ярым всплескам эмоций. И редко наблюдал, чтобы его отец терял самообладание. Томящаяся в них тоска кипела и кипела, опаляя нутро горячим сожалением, а наутро вдруг превращалась в спокойную ровную гладь, стоило в нее угодить лишь капле надежды. Ричард напоминал себе, насколько болезненнее может ощущаться ожидание, и укладывался в постель, уповая на то, что с рассветом солнце подарит им не только тепло и начало нового дня, но и исполнение загаданных на полную луну желаний.

***

Когда папа вернулся, до именин Мэри оставался лишь один день. Ричард еще утром зарылся в бумагах в кабинете отца, пока тот держал совет — не опасно ли в такое время года затевать охоту, ведь дожди все еще не отступили окончательно, земля оставалась рыхлой и влажной, скользкой, словно кленовый сироп; пока будешь гнаться за оленем, недолго и самому отбить себе зад. Но приход весны и так затянулся: при дворе устали от слякоти и серости, мокрых стен замка и запаха затхлой сырости. Отец пообещал ограничиться шуточным турниром, если погода снова начнет сумасбродить — больше валянием в грязи и молодой зелени, чем настоящими схватками на ристалище, но не желал запирать толпу народа, заявленного на грядущем празднике, в тронном зале. Ведь тогда бы ему пришлось самому обеспечивать искушенных гостей развлечениями. Он вернулся незадолго до обеда, когда Ричард уже почти закончил с подсчетами, которые предоставил юный лорд Миллер, и они вместе прикинули, какие суммы к осени нужно будет выделить на снаряжение военного отряда на север. Казначей расписывал на пергаменте цифры, при виде которых у Ричарда двоилось в глазах, когда двери вдруг бесцеремонно распахнулись, являя на пороге запыхавшегося сира Бейкера. Изображение морского конька на его нагруднике говорило, что сегодня рыцарский долг свой он несет в порту и судовых доках. — Ваше Величество, — обрывисто позвал юноша, цепляясь ладонью за холодную кладку камня в дверном проёме, — корабль заметили несколько часов назад. На нем наши паруса. Я прискакал, как только смог, но судно, наверное, уже подходит к берегу. Отец поднялся из-за стола еще до того, как гвардеец успел договорить. — Он цел? — Как новенький. — Собери сестру, — бросил он Ричарду перед тем, как вылететь из кабинета — наверняка отправился забирать двойняшек с арифметики. Они, поди, будут рады прерванным урокам, ведь еще несколько часов назад вновь изводили придворных своими жалобами — а когда узнают, что ждет их у причала, от восторженного визга полопается хрусталь, из которого недавно соорудили великолепной красоты люстру в тронном зале. Мэри нашлась с фрейлинами бабушки, дремлющая в обитом алым бархатом кресле напротив балкона, пока вокруг распивали пряное вино с запада и закусывали сладкими рогаликами. Томная нега испарилась с ее личика сразу же, как стоило ей услышать о прибытии короля-консорта — красные юбки ее наряда зашуршали по полу, и она устремилась к дверям даже быстрее, чем успел Ричард подхватить ее на руки, а няне и вовсе пришлось ринуться за принцессой почти бегом. Энергия, пробудившаяся в сестре после хороших новостей, обуяла собой сразу всё пространство галереи: отовсюду раздавались облегченные вздохи и радостные мольбы, Ричарду пришлось всю дорогу до покоев сестры беседовать с придворными, то и дело попадающимися под руку с уточняющими вопросами и просьбами оказать ему всевозможную поддержку — словно он не в состоянии нацепить на Мэри ездовой плащ и усадить ее в карету! И всё же он был почтителен и галантен, вежливо раздавая отказы и лаконично сводя все свои ответы к фразе «Мы лишь можем надеяться, что это он». Торговые судна Скалистого Удела ходили под флагом белой лисицы на синем фоне, военные патрули — под черно-красным знаменем, только на флоте Серебряной Бухты и личных суднах папы реял герб морского конька. А дядя Стюарт не предупреждал королевскую чету о намерениях навестить их в ближайшем будущем. Пока запрягали коней, Ричард отвел Мэри в сад и пробрался к воротам, ведущим к скалистому берегу. Ни один фрегат не осмелился бы бросить здесь якорь, но с вершины крутого склона, изрезанного булыжниками и острой галькой, открывался отличный вид на морской горизонт. И на судно, синие паруса которого развевались на порывистом ветру. — Папин, — с восторженным выдохом произнесла Мэри, крепко держась за его пальцы. Ричард помнил, как в детстве папа уводил его вниз по склону, по едва различимой среди черных базальтовых камней лестнице, навстречу соленому вихрю и крикливым чайкам. Он обводил ладонью необъятную линию горизонта перед их взором и рассказывал, как за бескрайним морем прячется замок, выложенный из камня такого же белоснежного и сияющего, как жемчуг, а у подножия его побережье милосердно и отзывчиво, усыпано желтым песком и разноцветными ракушками, искрящимися под солнцем. Зима там не так сурова и снежна, штормы — не столь жестокие. Лишь потому, что твой отец — человек слова, этот восхитительный замок все еще здравствует, замечал папа. Ричард внимал — невозможно было представить места удивительнее и изумительнее, чем то, что смогло бы дать жизнь королю-консорту Скалистого Удела. И невозможно было не положить всю свою суть и страну на алтарь его существования. В книгах и придворных сплетнях то сражение порой звали беглой глупостью, капризом юности, нелепой сказкой для влюбленных, которая должна была научить молодежь понятию доблести и отваги, верности. Прояви его отец еще немного сдержанности и расчетливости, они бы могли выиграть в той войне больше, могли бы нажиться легче и с меньшими потерями, могли бы затянуть войну по-настоящему, обездолив Гнездо. А что бы тогда стало с их браком? В порту все стояли на ушах. Прибрежная гавань ошеломляла изобилием красок, звуков и ароматов. Склады, игорные дома и кабаки чередовались с торговыми лавочками и храмами неведомых богов, открытых для любого путника. Ричард помнил пристань менее оживленной и более пустынной — спокойной, не отличающейся столь внушительной линией кораблей у берега, но за последние десять лет порт преобразился, расширился, обзавелся настоящей бухтой, и теперь здесь всюду пахло солью, жареной рыбой, горячей смолой, медом, благовониями и маслом. День стоял погожий, между водоотводными лотками бродили моряки и гвардейцы, купцы пили пряные напитки и перешучивались на непонятных языках, к изучению которых Ричард еще не успел приступить. Отряд королевской стражи уже расчищал дорогу к пирсу, когда отец помог им спуститься. Было время, когда он встречал карету сразу на берегу, прискакав на коне заранее, не в состоянии ждать, пока повозка преодолеет перелесок и королевский тракт, но двойняшки так заливались слезами, когда он оставлял их на попечение родни и нянек, что теперь они изнывали от нетерпения все вместе — позволять детям преодолевать верхом путь столь долгий и опасный, учитывая их тягу к приключениям, никто не решался. Когда папа на легких ногах сбежал с трапа синепарусного судна, Ричарду показалось, что они и правда не виделись целую вечность. Всё в нем одновременно казалось родным и новым, знакомым и неизвестным, переплетающимся в поразительный клубок ослепительного сияния и небрежного изящества. Тот он, что вел корабли, всегда немного отличался от того, что сидел на троне консорта подле отца — и дело было не только в облачении, лишавшегося королевского лоска и праздной вычурности, обрастающего свободными воздушными тканями и полупрозрачными силуэтами, просто он всегда казался слегка… недосягаемым, ускользающим меж пальцев. Кем-то другим — преданным морю и ветру, белокаменному замку за много миль от дома, свободным в своем выборе настолько, что от смелости кружит голову ему, а от страха — им. Ричард в жизни бы не смог сосчитать дни и ночи, на протяжении которых его одолевала тревога, прочно связанная с непредсказуемыми водами их берега — не попал ли корабль в бурю, не угодил ли в логово пиратов, не застрял ли в чужом краю, взятый в плен. Не решил ли предпочесть унылому правлению дух приключений. Папе это было свойственно — всегда двигаться, нестись вперед. Но он не показался Ричарду недосягаемым, когда бросился отцу на шею, и не показался опечаленным своим возвращением, когда улыбался ярко и счастливо, не в состоянии сдержать высокие задушенные смешки, рвущиеся из-под сдавленных чужим телом ребер. На его щеках цвели новые веснушки и розовые отметины, оставленные долгим пребыванием на солнце, с сухих обветренных губ постоянно срывалось одно и то же слово, как будто из-за того, что он так долго не произносил имя отца, необходимо было как можно скорее восполнить потерю, иначе ему грозило вот-вот лишиться чувств. — Мы отплыли сразу же, как прекратились дожди, — лепетал он в чужую шею, — эти клятые штормы меня когда-нибудь доконают! Отец мало что мог предложить в ответ кроме своего излюбленного мычания — Ричарду казалось, что способность складывать звуки в слова покинула его на ближайшие несколько часов, оставив вместо себя только необходимость стискивать пальцы как можно крепче, дышать как можно глубже, источать запах такой яркой, неподдельной потребности быть ближе, что ощущать его казалось чем-то запретным. Двойняшки вцепились в бедра папы с обеих сторон, задрав свои лохматые рыжеволосые головы, и впервые за долгое время молчали, разглядывая его с выражением восхищенного шока на лицах. Когда он дорвался до них, наклоняясь и приговаривая без конца, как сильно они выросли и как очаровательно они выглядят в своих парадных голубых костюмчиках, поток невольных слез уже было не остановить, и хоть Селеста пыжилась прятаться в краях его широкой белой рубахи, всхлипы ее раздавались даже громче, чем у Сириуса. Папа перенял Мэри с его рук и привлек Ричарда ближе, оглаживая шершавой ладонью правую щеку и всматриваясь в него почти с изумлением, словно они оба не могли уложить в голове свершившиеся друг с другом изменения. — Боги, с каждым моим возвращением ты кажешься таким невозможно высоким, — со свистящей усмешкой выдавил папа, притягивая его к себе. Ричард успел заметить, как блеснула в его глазах влага, но солнце так яро палило, что это могло быть их естественное мерцание — оно всегда лилось неясным теплым потоком из-под его кожи, просачивалось в ласковых касаниях и питало любимый запах сладких цитрусов. Даже рваный перекрестный шрам, давно покрывшийся розовато-белесой коркой, на его щеке казался произведением искусства, аккуратно выведенным умелыми руками на холсте. — Я не мог так быстро вырасти, — сдавленно пробормотал Ричард в папино плечо, смыкая руки за спиной, которая вдруг и правда показалась тоньше. Но папа всегда возвращался из-за моря слегка похудевшим, а еще загорелым и растрепанным. А Ричард и правда ощущал себя так, словно его кости становятся несуразно длинными и тяжелыми для собственного неповоротливого тела. — У нас волосы одинаковые, — заметила Мэри, с удобством устроившаяся у папы на руках. Ладони ее хозяйничали за его спиной, перебирая рыжие пряди, собранные в взъерошенную косу, едва достигающую кончиком лопаток. В локонах запуталась морская соль, мелкий жемчуг и обрывки серебристых сетей. — Ну нет, юная леди, до такой шевелюры мне далеко, — рассмеялся папа, оставляя мягкий поцелуй на ее щеке. — Ну же, прекрати плакать, милый, — позвал он, поглаживая неразборчиво стонущего белиберду в ткань его кожаных бридж Сириуса по макушке. Отец позволил Селесте вскарабкаться на свою шею — она знала, что эта позиция окажется самой выгодной, когда родители потянутся друг к другу за новым поцелуем. — Я задержался, простите меня, — с виноватым видом произнес папа, а затем добавил, будто защищаясь: — Мы отправляли письма каждый день. — Ничего не приходило, — мгновенно ответил отец, ведь последние две недели они только и делали, что морились от неизвестности. — Я так и понял, — заметил папа тихо и тепло, словно по одному только выражению лица отца мог разгадать все его мысли и страхи. — Вернемся в замок? Я ужасно голоден, — напустил он на себя излишне измученный вид. — И привез вам подарки! — этому заявлению удалось, наконец, привести Сириуса в чувство, а когда он увидел, как слуги волокут расписной сундук к карете, от его подавленности и след простыл. Селеста с довольным видом схватила его за руку и увлекла за собой к повозке, явно настроенная выпросить распаковать гостинцы раньше времени, а Ричард подхватил ладонь Мэри, успевшей стянуть с папиной шеи диковинное ожерелье из ракушек и камней причудливой формы. — Мой король, ни к чему принимать столь скорбный вид, — дразняще протянул папа за их спиной. Ричард мог и не оборачиваться, прекрасно зная, какая картина встретит его — родители практически не отлипали друг от друга после длительных разлук, и папа наверняка повис у отца на плече с пронырливым видом, который заставлял его выглядеть гораздо младше своих тридцати девяти. — Я скучал по тебе не меньше. И могу это доказать! — Я уже собирался вверх дном перевернуть этот чертов Залив, — проворчал отец. — Ты бы взошел ради меня на судно? — нагнал мнимого изумления в голос папа. — Неужто ты и правда так безнадежно влюблен? — А ты просто невыносим. Народ перед ними расступался, радостно приветствуя королевскую семью, в воздухе застыл запах морской соли, ветер обдавал лицо прохладным бризом, не давая солнцу ужалить кожу колючими ожогами, и всё казалось правильным, привычным и как надо.

***

В замке устроили блистательный банкет, как только слухи о возвращении папы разлетелись по городу. Слуги спешно сносили в зал подносы, уставленные великолепными блюдами до той степени, что яблоку негде было упасть, вкатывали бочки с вином и элем, давали жизнь свечам, венчающим высокие хитросплетенные канделябры и новую люстру под самым потолком. К ужину были приглашены папины моряки и гости короны, зал полнился придворными лордами и высокородными леди, отовсюду раздавались заливистый смех, звуки лютни и флейты, торжественные тосты и фразы о том, как скучали за королем-консортом в стенах замка, ставшему ему новым домом. Контраст настроений во время отъезда и прибытия папы всегда немного ошеломлял Ричарда — дворец вдруг казался громким, ярким, полным жизни и страсти к ней на фоне того унылого, омраченного проводами и ожиданием новых указов до безумия тоскующего короля состояния. Он знал, что уже через пару дней бурное ликование уляжется — двор вернется к привычному течению жизни, в основном спокойному и отлаженному, к которому неизменно возвращался и после того, как вымывалась из стен замка дымка щемящей грусти. Всё это — полотно, испещренное цветными нитями разной формы и размера, размышлял Ричард, наблюдая за танцующими в центре зала под задорные мелодии придворными, среди которых нашлись и его родители. Этим вечером в тронном зале не было места для медленных официозных напевов — только бойкие мотивы струн, под которые запевали песни о русалках и морских чудовищах моряки, стоя под порывами ураганного ветра. Отец редко чтил своим активным участием мероприятия столь энергичные, сумасбродные и своебытные, да и папе пришлось добрые две песни уговаривать его покинуть уютное кресло в центре стола, но иногда звезды соединялись в фигуры столь необыкновенные, что и король оказывался в разгаре веселья, раскрасневшийся и взмокший, водящий хороводы с морскими волками и не выпускающий мозолистую руку лорда Заливов из своей. — Но я еще не хочу спать, — вопил Сириус, когда папа вернулся к столу и предложил им отправиться в постель. Это была наглая ложь — Сириус клевал носом последние полчаса, уткнувшись щекой в бабушкино плечо, пока Селеста скакала возле отца в центре зала. Мэри и вовсе откровенно дремала, сдвинув стулья и соорудив из бедра Ричарда подушку. — Но я жутко устал, — с протяжным зевком признался папа, перенимая Сириуса к себе на руки. — Тогда всем нужно пойти спать, — тут же встрепенулась Мэри, спрыгивая с коленей Ричарда и подхватывая папу за вторую ладонь. Конечно, она первая рвалась до своей драгоценной постели, а может, и вовсе намеревалась прокрасться в покои короля, ведь их разделяла одна единственная комната. — Верно, завтра важный день, — деловито напомнила бабушка, поглаживая дующегося Сириуса по примятым волосам, — и долгий. Нам всем стоит хорошо отдохнуть, — наставительно произнесла она. — Мои именины, — объяснила Мэри, разглядывая Ричарда снизу-вверх сонными глазами, в свете ночного зала кажущимися почти одинаковыми. Если не приглядываться, можно было и не понять, как переливается в правой глазнице лазурное сияние, пока в левой томится жидкое золото. — Я помню, — заверил Ричард, устало потягиваясь. День и правда казался бесконечным, и оставалось только поражаться, как папа после своего путешествия не рухнул ничком на ближайшую горизонтальную поверхность. — Ладно, — недовольно буркнул Сириус, задобренный ласковыми руками и тонким запахом родительской радости. Селеста с отцом нагнали их уже у широких створчатых дверей, распахнувшихся по мановению руки. Зал медленно, но верно пустел — дед приказал страже отправляться в гвардейское крыло, напившиеся моряки волокли ноги к мягким перинам или кабакам, придворные разбредались по своим покоям, предвкушая завтрашнюю охоту. — Ну же, расскажите честно, как вы тут справлялись без меня? — спросил папа, когда они поднимались до яруса, где в длинном, изогнутом коридоре уместились их комнаты. Свешивающий голову с его плеча Сириус все еще находил силы на то, чтобы дразнить сестру высунутым по самый корень языком. — Отец постоянно грустил, — вероломно сдала она короля, которого держала за руку. — Разве вы не изводили нас бесконечными вопросами о том, когда вернется папа? — со вздохом покачал головой Ричард. — Все грустили, — примирительно сообщила Мэри, — даже пушистая леди Король и ее мыши. — Мы не настолько беспомощные, — обиженно пробормотал Ричард, ведь это было нечестно — столь открыто признаваться в том, как паршиво приходилось им в замке без папы, пробуждая в нем бесполезное чувство вины. Он не мог просто взять и бросить дело всей своей жизни ради них. — О, но мне приятно, что у нашего короля все валится из рук, когда меня нет рядом, — с усмешкой заметил он, совсем не расстроившись. — Ты явно переоцениваешь свое присутствие, — тут же отмахнулся отец, хотя Ричарда его высказывание не очень-то убедило. Он-то знал, как жестоко обходилась с ним тоска. — Думаешь, мне стоило задержаться подольше? — задумчиво протянул папа, едва сдерживая насмешливую улыбку и заставляя Селесту споткнуться на ровном месте. — Можешь попробовать в следующий раз. Посмотрим, чем это кончится. — Дай угадаю: ты перевернёшь Залив вверх дном? Отец не удостоил его внятным ответом, но он обычно и взглядом мог сказать всё необходимое: пора было оставлять шутливые перепалки позади, да и покои двойняшек ждали совсем рядом. Отец пообещал уложить их сам, а Ричард заполнял тишину на месте пропажи шумных родственников рассказами с последними новостями двора, которые они не успели обсудить из-за мгновенно затянувшей в свои сети воронки общего празднества, пока не достиг собственной спальни. Папа коснулся губами его лба, Мэри помахала на прощание, и Ричард оказался в опочивальне, встретившей его теплящееся тихой радостью присутствие горящим очагом и ночным сквозняком. Он доносил в комнату запах весенних цветов и приглушенные голоса придворных, затерявшихся в освещенном луной саду.

***

С утра в замке стояла невообразимая суматоха. Даже Мэри очутилась в светлице детской раньше обычного, бесцеремонно выдернутая из сна спешными сборами и праздничными хлопотами. Ее нарядили в пышный лиловый наряд, в котором она походила на маленькое пушистое облако, а волосы собрали в причудливую, наполовину распущенную косу, увенчав макушку алым ободом, расшитым сапфирами, и всякий, кто проходил мимо распахнутых дверей комнаты, непременно заглядывал внутрь, чтобы растроганно поздравить ее с шестыми именинами, хоть торжественные комплименты и должны были остаться для пира на охоте. Ласковая бабушка и восторженная толпа нянек коротали с ними время до отъезда, и к моменту, когда все кони были запряжены, Ричарду уже не терпелось вырваться из четырех стен замка, давящих шумом и гамом с самого рассвета. К счастью, заметив его измотанный вид, папа позволил ему отправиться в лес верхом, избавляя от обязанности присматривать за младшими братом и сестрами, которую Ричард сам — обычно охотнее, чем нынче, — на себя возлагал. — Видят боги, это только начало, — пробормотал он, распоряжаясь загрузить один из сундуков теплыми пледами и мехом. — Твой отец, видимо, решил нас разорить! Немыслимое расточительство, куда столько повозок?! Ричарда одолело слишком сильное желание ускользнуть из замка, и потому он не решился вступать с папой в спор о том, что он сам привел из-за моря судно, доверху забитое одними только подарками, а их отец и вовсе не воспринимал за настоящий праздник в честь своих детей и семьи никаких гуляний кроме тех, которые считались возмутительно помпезными. Ворчал, закатывал глаза, шатался по коридорам с озадаченным видом, а затем затевал свистопляски, о которых еще целую луну судачили во всем королевстве. — Ну же, езжай, пока Сириус и Селеста тебя не нашли, — махнул папа бренчащей кольцами и браслетами рукой в сторону распахнутых ворот. Он вернулся к своим парадным нарядам, облачившись в алые шелка и рубины, в волосах его сверкали золотые заколки, скрепляющие непослушные волосы в короткую вихрастую косу, с шеи и мочек ушей свешивались синие бриллианты, макушку короновал усыпанный жемчугом и аквамаринами драгоценный убор. Столь грациозный вид мог бы кого угодно одурачить и заставить считать его образцом утонченности, но в следующую секунду папа взревел на весь двор, чтобы сир Гордон не смел укладывать сундук с силками и капканами в одну и ту же повозку с дорогими копьями из восточных городов. Ричард поморщился, ощущая, как звенит оглушительное эхо в ушах — стоило увидеть папу в гневе, и не оставалось сомнений, от кого унаследовали двойняшки свою горластость. Да и приказы на корабле он раздавал с таким видом, что ноги сами несли матросов к канатам и веслам, а еще перегонял отца в росте на несколько сантиметров и мог голыми руками спустить с трапа ящики, от одного вида которых спина протестующе ныла. Оседлав коня, Ричард ринулся за ворота замка, с наслаждением подхватывая разгоряченным на восходящем солнце лицом порывы свежего ветра, пропитанного ароматом влажной зелени. Щеки обдавало холодными каплями утренней росы, легкие подхватывали лесной воздух, раздувающий грудь словно мыльный пузырь, полный сухого стрекота и шума листвы. После возвращения папы всё томящееся в нем чаяние обычно расползалось на нити бесконечных дел и обязательств само собой, превращаясь в неприметный скудный клубок в углу сознания, задачей которого было нарастать по мере приближения нового путешествия, но в этот раз всё казалось иначе. Заточенная в нем энергия не могла найти выхода, не выплеснулась вместе с одним взглядом на родное лицо на фоне бескрайнего моря. Ричард чувствовал, как под кожей зудит пламя иного рода, никак не связанное с тоской по родителю. Он жаждал быть значимым, стремился к признанию и действию, к движению. Казалось, всех вокруг бурным водоворотом закручивает жизнь, а он отсиживается где-то на берегу, покорно дожидаясь своей очереди, которая может так никогда и не наступить. У него не было нареченного, ради которого Ричард мог бы вершить подвиги или хотя бы обуздывать притаившуюся страсть, ему не позволялось ездить с отцом на север, даже на турнирах в соперники ему отваживались вставать далеко немногие. Никому не хотелось становиться причиной, по которой наследный принц вдруг утратит зрение или способность передвигаться самостоятельно. К моменту его прибытия в лагерь там уже собралась целая толпа народа: гости из разных концов королевства, не желающие ехать в набитый замок и решившие обосноваться в парчовых шатрах сразу в лесу, егеря со сворой гончих собак и горделивыми соколами, рыцари, прибывшие ради турнира, музыканты, поэты и фокусники. Дальняя родня, уже с головой окунувшаяся в веселье, порожденное ломящимися от закусок столами, музыкой и льющейся рекой выпивкой. И не очень дальняя. — Нина! — окликнул Ричард, спешиваясь. Кузина прервала разговор со своей знатной собеседницей и устремилась ему навстречу почти бегом, совсем не беспокоясь о сохранности убранных в высокую прическу светлых волос и отреза изумрудного плаща у своих ног. — Вы приехали! — задохнулся от радости Ричард, стискивая сестру в медвежьих объятиях. — Да, выпрашивали все втроем у папы отправиться в столицу, — счастливо рассмеялась она, — он сказал, что поедет лишь потому, что ужасно соскучился по дяде Нилу, — Нина закатила глаза и отпрянула от любвеобильной борзой, намеревающейся запачкать ее кожаные ездовые штаны влажной травой. — А где Кайл? — На рыцарском ристалище, конечно, — Нина махнула в сторону высокого деревянного ограждения, выполненного по подобию тренировочных площадок во дворе замка: охочие прославить свое доброе имя рыцари состязались в стрельбе из лука, владении мечом и меткости копий перед основными сражениями. Он мог бы и сам догадаться, что кузен его, грезящий о титуле рыцаря, окажется именно там. — Отец повел его, — Нина потянула Ричарда за собой в сторону боевой площади, где рыли землю кони и выкрикивали вызовы своим соперникам разгоряченные предвкушением предстоящей схватки юноши. Толпа расступилась перед ними, предоставляя удобное место для наблюдения за тренировочными поединками. Ричард и сам отчаянно желал участвовать в турнире; он знал, что отец позволит, если спросить, но кто осмелится сойтись с ним в борьбе? Разве только маленький черноволосый Кайл, вопящий подбадривающие лозунги с противоположного конца поля, да вот только он уступал Ричарду целых два года и за равного соперника никак не считался. Выскажи он свои тревоги вслух, Нина бы непременно задразнила его за вздорные мысли — ах, наш бедный наследный принц, с которым все носятся, словно курица с яйцом, как тяжело тебе живется! И потому он проглотил обидное замечание, вместо этого разглядывая дядю Кевина, с которым не сталкивался уже год. До той битвы у северных границ их семья навещала двор почти каждый сезон — от поместья до столицы было рукой подать, но после того, как самый прославленный рыцарь, выходящий победителем почти из каждого сражения на турнирах, потерял руку, они виделись крайне редко. Нине и Кайлу порой удавалось уговорить дядю Аарона отправиться в замок хотя бы на пару дней, и тогда отец выделял отряд стражи, должный сопроводить принцессу и принца до королевского двора, погостить у родственников, но их визиты никогда не длились столь же долго, как в детстве. Рассказывали, что у дяди Кевина вместо правой ладони теперь был золотой слиток, выкованный на манер пятерни. Руки его обтягивали перчатки, и Ричард не мог убедиться в правдивости чужих слов, но чужая ладонь действительно казалась неестественно одеревенелой, двигающейся резкими рывками вслед за правым плечом. — Твой папа все еще злится? — осторожно поинтересовался Ричард, когда очередного рыцаря повалили наземь, лишив шипастой булавы. Поле взорвалось пронзительными криками, где-то возмущенными, а где-то ликующими — только так можно было говорить на темы, которые не предназначались для чужих ушей. — Ты же знаешь, какой он, — вздохнула Нина, хмуро впиваясь взглядом в брата короля, подошедшего к мужу и сыну. Ричард знал, что ни в чем не виноват перед ним, но все же не осмеливался приближаться к их семье. Он до сих пор помнил, какой оглушительный шум стоял в тронном зале, когда дядя Аарон разражался отборными ругательствами, услышав новости. Они с Ниной понаблюдали еще за несколькими показательными поединками, позавтракали запеченными яблоками и возились с тщательно выбирающим охотничий лук Кайлом, когда торжественно затрубили в горн. Королевская карета въехала на поле, впереди нее почетный квартет всадников нес флагштоки с гордо развевающимися знаменами правящей династии. Толпа одобрительно загудела и начала стекаться к повозкам и обозам, доверху набитыми едой и питьем, а затем разразилась радостными воплями и аплодисментами, когда двери распахнулись, являя миру королевскую чету. Папа приподнял Мэри в воздух, удерживая под мышками, и позволяя толпе полюбоваться на виновницу торжества, застенчиво прячущую улыбку в меховом воротнике вишневого плаща. Нина и Кайл тут же ринулись навстречу королям, проталкиваясь сквозь высокопоставленных особ, жаждущих урвать хотя бы частичку чужого внимания, а Ричард впился взглядом в повозку, въехавшую на поле следом за придворными — этих гостей они ждали с большим нетерпением каждый год. Добираться до столицы из Златогорья обходилось дорого и долго, лишь поздней весной и в разгар лета семейство Ноксов навещало их вместо своих гонцов и посланников. Король казался с ног до головы облитым в золото — начиная от сверкающих под полуденным солнцем волос и заканчивая искусно вышитой на сапогах тесьмой. И улыбка его слепила не меньше. Его супруг вел себя сдержаннее и одет был скромнее; в отличие от лучезарного сияния дяди Джереми его фигура излучала свет холодный и деликатный, движения отличались вдумчивостью и грацией, пока король своим появлением провоцировал вокруг подобие землетрясения — резкое, шумное и грандиозное. Придворные вывели из кареты черноволосого мальчика, облаченного в янтарный камзол, и вручили его маленькую руку консорту. На лице его застыло выражение банальной скуки, занимали маленького наследника только лай щенят и ржание коней — Ричард до сих помнил, как несвойственно тих и отстранён он был от реальности в их прошлую встречу, уделяя внимание только избранным предметам и людям. Хотя при дворе все отзывались о принце Эдмонде как о мягком и учтивом молодом человеке одиннадцати лет, который любит чтение и наблюдает звезды. Когда чете Ноксов удалось протолкнуться к родителям, на лице отца сразу отразилось облегчение — дядя Ники увлеченно приседал ему на уши, пока трое его отпрысков настойчиво вешались на шею дяде Эрику, переругиваясь с двойняшками, которых бабушка пыталась заставить вести себя прилично — заранее провальная затея. Стоило Ричарду предпринять попытку оказать ей посильную помощь, как и его в одночасье закружил вихрь из непоседливых детей, болтающих без умолку родственников и поздравляющих юную принцессу гостей. Когда они с родителями, наконец, удалились в королевский шатер, ему была необходима новая передышка на свежем воздухе и подальше от толпы. — Дядя Аарон все еще в обиде, — тихо заметил Ричард, пока отец раздавал распоряжения у входа. Двойняшки удрали за ширму, под соседний навес, наверняка преисполненные желанием подраться за право владеть кушеткой, что стояла ближе к заставленному заморскими фруктами столу. Селеста повсюду таскала за собой юную фрейлину Берту, и похоже, в этот раз у Сириуса не было против них никаких шансов. Мэри занимала себя подарками в углу, увлеченно вытряхивая содержимое мешков на пол, пока вокруг сновали слуги, обставляющие временную опочивальню родителей под их вкус. — Да, полагаю, — папа пожал плечами, снимая черный плащ, усыпанный голубыми кристаллами, и отправил его на спинку кресла. — Но он здесь, и это уже важный шаг к примирению. — Думаешь, он когда-то простит отца? — спросил Ричард, никак не способный взять в толк, с какой божьей силой удается папе так легко относится к братской размолвке. Быть может, в письмах к нему дядя Аарон проявлял больше мягкости и ласки. — Не нужно его прощать, — покачал он головой. — Нужно понять, что его вины здесь нет. Кевин сам бросился под меч ради него, и последующее пленение — большое несчастье, но не ошибка твоего отца. Кевин приносил клятву защищать своего короля, а еще он обещал другу стоять рядом, во что бы то ни стало. Плата, которую он отдал за это право, непомерно велика, но он знал о рисках. Как и любой из тех, кто присягает короне. Ричарду всё это было известно. После подавления мятежей на севере воины возвращались с ранами хуже, чем отсутствие руки, с теми, что были несовместимы с жизнью. Дядя Кевин лишился только ее части, но они даже не могли толком узнать, насколько значимой. Он больше не принимал участия в турнирах, о всех его заслугах теперь велась речь исключительно в прошедшем времени. Когда Ричард смотрел на него через поле, где рыцари возили друг друга в грязи, дядя Кевин казался прежним, полным энергии и запала, но разве возможно было сохранить в себе подобное после того, как тебе отрезают путь к делу всей жизни? Ведь о нем теперь говорят лорд Ваймак, а не сир — тот, кто владеет Дэйфордским замком, приближенными деревнями, их скотом, урожаем и состоянием. Лорд считается титулом почетнее, чем рыцарь, однако дядя Кевин вряд ли был согласен с этим суждением. — Но отец, кажется, все равно чувствует себя виноватым, — обеспокоенно поделился Ричард. — Разве бывает иначе? — папа грустно усмехнулся. — Он ведь думает, что может спасти всех на свете. С каким треском должно было разбиваться сердце, когда подобного человека настигала неудача? Ричард не имел возможности наблюдать за этим вживую, до них с папой и детьми, отсиживающихся в безопасном далеком замке, доходили лишь донесения и редкие письма, но, когда отец вернулся, на лице его застыла печать горя почти столь же непоправимого, как во времена утраты ребенка. С тех пор минул уж целый год — рваные края вокруг душевной, подпитываемой виной раны затянулись, потускнели и сдались под натиском новых событий, более счастливых и менее трагических. Но шрам, конечно же, никуда не делся, как никуда не девался он на отцовской шее, пусть и перекрытый бледно-розовой меткой, или на папиной щеке. Дед утверждал, что дядя Кевин находит в жизни другие радости и удовольствия, что отсеченная рука не сломила его дух, а обиды между братьями рано или поздно забудутся, но как жить дальше, смотря на отметины, которые наносишь неосторожными словами и грубыми жестами?

***

В центре поля возвели навес, под которым накрыли пир и расстелили толстенный ковер, где должны были расположиться столы и диваны, способные уместить всех прибывших. У подножия его был сооружен помост, с которого говорили родители, объявляя о начале турнира, должного открыть трехдневную охоту. Вечером их ждали фокусы факиров и музыкальные представления, танцы и раздача королевской милости в виде званий и земель. Но, когда часть гостей разъехалась за добычей, остальные не спешили расходиться по шатрам. День стоял ясный и теплый, а пропитанный запахом влажной земли и жареного мяса воздух располагал к неторопливым удовольствиям вроде набивания живота и праздным гуляниям, которым поддался даже сам Ричард. Самые бойкие из придворных дам скидывали обувь, усаживались на ковер и доставали пяльцы с цветными нитями, но работа не спорилась — куда интереснее было наблюдать, как ловчие выводят из конюшен строптивых жеребцов. Дети, собравшись в кружок, играли в камушки, перебрасываясь веселыми подковырками и звонким смехом, который тут же тонул в общем гуле, или таскались по всему полю с щенятами. В густой траве у края лагеря мальчишки затеяли шумную баталию: вооружившись ивовыми прутьями, они изображали благородных рыцарей и разбойников, с дикими криками нападая из засады. Вожаком ватаги избрали вихрастого Кайла с разбитой коленкой, громче всех командовавшего нашествием на муравьиную кучу, которую объявили вражеской крепостью. Сириуса трогать никто не решался, наверняка опасаясь в очередной раз довести принца до слез, но ему милостиво позволялось раздавать указания с безопасного места за дубовым стволом. Обленившиеся лорды, отправившие на охоту сыновей, велели слугам выкатить тяжелые кресла на пригорок, откуда открывался вид на уходящую вдаль дорогу и холмы. В тени древнего дуба они занудствовали о старых охотах, породистых собаках и о том, что нынешняя молодежь уже далеко не та, что была в их годы. Факиры развязывали огромные пестрые тюки, готовя к вечеру свои таинственные чудеса: раскладывали медные чаши, точильные ножи и длинные гибкие трости. Иногда из-под полога повозки раздавалось угрожающее шипение, отчего лошади начинали с подозрением косить глазами и прядать ушами — видно, заморские гости проверяли, хорошо ли сидят в плетеных корзинах их хвостатые и пернатые артисты. Но большинство народу, ясное дело, собралось у ристалища по примеру Нины и Ричарда. В этот раз шум на площади стоял куда громче — тренировочные схватки остались позади, рыцари сходились в поединках, стоящих им чести и имени. Принцессой любви и красоты всякий раз нарекали Мэри, которая согласилась высидеть только первые несколько часов турнира, а после ее исчезновения под руку с бабушкой, знаками отличия победителей награждал в основном папа. Он наблюдал за сражениями только краем глаза — по левую руку от него сидел дядя Жан, и они большую часть времени вели разговоры о всякой всячине, а затем привлекли к себе и дядю Аарона, порой поглядывающего в сторону отца с выражением смертельной обиды на лице. Ричард знал, по какой причине папа уводит свое внимание от сражений на конях и состязаний в зоркости глаз. Когда-то ему не было равных в метании ножей и стрельбе из лука, он держал меч уверенной, сильной ладонью, но теперь пальцы его одолевал тремор, в моменты тревог мучающий до той степени, что он и вилки в руках удержать не мог. Эбби наводила ему снадобья, ослабляющие дрожь, но они имели кратковременный эффект и не могли избавить его от тряски полностью. Ричард принял участие в шуточном бугурте в заключение первого дня турнира, заработал пару ссадин и отбил копчик, но остался доволен — в общей кутерьме с ним никто не церемонился, и ему доставалось так же, как остальным участникам. К вечеру в лагерь начали стекаться охотники, волокущие туши кабанов, оленей и кроликов, притороченные к седлам. На столы вываливали связки с битой дичью, за конями вялой рысцой возвращались свесившие языки собаки — больше всего добычи оказалось в руках дяди Эрика, заядлого охотника и искусного стрелка. По периметру поля пажи зажигали смоляные факелы, воткнутые в податливую землю, и разводили костры; огонь выхватывал из сгущающихся сумерек лица и фигуры гостей, крыши повозок и пестрые пологи шатров. Сухие дрова весело трещали, взметая в черное небо россыпи золотых искр, готовящихся соперничать с первыми робкими звездами. Люди начали толпиться вокруг фокусников. Облаченные в чудаковатые наряды, трюкачи сыпали монетами из воздуха, укачивали на своих плечах змей и извергали из горла целое облако огня, освещавшего в равной степени испуганные и восторженные лица. Один из них накрыл пустой ящик шелковой тканью, расшитой волнистыми узорами, а когда сдернул ее — внутри оказались поразительной красоты куклы, которые торжественно преподнесли имениннице. Мэри радостно потянулась к ним руками, пока фокусник объявлял, что подарки прибыли к ней из-за далекого моря, из замка, который сиял пуще кристаллов при лунном свете. — От твоего дяди Стюарта, — прошептал папа ей на ухо, покачивая на руках. Шуты и акробаты заняли место делателей огня, а затем один из артистов попросил добровольца для своего представления. Под шумные аплодисменты папа передал Мэри отцу и вызвался спрятаться за бархатной ширмой, которую удерживали разодетые в восточные наряды девушки. Фокусник произнес речь на чужом языке, нагнав в голос пугающего таинства, хлопнул в ладоши и сдернул ткань, под которой никого не оказалось. Толпа пораженно ахнула. Ричард ощутил, как нутро его смерзается, как деревенеют кончики пальцев и обдает ледяным ужасом стиснутую до болезненных судорог ребрами грудь. — Пап? — сипло позвал Ричард. — Куда он делся? — обернулся он к Нине. Кузина весело улыбалась, хлопая в ладоши и смотря на Ричарда с легким замешательством, словно он не мог осмыслить нечто до смешного простое и очевидное. — Это фокус, мой принц! — с учтивой улыбкой обратился к нему трюкач. — Король исчез, и теперь ваша задача — отыскать его! Я буду давать вам подсказки и… Искать. Как будто они не заняты полжизни этими самыми поисками. Как будто не нащупывают призрачное присутствие папы в выветривающемся запахе одеял и подушек, пятнах лунного света, заливающего пол опочивальни холодным сиянием, в его любимых книгах и блюдах, в сапфировых украшениях и знаменах морского дома, в отражении напротив зеркала. Они только получили его обратно, и что же теперь? В какой дыре он оказался на этот раз по воле безродного проходимца? Напор решимости, мучающий Ричарда своим неумолимым ростом на протяжении долгих лун, прорвался сквозь хилое ограждение здравомыслия. Прежде, чем Ричард понял, что делает, в руках его оказался меч. Гости испуганно ахнули, отскакивая от него в разные стороны. — Немедленно верни его обратно! — приказал он, слыша через ком густой ваты в ушах, как голос его трескается, словно полыхающее дерево. — Сейчас же! — Ричард, опусти меч, — спокойно позвал отец, укладывая тяжелую ладонь на его плечо. Фокусник с беспомощным изумление вылупился на короля, боясь неосторожно сдвинуться и напороться на скрупулёзно наточенное лезвие. — Он забрал папу! — выпалил Ричард, сбрасывая с себя чужую ладонь. Уж отец должен был понять его как никто другой. — Это лишь игра, — успокаивающе окликнула его Нина, но слова ее добирались до сознания с опозданием, теряясь между обжигающими вспышками гнева и лихорадочно прошибающем дрожью страхом. — Где он?! — продолжал допытываться Ричард, будто заведенный. — Мой принц, я не… — растерянно промямлил незнакомец высоко прыгающим голосом. Ричарду казалось, что густая тьма стала осязаемой — она давила на плечи, обволакивала лицо липкой, холодной паутиной, проникала колючими шипами в горло при каждом вздохе. Но пока перед глазами скакали алые пятна, колотящие болезненными ударами по вискам, со стороны ветвистого леса послышался шум. — Я здесь, милый, — папин голос прорезался сквозь глухой звон в ушах, разрывая пелену наваждения. — Со мной всё в порядке, — он в несколько резвых шагов оказался рядом с ними и перехватил Ричарда за запястье руки, удерживающей меч. — Это просто трюк, — папа потянул его в сторону, подальше от любопытных зевак, испуганных его выходкой. — Я был вон за то-ой ширмой, — он махнул ладонью в сторону рощи; среди высоких тонких силуэтов молодых деревьев различались очертания длинного узкого ящика. Ричард ощутил, как лицо заливает обжигающей краской. Разумеется, это была всего лишь иллюзия. Он знал, что на востоке ловкачи могут и не такое проделывать, но одно дело — видеть, как исчезает случайный житель замка, и совсем другое — его близкий. — Ричи, ты глупый! — разразилась звонким смехом Селеста, заставляя его ощутить себя еще большим болваном. Мэри в утешительном жесте потянулась к его волосам рукой — как Ричард сам обычно делал, когда она печалилась. На папу он и взгляда поднять не мог. Боги, он испортил всем праздник. И из-за чего? Из-за того, что уязвленное опекой родителей самолюбие не давало ему спокойной жизни, а еще он как маленький скучал по папе. Быть может, ему стоило тогда разразиться слезами вместе с Сириусом и Селестой, ведь по всему выходило, что он ничуть не старше их. — Куда ты собрался? — позвал отец, когда он резко устремился в сторону леса, оставляя семью позади. — Ричард. — Не нужно, пусть идет, — донес до него ветер папин голос. — Там темно, черт ногу сломит. — Ричи сбежал, потому что злится из-за того, что у него до сих пор нет невесты! — громким шепотом заверил Сириус. О, какая сокровенная тайна. А ведь Ричард тоже мог многое рассказать родителям об этих двоих: как они то не могут поделить бедного Кацуро, то перебрасывают его друг другу, словно раскаленный на углях камень, как Селеста повсюду таскает за собой Берту и про них странно шепчутся по углам; виновниками скольких неприятностей они на самом деле являлись — за многие двойняшки так и не понесли наказание, ведь Ричард сам приносил извинения за них перед лордом Стоуном, отдавал портнихе на зашив дорогие наряды леди Маккензи, прятал под собственной постелью осколки разбитых статуэток и заморского хрусталя, заверял учителей, что его брат и сестра всерьез больны. Если бы только всё было так просто. Если бы можно было угомонить беснующуюся в нем силу с помощью обличения чужих ошибок или простого заверения о том, что ему скоро найдут пару — родители ведь только этим и занимались. Обещали ему, что для всего придет подходящее время, наступит нужный момент, и он ощутит на языке вкус сладкого триумфа — в руках его окажется весь мир. Раньше Ричард был не прочь ждать, раньше ожидание казалось милосердием, позволявшим ему в свое безграничное удовольствие растрачивать внимание на сущие глупости. Он знал, что родители не подведут, но что насчет него самого? Что должно было вырасти из него? Они бросали такую длинную, внушительную тень. Прятаться в ее безопасном мраке, греться исходящим от них светом было всем, чего мог пожелать любой на его месте. Но Ричард становился слишком большим для спасительного сумрака, края его силуэта выходили за границы, тени изламывая изящные черты. Он боле не помещался в ее пределах. Ветки ломались под его ногами с сухим треском, влажная трава хлюпала, смоченная мелкой вечерней моросью, которая заставила придворных кутаться в теплые плащи и меховые накидки. Сир Гордон обучал Ричарда искусству охоты, он мог бы ступать бесшумно и незаметно, но за спиной слышался вторящий ему звук шагов. Ричард не желал оборачиваться на шум, как не желал заставлять его виновника тревожиться, если он вдруг пропадет из виду — пришлось терпеть и делать вид, что его не выводит из себя этот присмотр. Однако они ушли далеко вглубь, где всё вокруг, включая могучие стволы деревьев и развесистые заросли кустарников, сливалось в одно непроглядное темное пятно. — Разве у Вашего Величества нет дел поважнее? Шаги за его спиной замедлились, но явно не от неожиданности. В их мире попросту не существовало силы, способной заставить его отца в растерянности замереть истуканом посреди леса. Скорее уж он уловил в голосе Ричарда нахальный яд. — Осторожнее, мальчик, я и твой король тоже. Эта фраза могла бы сработать лет в десять, когда у него сердце замирало в благоговении при одном взгляде на правителя. — И мой отец. — Не слышу радости в голосе. Ричард разъяренно обернулся. — Я сейчас из штанов выпрыгну от счастья. — Что на тебя нашло? — на лице отца отразилось искреннее недоумение, а Ричард еще смел думать, что он будет единственным, кто поймет его. При дворе без конца судачили о том, как в юности он не мог уместиться в собственной коже. — Мы не видели папу три недели, а ты позволяешь этому старому жулику прятать его в какой-то коробке? — гаркнул Ричард, тут же стыдливо прячась в тени — как только он высказал своё возмущение вслух, вся абсурдность ситуации вновь накатила на него унизительной волной. — Папа не беспомощен, — с расстановкой произнес отец, словно говоря с ребенком или неразумным животным. — И он не может испариться на ровном месте. — Ты всё сделал для того, чтобы я думал иначе, — огрызнулся Ричард и устремился глубже в лес. Он знал, что был несправедлив. Его родители не спотыкались о распределение ролей, не отбирали друг у друга суверенитет, но он все еще был слишком зол, чтобы оставить попытки оказаться правым. — Мы должны заботиться о тех, кого любим, — невозмутимо донеслось ему вслед. Это хладнокровие просто выводило из себя. Даже в глупом споре, за который Ричард заслуживал подзатыльник, его отец умудрялся говорить терпеливо и выдержанно. — О семье и близких. Независимо от их природы, положения и умения постоять за себя. Ты знаешь — если Сириус и Селеста попадут в одну и ту же передрягу, помощь понадобится лишь одному из них. Но ты ведь не бросишь ее разбираться с несчастьем в одиночку? — Ричард чудом задушил рвущийся из горла истеричный смешок на полпути — разумеется, это вокруг Сириуса придется скакать, рвя на себе волосы, пока их сестра сравняет базальтовые горы с землей ради того, что пожелает. — Существует разница между опекой и паранойей. Ричард зажмурился, застыв посреди узкой звериной тропы. Какое унижение — выслушивать очевидные наставления, вынуждать отца в тысячный раз говорить об одном и том же, и зачем — чтобы у Ричарда в груди ослаб тесный ком, сводящий нутро чудовищной судорогой. — Ну да, мне стало страшно, и что теперь? — сипло пробормотал он. — Ты сам вечно трясешься над папой, как будто боишься, что он просто возьмет и исчезнет по щелчку пальцев, — обвинительно бросил он через плечо. — Я знаю, что этого не произойдёт. — Да уж, наверное. Раз ему так легко удавалось вверять в руки консорта права на свою жизнь. — Но в нашем прошлом случалось много… пугающего, раз уж ты хочешь говорить о страхе. Однажды ты поймешь, что подобное с тобой делает. Что вытаскивает наружу. Ричард обернулся, ощущая непреодолимую потребность увидеть родное лицо, способное разбавить удушливый поток темноты и мокрого холода. Всегда так было — стоило посмотреть на отца, услышать спокойный голос, увидеть пропитавшую черты его образа безмятежность, смутное давление внутри ослабевало. Он не желал больше выводить родителя из себя — противостояние кому-то столь незыблемому, кому-то столь любимому, тянуло из него все соки, — но кто-то должен был ему честные ответы. — Однажды, — горько повторил Ричард. — Вы даже не хотите отыскать мне пару. Зачем защищать меня от всего на свете, черт подери? — беспомощно вырвалось с задушенным вздохом. — Разве я не доказал, что заслуживаю кого-то достойного? Из-за вашего дотошного попечения я боюсь даже безобидной игры, — проталкивая обидный ком вниз по горлу, признался он. — Но я не желаю выслушивать обвинения от тебя. Ты сам мне сказал — короли боятся больше остальных. Своей тени. Ты, может, для этого меня готовишь? Вечно бояться и прятаться за твоей спиной? Холодный лунный свет серебрил пряди примятых короной волос, белые всполохи выхватывали из пучины тьмы строгие линии: глаза, провалившиеся в дымку мрака, очертания скул и подбородка, прямой нос. Отец был облачён во всё черное, но драгоценные камни и серебряные нити сияли на его обтянутой бархатным камзолом груди, самонадеянно вступая в схватку с тенью и выходя из нее безоговорочными победителями, а края тяжелого алого плаща намокли и потемнели, делая его фигуру крупнее, значительнее по примеру сверкающего начищенным золотом слитка в волосах. Нужно было отцу отправить в лес кого-то вместо себя. Несложно махнуть королевскому гвардейцу рукой и приказать следовать за Ричардом по пятам, пока он не перебесится. И несложно приказать служанке выметаться из комнаты, на которой кровью истекает твой муж, чтобы она увела ребенка подальше. И несложно приказать своему наследнику больше не толковать об одном и том же, не задавать одинаковые вопросы, на которые последуют одинаковые ответы. — Ты закончил? Зачем же тогда отец так всё усложнял? Зачем так высоко задирал планку? Как Ричард должен был достать до него? Не провалиться на одной из ступеней по пути до пьедестала? — Нет. Даже не близко, но Ричард не мог найти в себе сил выудить наружу что-то еще. — Суть не в том, чтобы не бояться, — произнес отец, когда понял, что кроме пресловутого отказа Ричарду больше нечего сказать. — Суть в том, чтобы бояться и продолжать идти вперед вместе со своим страхом. Тебе придется жить, боясь, Ричард. У тебя большая семья. И непростая, — с этим бы только дурак поспорил. Мало им волнений на окраинах и пересудов при дворе, собственная родня не даст покоя. Но Ричард бы ни за что ее не променял на иную. — И уж прости, что твои родители привили тебе любовь такую сильную, что она идет рука об руку со страхом потерять важную ее часть. Это сработало лучше, чем напоминание титула от человека, который в детстве подбрасывал его в воздух под оглушительно восторженный визг. Но укола стыда было недостаточно, чтобы Ричард поджал хвост. — Ты говоришь всё это, но не позволяешь мне ужиться с ним, — голос его звучал почти отчаянно. — Со страхом. Я постоянно заперт в нем. Я чувствую, будто… — прикрыв глаза, Ричард высказался громко и четко, чтобы в первую очередь услышать себя самому, ведь раньше он осмеливался произносить эти слова лишь в мыслях, — будто я бесполезен. Бессилен. Я хочу что-то делать, хочу кем-то быть, я хочу двигаться. Всё это… — он сморщился, вздрагивая на холодном ветру, — бездействие и наблюдение со стороны, они меня просто душат. Отец несколько мгновений пытался что-то выловить в его лице, выглядя до странного тронутым. Может, впервые видел в Ричарде кого-то старше мальчишки, с которым они возводили высокие башни из деревянных кубиков на скорость. — Ты совсем как он, — тихо, словно сам не замечая, проронил отец в пустоту. — Хорошо, что ты предлагаешь? — поднял он на Ричарда решительный взгляд. — Мы можем объявить о твоих намерениях насчет помолвки, можем разослать письма во все уголки королевства и даже дальше. Поедешь в Эмберхолл и будешь выбирать из тех, кто понравится, или… Ричард уже знал, что ему нужно не это. Не смотрины и не страстно добивающиеся его расположения придворные. — Возьми меня на север. О, так существовало всё же что-то, способное повергнуть отца в неподдельный шок. — Что? — Я хочу этого больше, чем свадьбы, — запальчиво принялся убеждать Ричард. — Хочу… быть тебе полезным. Учиться у тебя. — Ты присутствуешь на советах. — Это лишь слова. Бессмыслица, — смело припечатал он. — Я знаю, что ты и сам так думаешь. — Не всегда, — тут же возразил отец. — Но часто. Я уже достаточно услышал, — умоляюще протянул Ричард. — Я прочитал всё, что должен к своему возрасту, и даже больше. Дед говорит, что я умелый мечник. Даже лучше, чем был ты. Я уверенно держусь в седле и… — И ничего из этого не подготовит тебя к настоящему бою, — грубо отрезал отец. — Там всё будет иначе. — Я не узнаю, пока ты не возьмешь меня с собой. Наблюдая за тенью, накрывшей чужое лицо, Ричард всерьез полагал, что потерпел поражение. При следующей фразе отец уже не станет с ним церемониться. Но в чертах его мелькнуло что-то мягкое, в глазах отразился теплый свет — наверняка точь-в-точь, как у Ричарда, ведь взгляд они делили на двоих, как и упрямство. — Дай мне время, ладно? — шумно выдохнул отец в ночной воздух. — Мне тоже иногда надо ужиться со своим страхом. О большем Ричард и не мечтал. — Спасибо, — прошептал он, ощущая, как вспыхивает в груди хрупкое пламя надежды. Всё же отец умел понимать его как никто другой.

***

Когда они вернулись в лагерь, гости даже не думали закругляться. Ему навстречу тут же понеслись Нина и Кайл, а двойняшки, размахивающие самодельными рогатками, бросили попытки подстрелить в затылок растолстевшего лорда с юга и кинулись ему на шею, едва не сбивая с ног. Бабушка с мягкой улыбкой открыла ему местонахождения остальной части семьи. — Пап? В королевском шатре от яркого света, не идущего ни в какое сравнение с полумраком лагеря, слезились глаза. — Мы здесь. Ричард прошел вглубь основной комнаты, привыкая к полыхающим свечам и теплу очага, ласкающего чуткими касаниями по обветренным щекам. Папа лежал на постели, скинув ботинки, плащ и камзол, оставшись в легкой тунике и брюках. Перед глазами он удерживал письмо, затылком упирался в гору подушек, на покрывале вокруг него были разбросаны драгоценные камни и серебряные цепи, которые по утрам самолично выбирал и надевал на него отец. — Прости меня, — сконфуженно выдавил Ричард. — Я просто увидел, что ты исчез, и мне вдруг стало… — Ничего, я всё понимаю, родной, — папа небрежно откинул письмо и зевнул, и его мирная усталость отозвалась в Ричарде глотком свежего воздуха, ослабляющего тиски вины. — Ты ни в чем не виноват. Мне не следовало бросать вас так надолго, — задумчиво произнес он, вглядываясь в проем меж пологами, ведущий в соседнюю комнату: Мэри сидела на коленях у лежанки для щенят, серьезно кивая головой на слова принца Эдмонда. — Двойняшки до сих пор словно не в себе. И честно говоря, каждая новая разлука ощущается куда хуже предыдущей. Возможно, твой дядя Стюарт прав, — нахмурился папа. — Столь долгие путешествия следует предоставить будущему лорду Залива. От изумления Ричард даже не заметил, как простоял с открытым ртом добрые пару минут. — Я не думаю, что Сириус горит желанием занять твое место, — сбивчиво нашелся он с ответом. — Уверен, наши соратники подождут еще лет десять, — папа вперился рассеянным взглядом в усыпанный звездными вышивками полог шатра. — Быть может, к тому времени мы, наконец, разберемся, как нам быть с твоим братом и сестрой. Не могу отделаться от мысли, что мы всё перепутали при их рождении, — он неуверенно пожевал губу, бесцельно водя ладонью по кромке мохнатого пледа. — Не представляю Селесту королевой Гнезда. А Сириуса выворачивает при одном упоминании кораблей. — Им всего десять, — успокаивающе заметил Ричард. — Разве много понимаешь в таком возрасте? — Я думал, что понимаю всё, — папа подтянулся наверх и сморщил нос, словно ребенок, которому жутко не хотелось есть овощи перед десертом. — И меня здорово раздражало, что остальные не разделяют моего мнения. Ричард был наслышан. Но мысль о том, что папе придется прекратить плавания, не радовала его так, как можно было прежде надеяться. Если только причиной его решения была не вина перед детьми и мужем. Ричард задумался, сколько лет бы понадобилось ему самому, чтобы устать от бесконечных путешествий и захотеть посвятить жизнь чему-то более умиротворённому. Сколько тоски по близким потребовалось бы уместить в своем сердце, чтобы она пересилила неистовствующую потребность вечного движения? Сколько одиноких ночей и полных штормового ветра дней хватило бы, чтобы понять, что ему отчаянно мало времени с родными людьми? — Эй, не куксись так, я не собираюсь мучить вас без перерыва, — усмехнулся папа, заметив выражение его лица. Он всегда замечал, даже если Ричард пытался упражняться в искусстве равнодушия, которым отец овладел в совершенстве. — Мои поездки станут короче, только и всего, — пожал папа плечами. Что Ричард мог возразить? Его родители уж явно побольше него понимали, чего хотят. Они присоединились к беседе за соседним занавесом. Ричарду было немного не по себе, пока он молчаливо восседал на ковре подле сестры и слушал закрученные речи принца Эдмонда: всегда неловко признавать, что одиннадцатилетка знает о — даже подумать стыдно, — собаках куда больше тебя. Но Мэри его монотонная манера вещать о редких породах, их особенностях и феномене разведения пришлась по душе. В их семье мало кто с такой же страстью интересовался животным миром, чего нельзя было сказать о народе Златогорья — королевство славилось лучшими охотничьими соколами, собаками и жеребцами на материке. — Вы еще здесь? — в шатер заглянул отец, возмущенный их бездельем. — Мы уже должны произнести заключительную речь и отметить лордов, выигравших турниры, почестями. К тому же кто-то из придворных дам умудрился приволочь в лагерь лося, весящего не меньше тонны. А еще благодарности за подарки и… — Любовь моя, почему бы тебе не взять Ричарда вместо меня? — перебил его папа, состроив такое чересчур очаровательное выражение лица, что у Ричарда скулы свело от желания поморщиться. И конечно, использовать обращение «любовь моя» было бесчестным запрещенным приемом, даже хуже «моего короля». — Я не думаю, что Мэри будет интересно выслушивать эти занудные разглагольствования, и мы лучше подойдем к первому залпу. — Ты бросаешь меня разбираться с двором одного? — растерянно нахмурился отец, пока шея его поддавалась атаке хаотичных алых всполохов. — О, ведь это такая мука — купаться в обожании придворных и гостей, — фыркнул папа в ответ. — Давай, Ричард, иди помоги отцу. — Все соскучились по тебе, — неуверенно протянул он, однако послушно направляясь к выходу. — И они увидят меня во время огненного представления, а еще за завтраком, — легко отмахнулись от его довода. — Давайте же поскорее со всем этим закончим и отправим именинницу спать. — Они будут гулять всю ночь, как ты планируешь уснуть в таком шуме? — недоумевал отец. — Я разве что-то сказал о собственном сне? Ричард стремительно отдернул балдахин и оказался в шумном царстве неустанного веселья. Отец, явно силясь согнать с лица краску, повел его за собой к помосту, с которого родители и приближенные короны смотрели за турниром. Каждый из отличившихся лордов и рыцарей имел свои виды на такой-то замок, такую-то деревню, земельный надел, на речку, на лес, на знатную невесту или прославившегося жениха. К счастью, плоды были обильны, а после того, что провернули почти двадцать лет назад со своим браком его родители, желающих ринуться под венец тоже хватало — все нынче грезили о волшебной сказке, которая кончалась горами богатств, замком у моря и беззаветной любовью, прошедшей огонь и воду. В конце королевского слова под громогласные аплодисменты и одобрительные улюлюканья золотых дел мастера преподнесли младшей дочери короля крохотную корону, которую папа водрузил Мэри на голову, когда соизволил почтить их своим присутствием. Вскоре в небе раздался первый залп, заставивший придворных устремить изумленные взгляды наверх — папа и его моряки только недавно начали привозить в королевство потешные огни. Рассыпающиеся радужными искрами звезды взлетали выше сосен и облаков, разрываясь на чернильном полотне мириадами сверкающих брызг. Ричард немного завидовал им — вся стенающая их сила вырывалась наружу под восторженные аханья и радостные крики, мешающиеся с нестройными поздравлениями и пьяными песнями, раскрашивая небо пятнистыми всполохами. Но их блеск длился всего мгновенье, один короткий упоительный миг. Ричард же знал, что его собственное мерцание будет длительнее и ярче, оставит след не только на небесном полотне, но коснется горизонта и охватит собой всё, что попадает в поле зрения человека. Другого выбора у него не было, ведь вокруг с непостижимой скоростью кружили звезды его близких — всё, чего желал Ричард, это следовать за ними.