Грядущих лет прекрасный урожай

She has the lips red as cherry wine, A poisonous kiss, she's part of the swine. My salvation won't be sacrificed.

Хуже всего было после. После обольстительных улыбок, провокационных касаний, очевидного кокетства, что для Аарона становились просто еще одним способом разбавить тягомотину, которой порой оборачивалась жизнь при дворе, сосредоточенная в большинстве своем вокруг его брата. Кевину эти знаки внимания больше напоминали лихорадочную дымку сладостного наваждения, настигнувшего его однажды по вине забитых сомнительным порошком легких. Он как-то рассыпался в конуре отдаленной башни, где Аарон любил ковыряться в едких смесях и пахучих снадобьях. Кевин тогда только вернулся со стороны кухонного крыла, вооружившись коллекцией острых приправ, вывешенных над жаркими печами. Аарон распахнул перед ним хлипкую дверь, из-под которой тонкими струйками валил дым, и затащил в своё логово, немедленно требуя предоставить ему улов. — Если раствор перекипит, им можно будет убивать, а не лечить! — бранился принц, бесцеремонно суя руки в набедренную сумку, которую Кевин добросовестно волок с нижних этажей по его приказу. — Сейчас-сейчас, Ваше Высочество. В нос резко угодили отдающие пряностью пылинки, а уже через несколько мгновений Кевин ощутил, как его руки, путающиеся с чужими ладонями у пояса, двигаются со странной медлительностью. А затем и вовсе с трудом подчиняются. Качнув головой, он звонко чихнул. Аарон прекратил наглое опустошение его тайника и вскинул в тревоге распахнутые глаза. Несмотря на тусклый свет и повязку, скрывающую нос и губы, Кевин разглядел в чужом взгляде блики, так отчаянно похожие на солнечных зайчиков, прыгающих по стенам замка в золотой полдень. Тёмная, окутанная паром комната показалась наслоением неестественно ярких пятен. Силуэт Аарона, отдающий янтарным сиянием, с которым могла посоперничать только вспышка молнии за окном, походил на смазанное облако тумана. — О боги, — неясным эхом донеслось до Кевина. Ему вдруг показалось, что всё вокруг двоится и плывет, а ноги вот-вот подкосятся. Он вскинул руку, чтобы уцепиться за единственную возможную точку опоры перед собой — Аарона, — но тот, как и в детских салках, был проворнее и шустрее. Потому что Кевин позволял ему всё на свете, включая попытки обдурить себя. Спасительное тепло ускользнуло из-под его рук еще до того, как он успел к нему прикоснуться. Кевин с отстраненным спокойствием ждал, когда рухнет на жесткий пол, но время вокруг растягивалось и расщеплялось, а падение походило на маленькую вечность. Когда зрение вновь обрело ясность, Кевин сидел на низком деревянном табурете лицом к окну. Холодные брызги дождя попадали на его щеки и лоб, стекали по носу и кололи ледяными иглами шею. Грудь затопило тяжелым разочарованием — чары, окутавшие его, дарили телу приятную легкость и слабость, которая совсем не казалась беспомощной. Подобное ощущение Кевин испытывал только несколько раз за всю жизнь: когда море успокаивалось и получалось войти в него по самую шею, повисая невесомым пером среди волн. Вернувшаяся в него сила прижимала к земле и дарила обстановке вокруг пугающую четкость, резко очерчивала реальность острыми углами. В последнее время Кевин был с ней не в ладах. Ему пришлось в упор смотреть на Аарона, чтобы дать разбегающимся мыслям спасительный ориентир. — Раствор, — прохрипел Кевин, пока нижнюю часть его лица накрывали влажной тканью. — Перекипит. Аарон ласково скользнул пальцами за его уши, коснулся руками затылка, примял темные волосы узлом, когда завязал концы повязки. — Ничего, — тихо ответил он, поглаживая Кевина по вискам, пуская по позвоночнику восхитительные мурашки, размягчая сердце, — сделаю новый. Кевин глупо кивнул и доверчиво подставил голову под чужие касания. С тех пор его накрывало упоительной мглой такое несметное количество раз, что он бы устыдился считать. Она окутывала Кевина по рукам и ногам, когда Аарон подхватывал его под локоть, прохаживаясь среди знатных гостей на балу; она пленила стальными тисками, стоило Аарону поймать Кевина в библиотеке, подкрадываясь со спины и накрывая холодными узкими ладонями его глаза; она пускала под ребра отраву, парализующую тело сладкой истомой, если Аарон устраивался затылком на его груди, пока они читали, лежа на балконной софе. Он связывал это с запахом — знакомый с детства аромат ассоциировался у него с безопасностью и теплом, с принятием и лаской. Кевин не ждал подвоха, когда его окутывало им, не умел обороняться против врага столь родного. Да и стоило ли защищаться, если Аарон всего лишь избрал его объектом своих потех? Принца не в чем было уличить — привыкший к тому, что большинство его прихотей безоговорочно находят отклик в сердцах подданных, он не ведал, что творит с Кевином, затевая свои жестокие проделки. Он поступал, как было положено его титулу и природе — королевских особ не подпускали к незнакомцам, пусть даже те были хороши собой, но интерес, пробуждающийся с возрастом, от этого никуда не девался, и вполне естественно было направлять его на всегда удобно шатающегося под рукой рыцаря. Но какое оправдание было у Кевина? Он мог сколько угодно воображать, что дружба с принцами и благоволение двора приблизили его к тому, что от рождения получают знатные детишки, но и дураку было понятно — это лишь фарс. Да и не желал Кевин врожденных привилегий, он грезил о титуле, который дастся ему трудом, кровью и потом, но будет стоить в сто раз больше, потому что выкуется его собственными руками. Что же теперь? Он всё чаще ловил себя на мысли о том, что жизнь обошлась с ним ужасно несправедливо. Чем он мог так разгневать судьбу, чтобы ему под нос всучили то, что при одном взгляде сначала дарило благодатное тепло, а теперь превратилось в опаляющий похотью жар, но в руки его угодить не могло ни так, ни эдак. Принц принадлежал двору и королевству, а когда-то станет принадлежать другому человеку, благородному и влиятельному, ему под стать; человеку, которым Кевин не сможет оказаться, даже если замучает себя на тренировочном поле до кровавого следа. Это и так нынче постоянно случалось — кипящая в нем энергия жаждала выхода, которого не могла получить в общении с Аароном. Приходилось выплескивать ее жалкими заменами, дарующими изнеможение, но никак не покой. Кевин был клятвопреступником, вот и всё. Вот его оправдание — он глуп и слаб. Он позволял надежде пускать в сердце корни, а потом, когда ясность рассудка возвращалась, вырывал их из собственных мышц и костей вместе с кровавым месивом, заставляя внутренности перекручиваться жалящей змеей. Куда ему в рыцари, он даже преданным короне не мог считать себя, пока безобидные заигрывания Аарона воспринимал с жадностью, которая попросту не имела права на существование. Он даже не мог набраться смелости признаться в этом, не мог попросить принца прекратить, объяснить, как мучительны для него эти игры. Кевин опять боялся, снова становился тем беспомощным трусом, растерянным ребенком. Он почти перестал появляться в храме у Багрового холма — ему постоянно мерещилось, что каждый присутствующий внутри человек и даже подрагивающее пламя сотен свечей знает о том, что делает Кевин и о чем он думает. Знает, какие сны его пытают, как он поддается им, когда распахивает глаза, как скользит ладонью под шнуровку брюк, потому что иначе его просто раздробит на части от напряжения. Знает, как он нарушает обещание, которое еще даже не успел дать — он не может сулить Аарону ни защиты, ни преданности, пока уподобляется желаниям столь низменным, пока пятнает их связь плотским влечением. Отец не спрашивал Кевина, почему он перестал ходить в храм, почему больше не находит утешения в том, чтобы зажигать пламя за покой матери, как он сам. Но Кевин бы хотел, чтобы он спросил. Чтобы хоть кто-то схватил его за плечи, накричал, двинул по лбу, обозвав вероломцем. Боги, клятвы, верность — Кевин молил об исполнении своей заветной мечты с тех самых пор, как обрел способность думать, и что в итоге? За свое упорство он был награжден испытанием, которое бы ни один живущий не одолел, не говоря уже о мальчишке пятнадцати лет. Кевина не иначе как прокляли. Долгое время он думал, что хуже трезвости, приходящей с уходом Аарона, ничего быть не может. Хуже лишения его голоса, который часто бывает сварливым, хуже потери его запаха, остаточный шлейф которого кажется лишь жалким суррогатом тепла, хуже утраты ощущения собственного всемогущества, настигающего Кевина, когда нечто столь ценное позволяет ему себя касаться, на себя смотреть, вообразить ничего невозможно. Но затем другие тоже начали замечать. Что лицо юного принца утратило детскую припухлость, обретая изящные благородные черты, что тело его умеет двигаться с легкой плавностью, напоминающей тягучую патоку, что его забавные речи превращаются в остроумные, меткие высказывания. Теперь его нарекали принцем любви и красоты не шутки ради, это было заявление вполне серьезное — сражающиеся на ристалище рыцари надеялись на его благосклонность и венок. На банкетах он получал столько приглашений на танцы, что отказывался от всех разом, чтобы не объясняться с теми, кому не хватит места и времени. В замок начинали приходить письма с предложениями о помолвке. Кевин с трудом удерживал свой лоб от столкновения со столешницей всякий раз, когда Бетси с радостной улыбкой ломала очередную печать великого дома. На удивление, единственным, кто оставался на его стороне, был Аарон. Идея брака казалась ему омерзительной. — О, они думают, что если Эндрю покорным бараном потопает замуж, то я тоже должен, — неистовствовал принц, яростно разрывая на куски конверт, — вот только у Эндрю есть бонус в виде короны, баснословного состояния и самого потрясающего мальчишки в мужьях, а у меня?! — взревел Аарон, отправляя бумагу в огонь. — Меня отошлют в какую-то глушь, лишат меня всех, кого я знаю и люблю, а потом заставят… — он смял последний клочок с такой силой, что костяшки побелели. Кевин больше не мог выносить это. — Ничего подобного не произойдет, — заявил он со всей уверенностью, на какую был способен. Аарон швырнул шарик в огонь и обхватил себя за обтянутые алым батистом локти, поворачиваясь к нему полубоком, словно боялся, что взгляд в упор выдаст его страх, который и так висел в воздухе густым кислым облаком. Кевин поднялся с кресла, где провел последние пятнадцать минут, слушая стенания разгневанного принца после разговора с терпеливой матушкой. Кевин знал, что она обычно говорит: найдется кто-то достойный, кто-то заслуживающий внимания, кто-то, кто тебе понравится, просто приглядись. Кевин без продыху молился, чтобы этого не произошло. — Ты этого не знаешь, — просипел Аарон, позволяя ему возвыситься над собой и мягко разжать пальцы, впивающиеся в светлую кожу под сетчатой тканью до вмятин-полумесяцев. Камин, напротив которого они обнаружили себя, треснул и с шипением выплюнул в воздух догорающий пепел, заставляя Аарона вздрогнуть и прильнуть ближе. — Я ни в чем не был уверен больше, — заверил Кевин, сжимая лихорадочно подрагивающие от бессилия и злости руки в своих. Когда он говорил, его дыхание трепало волоски на лбу Аарона. — Все ищут выгоды в твоем положение, это правда. Но Бетси слишком любит тебя, чтобы обойтись с тобой столь жестоко, чтобы отдать тебя чужому человеку без твоего согласия, — принялся объяснять Кевин то, о чем сам не раз задумывался в попытках унять снедающую тревогу. Аарон упорно пялился на его грудь, словно пытался показать, что не верит ни единому его слову и Кевину следует продолжать сыпать доказательствами. — И Эндрю ни за что не позволит отправить тебя далеко отсюда, не станет разлучать вас. Он ведь знает, каково это. — До его коронации три года, — нашелся с новым поводом для уныния Аарон. В этот раз он хотя бы поднял взгляд, блеснувший злой грустью. — Меня успеют десять раз продать, и подороже. — Ну, тогда я сам не позволю им, — со вздохом произнес Кевин то, что так старательно силился задвинуть более весомыми доводами. В тишине чужих покоев его голос мог показаться уставшим от необходимости без конца искать в себе силы и терпение, чтобы сладить с чужими недовольствами, но на деле Кевин утомил сам себя. Сколько же можно саботировать свое положение, сколько можно подрываться на каждый печальный вздох принца. — Ты знаешь, что не позволю. — И что ты сделаешь? — с напускным сомнением протянул Аарон. Новый толчок, новая подначка — давай же, Кевин, скомпрометируй себя еще пуще. Его неустанно поражало, как кто-то столь упрямый, уверенный, резкий, кто-то, в ком этот двор взрастил многоликость и хитрость, может так отчаянно искать утешение в словах старого друга, не представляющего из себя ничего особенного. У Аарона была свита, полная лизоблюдов, готовая внимать каждому его слову, но он неизменно избирал своим доверенным лицом Кевина. Еще одно доказательство того, что он абсолютно не понимал, как откликается в Кевине его внимание, его лояльность — на какие безумства его толкает чужая благосклонность. — Всё, что ты мне прикажешь, — признался Кевин, шумно проталкивая унизительный ком вниз по горлу. Его стыд здесь никак не поможет, а вот заверения в покорности — вполне. Аарон был его спасительной соломинкой, когда вежливо отталкивал назойливых ухажеров на приемах, а затем высмеивал их недалекость и самонадеянность за закрытыми дверями. Обязанностью Кевина было стать этой соломинкой для него в ответ и убедить, что он сможет помешать свершиться его страшному кошмару. Кевин знал, что сможет. Но как долго до мгновенья, когда его принц вдруг влюбится по-настоящему? — Обещай мне, — потребовал Аарон. Из взгляда его пропал любой намек на отчаяние, Кевину дали приказ. — Обещай, что если я попрошу, ты сделаешь, как я скажу. Если я не пожелаю выходить замуж, ты не отдашь меня им. В легкой, почти полупрозрачной тунике, расшитой золотыми стежками и усеянной драгоценными узорами, Аарон пугающе напоминал брата, при этом разнясь с ним практически во всем, начиная с материала своего наряда и заканчивая шириной плеч. — Обещаю, — клятвенно произнес Кевин, потому что не знал, как иначе. Аарон кивнул и выпустил его руки — Кевин не сразу понял, что в какой-то момент утратил контроль над прикосновением, а его ладони позволили чужим обхватить себя. — Я тебе верю. Это было смешно — две пятнадцатилетки обмениваются фразами, о тяжести которых не имеют ни малейшего понятия с таким видом, словно завтра их ждет битва не на жизнь, а на смерть. Но если взрослым и правда было известно больше, чем им, Кевина это не волновало — он никогда не чувствовал себя человеком более благородным, чем когда Аарон Миньярд принял его клятву. — Я отправляюсь в постель, — сообщил Аарон, в последний раз касаясь его плеча. Скользящее, едва заметное поглаживание, словно он не мог себе противиться. Кевин заставил себя не вздрогнуть, почти окаменев. Вечно Аарон так делал — никогда не прогонял его напрямую. Сообщал о своих намерениях с такой непринужденностью, с почти возмутительной легкостью. Кевин не отваживался принимать их за приглашение и никогда бы не смел им воспользоваться, будь это оно, но его обдавало жаром просто от самого факта. От осознания, что в глубине покоев, которые он знал как свои собственные, Аарон тушит свечи и расправляет постель. Преодолеть всего две арки, свернуть направо — и, может, Кевин увидит, как служанки расстегивают его одежду, как накидывают на молочные плечи ночную рубашку, снимают с тонких запястий драгоценности. Он подорвался на месте и поспешил к окну. Воспользоваться дверью боле было невозможно — отец задал бы ему трёпку, узнав, что Кевин волочится из покоев принца давно после отбоя. Он и так начинал что-то подозревать. Спрашивал, где Кевин пропадал так подолгу, если его нельзя было отыскать во дворе, библиотеке или рядом с Эндрю, помешавшемся на каком-то тайном знании о женихе; чему посвящает свое внимание, почему скрытничает. Кевин не скрытничал, он просто… кое-что недоговаривал. Это не совсем ложь. Лишь неполная правда. Просто он знал, что если попытается солгать — его тут же раскусят. Он раньше ничего не утаивал от отца, но буря, настигнувшая его, впервые была такой свирепой и впервые требовала от Кевина сражаться в гордом одиночестве. Ни друзья, ни родные не помогают в битве столь мерзкой, извращающей всю суть его целей и принципов. Кевин не желал марать в грязи, оставившей уродливое пятно на его чести, кого-либо еще, тем более Эндрю, все чаще поглядывающего на него со странным выражением лица. Кевин не брался угадывать, чего в нем было больше: презрения, понимания, недоумения. Только уповал на то, что лучший друг не станет надавливать на раны, которые и так изводили ноющей болью днями и ночами. У Эндрю были свои такие же, и ни один из них пока не был готов обнажать уродливые отметины напротив ребер. Аарон лишь отмахивался, когда слышал о внезапном любопытстве командующего королевской стражи — его мало заботили слухи, которыми начинала обрастать их дружба. — Двору всегда нужно о чем-то судачить, иначе они помрут от скуки, — беспечно заявлял принц, не отрываясь от своих заумных записей в пергаменте, — наступит лето, и центром всеобщего внимания вновь станет мой брат и его жених. Однако кроме лета есть и другие сезоны, думал Кевин, но не говорил вслух, покорно перелистывая страницу, основная выжимка из которой уже осталась на бумаге. Порой ему хотелось, чтобы Аарона, как в детстве, волновали чужие домыслы. Быть может, тогда бы Кевину не давали такой явной свободы действий, не склоняли его к выражению обожания столь открытому. Но уже в следующее мгновенье он с охотой порывался приложиться затылком о каменную стену замка — вряд ли бы кто-то из проходящих мимо придворных оценил. Суть состояла в том, что если бы Аарон посвящал своей репутации столько же внимания, сколько Кевин, легче стало бы в моментах незначительных, почти пустых. Да, может, соблазн, пускающий по венам преступное влечение, отступил бы и позволил свободнее дышать в присутствии принца, но как бы выносил Кевин его пренебрежение, как бы не утратил рассудок, наблюдая меж ними четкую черту, за границы которой ему переступать никак нельзя, как бы сражался с терзающей душу ревностью, если бы Аарон подпустил ближе кого-то более подходящего своему статусу? Ведь лучше Кевина никого не было. Никто не знал Аарона так же хорошо, никто не понимал его желания и потребности так же интуитивно, никто не смог бы стать ему защитой надежнее. Никто понятия не имел о том, в каких количествах необходимо смешивать порошки из его склянок, чтобы получить сонную настойку, никто не знал, как правильно обрабатывать его руки мазью, когда они лопаются и саднят после неудачного опыта, никто не ощущал мягкость его волос, которые неизменно оказывались у губ Кевина всякий раз, когда Аарону взбредала в голову мысль использовать его плечо как подушку. Среди этих напыщенных лордов, слетающихся как стервятники на пир, равных Кевину не было. И он бы был безупречен в роли альфы Аарона, он бы стал воплощением всего, чего когда-либо в жизни хотел его принц. Но это было невозможно. И от мысли о том, что когда-то нужный человек всё же найдется, Кевина обдавало такой лихорадочной волной отчаяния, что впору было лезть на стену, а в идеале — проверять себя на уровень выживаемости падением с особенно высокой башни. Но оставалось только стачивать лезвие тренировочного меча о ненастоящих противников и отгонять докучливых кавалеров от Аарона при любом удобном случае. Таких предоставлялось много. Особенно изнывал Кевин на шестнадцатых именинах близнецов. Гостей была целая тьма, и обычно ему это нравилось — песни, пляски, льющиеся рекой вина, блюда, от которых слюна невольно скапливалась во рту, пышные убранства, смех и блеск, отражающийся в свете люстр от великолепных нарядов придворных. Но не так давно его перестали радовать дивные королевские праздники, ведь теперь они непременно омрачались разговорами о помолвках и назойливыми ухаживаниями. Они с Аароном придумали сигнал — принц заводил руку за спину и сжимал кулак, оставляя средний и указательный палец нетронутыми, а затем сгибал их три раза, подзывая на подмогу. Кевин никогда не сводил с него глаз, и потому упустить столь явный знак было невозможно. Но в тот вечер всё было иначе. Аарон мало с кем говорил, был задумчив и угрюм, подарки пробуждали на его лице лишь мимолетную, вымученную улыбку. Кевин связывал это с недавним письмом, которое принц получил из Серебряного Залива, но его содержание оставалось покрыто тайной мрака. Эндрю тоже казался отстраненным от общего веселья, и даже упорные попытки Роланда вернуть наследнику доброе расположение духа оставались без внимания. Кевин наблюдал за тем, как лорд с западных земель сопровождал Аарона по пути до балкона, пока Эндрю с тоской цедил кислое вино, сидя подле него. Они лавировали меж танцующими гостями и укрытыми изысканными кушаньями столами, тихо о чем-то переговариваясь. Со своего почетного места в центре Кевин не мог с точностью разобрать выражение лица принца — он ускользал всё дальше и дальше, ведомый человеком, которого Кевин видел, дай боги, третий раз в жизни. Что могло так увлечь его, чтобы он напрочь позабыл об их тайном знаке? А может, Аарон просто был в ужасе, не в состоянии собрать мысли в здравое осознание? Кевин подорвался с места, делая вид, что насмешливое фырканье Эндрю в спину ему послышалось. Нагнать парочку не оставило никакого труда: они еще даже не успели достигнуть бархатистых портьер, укрывающих звездное сияние, которое открывалось с балкона. — Ваше Высочество, — окликнул Кевин, силясь в мелочах воспроизвести тон, которым отец раздавал приказы и выступал с чрезвычайно важными заявлениями. Аарон обернулся на его голос еще до того, как Кевин облёк звуки в слова, будто почуяв его заранее — обычно ужасно удручало, когда принц без труда обнаруживал его присутствие. Даже если Кевин желал взять передышку, привести мысли в порядок, научиться существовать без ощущения, что его чугунными цепями тянет к недосягаемому, от Аарона было невозможно скрыться, пусть бы он хоть расшибся в лепешку. Даже охотничьи псы в королевской псарне не могли похвастаться умениями столь искусными в отслеживании своей добычи. Но в этот раз Кевин был слишком преисполнен триумфальным злорадством и надеждой на то, что их гость отметит вспыхнувший в чужих глазах лучистый свет, чтобы уделять внимание столь тривиальным размышлениям. — У меня послание от королевы. Личное. Вам следует пойти со мной. Кевин видел, как уголки вишневых губ дрогнули, рассекречивая его маленький спектакль. А лорд под именем «Я-надеюсь-урвать-себе-целое-состояние-и-место-при-дворе» посмотрел на Кевина с легким недовольством. Пусть уличит его во лжи, если посмеет — это лишь докажет, что старания вскружить принцу голову ради титула и славы стоят для него больше, чем простое человеческое уважение. И Боги, как выводил из себя Кевина жуткий желтый цвет его камзола. — Прошу меня простить, — Аарон с преувеличенной вежливостью дал гостю от ворот поворот и устремился за Кевином в сторону балконов, позволяя увлечь себя за руку. Вечерняя прохлада, обдавшая лицо поздним осенним ветром, принесла вместе с собой нотки здравомыслия, прорывающиеся сквозь ревностный туман. Кевин не осмеливался обернуться, сжимая чужую руку и глазея на небесный купол, усыпанный искристыми крапинками, так напоминающими золотистые блестки на алом кафтане Аарона. — Я не давал знака, — заметил очевидное принц. Он даже не пытался скрыть радости в голосе. Ну и пусть смеется над дуростью Кевина — зато это будет первая искренняя улыбка за весь вечер. Теперь поворачиваться точно было нельзя. Кевина тут же ослепит, оглушит, ударит наотмашь чужой красотой. И он так и не сможет сообразить ни одного внятного оправдания своему поведению. — Лорд Монтгомери рассказывал, какой замечательный жених ждет его дома. У них свадьба весной, можешь представить? — Кевин прикрыл глаза, отчаянно сражаясь с подступающим, словно ураган у кромки моря, унижением. Аарон подобрался ближе, почти вплотную вжимаясь в его руку. — Я как раз хотел попросить, чтобы нам прислали приглашение, но ты… — Достаточно, — Кевин обернулся, бросив беспокойства о том, насколько глупо выглядит. Было попросту жестоко продолжать дразнить его за это. — Я понял. Прости. Издалека мне показалось, что ты… — как он и думал, в голове зазвенела пустота, стоило опустить взгляд на лицо, увенчанное выражением весёлого самодовольства. — Наверное, нужно зажечь еще свечей, я с трудом вижу, что происходит в зале. — Терпеть не могу, когда ты врешь мне, — Аарон вовсе не выглядел так, словно терпеть этого не может. Нет, он наслаждался нелепыми попытками Кевина спасти остатки своего достоинства. — Значит, перестань вынуждать меня это делать, — мрачно огрызнулся Кевин. Взгляд Аарона говорил, что подобное вряд ли случится в ближайшем будущем. — Боги, что так вывело тебя из себя? — с излишним интересом спросил принц, продолжая терзать его руку — бледные пальцы, источающие холодный свет в объятиях луны, пробежались по его предплечью с искренним беспокойством. Идеальный момент для того, чтобы положить этому конец, чтобы отдернуть руку, невольно вздрогнувшую под чужим прикосновением. Кевин остался неподвижен, позволяя головокружительному запаху затопить легкие. — Можешь смеяться надо мной, сколько хочешь, правды это не изменит, — со всей возможной строгостью припечатал Кевин, — все эти мужчины отвратительны. Смотрят на тебя и видят мешок с золотом или просто симпатичную мордашку, которая обеспечит им процветание и почет при дворе. Они даже не пытаются скрыть своих намерений. Может, ты не замечаешь, но со стороны… — Я всё замечаю, Кевин, — прервал Аарон, мстительно стискивая кожу на его предплечье почти до боли, — и гораздо больше, чем ты думаешь. Разве я когда-то давал тебе повод полагать иначе? — Дело не в тебе, — резко выпалил Кевин, — меня изводит мысль о том, что у них хватает наглости надеяться, хватает самоуверенности пытаться влюбить тебя в себя с первой же встречи, не выиграв ни одного турнира, не преподнеся ни одного подарка, не даже просто… — Кевин замялся, пытаясь не пустить в злой голос то, что мучило изнутри его самого, — узнать тебя. Это низко. Кевин не мог угадать, что скрывается в лукавом взгляде. Аарон умел иногда так смотреть — Кевин ничего не понимал и только ощущал, как сердце с грохотом заходится под ребрами, грозясь проломить грудную клетку. — Знаешь, для человека, который постоянно себя недооценивает и сдерживает, ты удивительно честолюбив, — задумчиво протянул Аарон, склоняя голову, словно перед ним разложили очередную задачку на смешивание настоек, которые при ошибочных пропорциях могут послужить причиной скоропостижной смерти. Золотой обруч в его волосах зазвенел драгоценными гранатами, рубиновый кулон в центре лба накренился вправо, блистая переливчатым сиянием. — Они недостойны тебя, — припечатал Кевин со всеми остатками смелости. — И кто же тогда меня достоин? — вопрос казался искренним, но он слишком хорошо знал Аарона, чтобы понимать — это очередной ход в игре, правила которой Кевин до сих пор не понимает до конца. И нельзя было так беспрепятственно позволять сердцу спотыкаться о вспыхнувшую с новой силой надежду. — Не знаю ни одного такого юноши, — в итоге огорченно заметил он, потому что это была правда, которую требовал от него его принц. — А я знаю, — проронил Аарон, и мелькнувшее в его голосе разочарование почти заставило Кевина поддаться. Но стоит один раз дать слабину — он больше никогда не сможет выплыть из этого водоворота. А закономерный уход Аарона попросту уничтожит его, утянув на самое дно. — Придется тебе танцевать со мной до конца вечера, чтобы отогнать этих гнусных, бесчестных охотников за золотом, — разрубил вкрадчивый голос тягостную тишину. — Все будут смотреть, — слабо возразил Кевин. — Да, в этом основная цель, — Аарон решительно обхватил его ладонь. — Мой отец увидит. Кевин не решался на более подробные объяснения. Не решался сказать, как мучительно ощущается на его плечах взгляд родителя всякий раз, когда он дает себе волю и ведется на поводу животных желаний, делая шаг ближе, касаясь светлой кожи, вдыхая запах пушистых волос. Сквозивший в каждом их разговоре призрак разочарования душил не меньше, чем тяжесть греха. — И что? — Аарон с недоумением заломил брови. — Скажи, что я заставил тебя. Чтобы избавиться от внимания других, — тут же нашелся он с оправданием. — Отец ведь сам с детства побуждает тебя за мной носиться повсюду. Да, в качестве защитника, хотел возразить Кевин. В качестве друга, напарника, человека, который прогонит угрозу и печаль. А не того мерзкого существа, в которое теперь превращался Кевин в присутствии принца. Но он в очередной раз не смог противиться, в очередной раз не смог дать отпор искушению, оборачивающему невыносимую тоску в мгновение упоительного восторга. Аарон потянул его за собой, щекоча запястье искусными вышивками на дорогой тунике, приложил его ладонь к своей талии, накрыл рукой каменное плечо, неспособное выпустить напряжение под взорами любопытных гостей. Это была самая сладкая пытка из всех, что знал Кевин — на них смотрели сотни глаз, а каждый человек в зале, полном роскоши и богатства, считал его самым удачливым юношей в королевстве. И пусть на одно мгновенье, но Кевин мог в подробностях представить, каково было бы по-настоящему владеть чем-то столь бесценным, покорно умещающемся в его ладонях. Это чувство нельзя было сравнить с мимолетными секундами, когда Кевин погружал пальцы в остывшую воду ванны, все еще хранящую восхитительный запах и мутные облака пены — Аарон одевался в соседней комнате. Оно не напоминало чувство, настигающее, когда Кевин прикасался к всё еще теплому камню, мрамору или дереву, которые секунду назад накрывали чужие ладони. Это не было похоже на жар, несущийся по жилам, когда Кевин ощущал кончиками пальцев ткань шелковых нарядов, беспорядочно раскиданных по постели. Всё это было лишь жалким суррогатом истины. А то, как Аарон кружился с ним по залу, полному людей, было настоящим, было реальным до сладостной дрожи в руках, до трепетного томления в животе. И было катастрофически ужасным, потому что поднимало ставки до самых небес, а Кевин всё еще не знал правил игры.

***

Мягкая и солнечная осень незаметно сменилась на холодную и промозглую. Королевский двор засыпал вместе с пейзажем за окном — увядающие листья застилали сад, как мохнатые ковры и покрытия из соломы на нижних этажах замка, обнаженные деревья казались тонкими и хрупкими под потоками ураганного ветра, а вою его, отражающемуся эхом в темным каменных стенах, вторили волки, всё ближе подбирающиеся к людям и скоту с наступлением холодов. Аарон отбыл на запад две недели назад. Еще и сезона не минуло с тех пор, как кузен близнецов Ники вышел замуж. В письме значилось, что он жутко скучает по своим братишкам. Кевин провожал принца в путь, по несколько раз проверяя, всё ли на своих местах и исправно ли работает, чем вызывал глубокое неудовольствие слуг и подданных, знающих своё дело и без его вездесущего носа. Но они впервые расставались столь надолго. И Кевин видел, что даже Эндрю было не по себе. В замке стало еще тише. Свита Аарона обычно наводила больше всего шума — играми, распусканием сплетней, выдумыванием чудных развлечений. Эндрю не подпускал к себе столько людей, а фрейлины Бетси вещали о предметах, которые молодежь занимали крайне мало. И теперь придворные без дела слонялись по дворцу. Кевин бы укорил их за праздношатания и разгильдяйство, но он сам был ничем не лучше — потерянный и оставленный. Он сутки напролет тренировался в оружейной, подолгу проводил время рядом с Эндрю, молчаливым и угрюмым на фоне трагедии, безмолвно разверзнувшейся в душе. В королевском присутствии было строго-настрого запрещено уличать его в унынии и вспыльчивости, но Кевин слышал, как в коридорах шепчутся о болезни Мэри Веснински и холоде, с которым ее сын встречает чужой двор, а особенно своего жениха. Кевин не желал верить в слухи о расторжении помолвки — слишком много сил было потрачено на установление хоть какого-то понимания между наследниками, слишком много летних сезонов провели они подле друг друга, ставя под угрозу самообладание всех окружающих. Слишком привязался их крохотный мир, заключенный в эти темные холодные стены, к заморскому принцу, который каждое лето приносил в королевство светлое веселье и предвкушение праздников, пропитанных теплом и надеждой. И что же станет с Аароном, если его маленькая отрада больше никогда не ступит на их берег? Как и всё на свете, ожидание подошло к концу. И было скрашено не только возвращением принца. Два дня назад отец заказал Кевину амуницию с севера, и черная сталь села на него как влитая. Хотя он пока не прошел официальный обряд посвящения в рыцари, из новых доспехов — почти взрослых, собирающих почтительные взгляды при дворе, — Кевин не вылезал. В детстве ему казалось, что сверкающая броня королевской гвардии — продолжение самого рыцаря. В добротных полированных панцирях не может быть жарко, от ноши столь благородной и доблестной никогда не устаешь. На самом деле доспехи показались тяжелыми и довольно неповоротливыми после гибкой кожи и легких сетчатых кольчуг, а на солнце в них стремительно одолевала духота. Но Аарон возвращался с запада сегодня вечером, и Кевин никак не мог променять обновки на невзрачный жилет и грубые кожаные брюки, в которых обычно было так удобно преодолевать длинные витиеватые лестницы замка. Кевин маялся у дверей знакомых с детства покоев битый час. На поясе, надежно привязанные к эфесу меча, гремели склянки и шуршали мешочки с травами — он полдня провел в городе, отыскивая среди ширпотреба уличных гадалок таинственные снадобья, которые его попросил подготовить к своему приезду Аарон. Чтобы отвлечься от беспокойства — принца наверняка задержали государственные дела, с ним была гвардия из семи человек, и нечего попусту волноваться, что он до сих пор не у себя — Кевин наблюдал, как зажигаются в городе огни, как за ромбами окон загораются свечи и растапливаются камины. Служанки сорок минут назад подготовили опочивальню принца ко сну. Кевин стойко проигнорировал их сдержанные смешки, не двигаясь с караульного места у дверей. Они, наверное, посчитали его совсем ополоумевшим от тоски — по привычке охраняющим покои, в которых было пусто. Возвращение Аарона застало его врасплох — поступь у него была легкая и бесшумная, как у кошки. Он успел избавиться от дорожного дублета и утепленного бархатного плаща, но макушку до сих пор венчала тонкая корона, усеянная блестящими рубинами. Для поздней осени туника из батиста, расшитая витиеватыми золотыми узорами, могла бы показаться слишком легкой, но замок еще хранил дневное тепло, вечерняя прохлада подбиралась к его стенам тихо и незаметно. — У тебя новые доспехи, — удивленно заметил Аарон, привычно протягивая ему руку. Кевин постарался, чтобы ладонь его не сильно сжала мягкую кожу, но восторженно зашедшееся при виде родного лица сердце мешало здраво оценивать свои силы. Прошло две недели! Стоило благодарить богов, что при учтивом поцелуе он не раскромсал жадными зубами бледное запястье. А ведь раньше он умолял о передышке, жаждал мгновения, во время которого будет возможно осознать положение, в которое он по уши вляпался. В итоге же разлука почти лишила рассудка, лишь усугубив буйное помешательство. — Отец заказал мне снаряжение с севера, — выпалил Кевин, увязываясь следом за принцем в его комнаты. Аарон ведь ужасно гневался, если он мялся на пороге и ждал обходительного приглашения войти. — Это настоящая базальтовая сталь! Ее добывают в горах и… — Аарон позволил ему трещать про доспехи и оружия, пока не пересохло в горле, сам ловко снял с его пояса лекарственные настойки и сборы трав, отвлеченно кивал, если вопросы требовали утвердительного ответа. Мысли его были далеко, и когда Кевин выдохся, то вдруг понял, что даже не поинтересовался, как его принца приняла семья кузена на западе. — Ники был в своем репертуаре, — задумчиво ответил Аарон, сосредоточенно разглядывая его наплечники. Может, Кевин успел их испачкать и сам не заметил? Аарон вдруг сделал шаг вперед, в искристых глазах заиграли новые блики — как бывало, если он задумывал очередную проделку. Кевину тут же стало не по себе: быть сообщником обычно приходилось ему. — У тебя и шлем есть, — отстраненно кивнул Аарон на зажатую под мышкой стальную сферу. — И правда как настоящие. — Принц требовательно протянул руку. Кевин без возражений передал ему шлем, хотя никогда не замечал за Аароном особого интереса к рыцарскому обмундированию. Снаружи раздался лязгающий звук и тяжелые шаги — сир Найтвуд заступил на стражу. Только настоящему рыцарю позволялось беречь сон принца. А Кевину бы непременно досталось по шее, узнай отец, что он опять околачивался у королевского омеги под боком без свидетелей. — Полагаю, мой принц устал, — с виноватой улыбкой заметил Кевин. Нашел время трепаться про доспехи, на дворе почти ночь, да и Аарон слушал его вполуха, витая в облаках. Может, на западе ему сыскали достойную партию. Не зря же Кевин бесконечные две недели мучился мыслями об этом. Он всё пыжился приучить себя к спокойной реакции на размышления о чужой помолвке, чтобы в день ее объявления не натворить глупостей, но совсем не преуспел. Даже из-за подозрений, беспочвенных и несправедливых, в животе змеиным кольцом сворачивалась злость, опаляя кровь ревностным ядом, на который у него не было никакого права. Королевская семья уже и так сделала для него слишком много. Аарон хмыкнул и протянул шлем ему навстречу. Но прежде, чем Кевин успел коснуться его, принц вдруг спрятал сферу за свою спину, и он остался стоять посреди комнаты с недалеким видом и вытянутой в пустоту рукой. — Отдай, пожалуйста, — сердито попросил Кевин. Доспехи очень дорогие и совсем не для игр! Если он продолжит потакать беззаботным капризам Аарона, а не уделять время учебе и тренировкам, ему никогда не стать достойным гвардейцем. Ну, по крайней мере, так говорил ему отец, все рьянее в последнее время вещающий о важности упорства и стараний. Аарон, как всегда, не послушался. Через мгновенье он с веселым смешком скользнул за спину Кевина, которого новые доспехи делали медлительным и рассеянным. Они сто лет не играли в салки. Кевин был слишком расстроен мыслями о его несуществующем обручении, чтобы подыграть, да и хитрый блеск в прищуренных золотистых глазах обещал, что поддаваться, как в детстве, Аарон ему не станет. Может, теперь ему не нравилось, когда его ловили широко распахнутыми руками с разбега. — Сам возьми, — Аарон подразнил его шлемом и вновь не дал себя поймать, отпрыгнув назад, стоило Кевину сделать шаг навстречу. Еще три — и спина принца уперлась в дубовую дверь. — Ну же. — Кевин обескураженно замер на расстояния вытянутой руки. Одно размашистое движение, и они окажутся друг к другу вплотную. Как бы ни нравилось Аарону изводить его, это было по-настоящему нечестно. Легкий осенний ветер, проникающий в комнату из распахнутого балкона, трепал широкие полупрозрачные рукава на тунике принца, развевал пушистые светлые волосы и разносил по покоям запах, от которого Кевин соображал смущающе медленно. Мысли казались тягучими и вязкими, словно весенний мёд. Может, поэтому он сделал этот злосчастный шаг вперед. Разумеется, Аарон тут же отнял руку, шлем ускользнул из-под пальцев Кевина, а губ коснулись чужие, требовательные и горячие, отдающие сладким привкусом первых персиков. Прекрасное порождение хаоса, сводящее Кевина с ума с первого взгляда, бесцеремонно отбросило шлем и вцепилось в его локти, обжигая даже сквозь базальтовые доспехи и притягивая ближе. Чужие губы, двигающиеся напротив его рта, плавили неприступную сталь, прошивали вспыхнувшую свирепым огнем кожу, крали дыхание из легких, которые вдруг сузились до размеров горошин. Закаленная для сражений амуниция и незыблемые принципы Кевина сдавались без боя под напором штурмующего принца — ниже его на голову, в два раза уже в плечах, льнущего к твердому нагруднику, словно это самое уютное и безопасное место на свете. Кевин знал, что это случится. После того, как его кости и плоть несметное количество раз перемалывались, словно угодив между лопастями мельницы, ломаясь под чужим давлением, покоряясь чужой воле, он понимал, что не сможет устоять перед чем-то столь потрясающим. Не сможет дать отпор прошибающему до кончиков пальцев удовольствию, которое погребало под собой и стыд, и страх, и здравость рассудка. — Я совсем не устал, — горячий шепот опалил его губы, — если только от ожидания. Не смей больше подвергать меня столь мучительным пыткам. Это был приказ принца, Кевин не мог ослушаться. Аарон безмолвно провел его вглубь своих комнат, помог избавиться от тяжелой стали, под которой полыхала кожа, коснулся губами его шеи под челюстью, словно пытаясь ненавязчивой лаской расслабить стиснутые до скрипа зубы. О, он не о помолвке думал, он в очередной раз воображал, как толкнет Кевина на новое злодеяние. Кевин знал, каким находчивым, каким взыскательным он может быть в своих планах. Но впервые за долгое время не мог заставить себя верить в то, что им пользуются как и всякими услугами, которые предоставляются юноше столь высокого происхождения как Аарон при дворе. Впервые Кевину казалось, что они с Аароном ставят на кон одинаково много, цену почти необъятной величины. Впервые в голове его мелькнула мысль, что Аарон тоже понятия не имеет, какие у их игры правила — он просто хочет победить и придумывает их на ходу. Кевин был рад подчиниться. Один раз, второй, третий. Вскоре не было ни вечера, который бы он проводил вдали от чужих покоев. Если сделать шаг в пропасть, пусть даже самый крошечный, остановить падение уже будет невозможно. Кевин топтался у ее края целую вечность, Кевин изучил каждый изгиб и опасный склон у ее кромки, Кевин знал, где упасть будет проще всего, легко повиснув в воздухе, а где придется нестись вниз по обрыву, набивая шишки. Но не думал, что ощущение невесомости вызовет такую бешеную зависимость. Внутри него сдвинулся какой-то рычаг, дал течь заслон, раньше неумолимо останавливающий любое пламя, самый бурный поток течения. Желание выплескивалось из него рваными толчками, питающими жадные прикосновения, когда он вжимал Аарона в перину под собой; оно обливало его внутренности истомным жаром вместо крови, когда он ловил ртом стоны, срывающиеся с распахнутых губ; оно затмевало непроглядной дымкой взор, когда Кевин покрывал поцелуями искаженное в остром приступе удовольствия лицо. Он шарил ладонями по бледной коже, растекающейся податливой патокой в его руках, терзал ненасытными укусами, опасно граничащими с заявлением собственности, податливо открытую шею, несдержанно обрывал блистающие пуговицы на воротниках туник, окутывающих Аароном бледно-красным облаком — они занимали место Кевина. Он точно не знал, сколько обычно это длилось — по ощущениям они возились в постели несколько секунд, но когда он отрывался от распухших губ Аарона, за окном всегда стояла непроглядная темнота, а замок был погружен в гулкую тишину, которая наступала только глубокой ночью. Однажды его ладони застыли у шнурков на чужих брюках, а Аарон неуверенно замер под ним, распахнув глаза размером с лунное блюдце за окном и такие же яркие. Благодаря тому, что Кевин накренился в сторону, ночной воздух обдал его лицо свежим ветром, на мгновенье отрезая доступ к головокружительному запаху, сосредоточенному у шеи и волос. И частично прогоняя дымку наваждения. Кевин отнял руки, словно их ошпарили, и скатился с горячего тела, приседая на пятки. Дыхание вырывалось из груди задушенными хрипами, мышцы на обнаженном торсе бугрились, словно вот-вот грозились лопнуть, в ушах оголтело звенело, но его пугало другое — Аарон казался растерзанным кровожадным животным. Кевин сбил с него обруч, перекрутил ожерелье, содрал с него тунику, но видимо, не смог набраться терпения довести дело до конца, и она повисла на локтях, оголяя шею, грудь и живот, изуродованные в алых отметинах и наливающихся синяках. Старые укусы, новые следы. Разумеется, Кевин был отвратительным — и оставлял после себя столь же отвратительные отметины. Вся его грязь теперь была отпечатана на белой коже, раньше украшенной только мелкой россыпью родинок. Кевин испортил ее. — Нет, — Аарон схватил его за руку, как только он предпринял попытку встать с кровати. — Не уходи. Кевин хотел уличить его в сомнении, хотел напомнить, как Аарон нерешительно застыл под ним мгновенье назад, хотел спросить, что бы он стал делать, если бы Кевин не остановился, но даже в момент абсолютного раздрая не смог найти в себе сил, чтобы пугать его пуще. — Мы не можем дальше, — огрызнулся Кевин, вырываясь из чужой хватки. Аарон подскочил следом за ним, даже не потрудившись запахнуть рубашку. — Хорошо, — он вновь настойчиво дернул Кевина за запястье, заставляя оглянуться на себя, — хорошо, мы больше ничего не станем делать. Просто не уходи. Как будто это было так просто. Аарону было хорошо известно, из чего состоят человеческие тела. Он прочитал целую уйму книжек, в которых перечисляли косточки, сухожилия и мышцы, но даже всех этих заумных названий никогда бы не хватило, чтобы в полной мере обозначить, как каждый дюйм, из которого было соткано тело Кевина, рвалось навстречу соблазну, навстречу ему. Кевин не имел права просто остаться, между ними теперь вообще не могло быть никаких «просто», и с каждым днем, во время которых ему приходилось отводить глаза при разговорах с Эндрю и отцом, это становилось яснее. Он совершил нечто ужасное. Непростительное. — Нельзя. Аарон беспомощно выдохнул, но хватку не ослабил. — Я устал ждать, — повторил он то, что в начале, около недели назад заставило Кевина задохнуться восторгом, а теперь звучало как смертный приговор. — Хватит делать вид, что ничего не происходит. Мне обязательно уезжать, чтобы ты подарил мне хотя бы немного ласки? Никто не узн… Кевин яростно выдернул ладонь, обернулся и накрыл тяжелыми руками плечи Аарона. — Ласки? Немного ласки? — гневным шепотом выдохнул он в чужое лицо. — Мне приходится наступать себе на горло, чтобы не сорваться. Мне приходится не спать ночами, чтобы ты не начал донимать меня еще и во снах. У меня ощущение, что я схожу с ума, что я в кошмаре, из которого нет выхода. Я не могу проснуться, я могу только молиться, чтобы ты достаточно позабавился, когда изводишь меня. Пусть хоть один из нас будет доволен. Пусть это будешь ты, — умоляюще прошептал своё заветное желание Кевин. — Но у всего есть предел, и это — он. Глаза Аарона вспыхнули злым блеском, поглядывая на него из-под растрепанной челки — Кевин привел его волосы в полный беспорядок. Кевин превратил его в нечто ужасное, как и он сам, запятнав своим пороком. — Какой я жестокий и злобный в твоих глазах, — холодно произнес он. — Просто воплощение греха. — Не надо делать вид, что я говорю неправду, — смягчился Кевин, оглаживая угловатые плечи. — Ты намеренно надо мной издеваешься. — Издеваюсь? — Аарон вскинул бровь и сбросил с себя его руки, заставив споткнуться на ровном месте, когда единственную опору резко отняли прочь. — Да, Кевин, прости, что я влюблен в тебя и хочу нечто большего, чем наблюдать за твоими нелепыми попытками сохранить мое целомудрие, на которое, кстати, мне абсолютно наплевать, — зло припечатал принц. Кевин сделал шаг назад, надеясь, что дистанция позволит ему принять чужое признание достойно, позволит дышать спокойнее, говорить убедительнее, смотреть не так восхищенно-беспомощно. Внутри с надрывным треском ломались ребра, и он всерьез боялся, что просто не сможет сделать новый вдох. — И что будет дальше? — прохрипел Кевин. — Когда мне тоже станет плевать на твоё целомудрие, и об этом узнает весь двор? — Тем лучше, — Аарон пожал плечами, заставляя Кевина грустно хмыкнуть. — Может, от меня, наконец, отстанут. — Нет, это вряд ли случится, — Кевин говорил уверенно, потому что знал это наверняка: он потратил на мысли об их связи непозволительное количество времени, которое должен был проводить за учебой и занятиями. — Ты будешь опозорен, Аарон. Не сможешь выйти замуж. Слухи поползут сначала по замку, затем по городу. Когда-то они охватят всё королевство, а потом… — Твоя способность сводить всё на свете к трагедии просто поразительна, — бесцеремонно перебил его принц, раздраженно всплеснув руками. Он вплел дрожащие пальцы в волосы, повернулся к Кевину спиной, выпустил безнадёжное разочарование, облаченное в горький шепот, в холодный воздух. — Я никогда не подставлю тебя под такой удар, — наконец, признался Кевин, проталкивая болезненный ком вниз по горлу, чтобы он располосовал кровавыми шрамами всё, что встретит на своём пути и заставил его издохнуть прежде, чем Кевин нарушит очередное обещание. — Боги, Кевин, я не прошу тебя сорвать с меня одежду и поиметь прямо сейчас, — процедил сквозь зубы Аарон, отказываясь встречаться с ним взглядом. — Всё, чего я попросил, это чтобы ты остался. Я могу хотя бы это получить? Не нужно за меня умирать. Полежи со мной в одной кровати и обними меня, пока я сплю, — голос его так отчаянно напоминал мольбу, что заставлял внутренности сворачиваться мучительной змеей, выдрессированной исполнять каждую его прихоть, угождать всякому капризу, окружать всем, чего принц только пожелает. — И было бы неплохо услышать в ответ, что ты тоже влюблен в меня. — Тебе это и самому прекрасно известно, — давно разгадал его Кевин. Он был боле не в состоянии подавлять притяжение, упорствовать в заранее провальных попытках быть дальше, не вдыхать родной запах, не хранить меж пальцев чужое тепло. Невыносимо было думать о том, что голая спина под почти прозрачной туникой покрыта колкими мурашками, что нежную кожу обдает холодом. Аарон позволил ему подкрасться ближе, вжать в свою грудь, сомкнуть руки поперек живота. — Да, известно, — ворчливо произнес он, накрывая ладони Кевина своими, холодящими и так остывшую кожу золотом на пальцах. — И для сведения: чем сильнее ты сдерживаешься, тем сложнее потом остановиться. Меня это не пугает, но очевидно, пугает тебя, — Аарон завертелся в кольце его рук, умудрился развернуться и вжался холодным носом во вздрогнувшую шею. — Прекрати себя душить. Я могу сделать это гораздо приятнее. — Не сомневаюсь, — вздохнул Кевин. И остался.

***

Он не мог прекратить и больше не пытался. Не было смысла измучивать и грызть себя, если каждый раз всё начиналось так же, как закончилось. Страдания, которым он подвергался, когда зализывал засосы на чужой шее и стискивал упругие бедра в руках, не шли ни в какое сравнение с ужасом, настигавшим Кевина в моменты, когда он был всего этого лишён. Выносить мрачные взгляды Эндрю и подозревающие — отца было проще, чем терпеть злость Аарона. Забываться в его объятиях и запахе казалось самым невероятным, самым всепоглощающим из доступных наслаждений, даже если после Кевина ждал очередной круг ада. Единственное, к чему Кевин пытался приготовить себя, это закономерный конец. Да, сейчас он может лавировать между счастьем и мукой с не меньшим мастерством, чем моряки Нила — между скалами Удела, но берег рано или поздно настигает всех. Ему нужно было увериться, что когда Аарон очнется и прозреет, Кевин не размозжит голову сначала его избраннику, а потом себе. Но сколько бы он ни пытался, даже помыслить без окатывающего внутренности бешенства об этом не мог. — Ты много времени проводишь с принцами, — заметил как-то вечером отец. Они только что поужинали, и Кевин в очередной раз собирался соврать, что ему нужно к Эндрю. На ночь глядя. — Как и обычно, — стараясь выглядеть невозмутимо, ответил он. — Да, но теперь по отдельности, верно? — Только полный идиот будет думать, что в этом замке могут быть секреты от командующего королевской стражи. — Я редко вижу вас втроем. — Эндрю предается сезонной хандре, — это была почти правда, их наследный принц вел внутри себя войну, по масштабам ничуть не уступающую настоящим сражениям. — В это время года он любит быть один. Меньше шансов, что его уличат в бесконечных раздумьях о свадьбе. — А его брат? — настаивал отец. — О чем вы без конца шушукаетесь? — Всё о том же. Перспектива помолвки его не радует. — Он думает, что если повсюду водить тебя за собой, ухажеров станет меньше? — отец усмехнулся, откладывая в сторону пергамент, над которым работал после ужина. — Но ведь рано или поздно ему придется выбирать. И лучше знать заранее, из чего. Кевина наотмашь прошибло яростью. Он не знал, взрастил ли ее в нем Аарон, стенающий о замужестве голосом, пропитанным чистым ядом, или Кевин от рождения был настолько преисполнен губительным гневом. — Зачем? — грубо спросил он. — Аарон не хочет этого. Отец посмотрел на него снисходительно. Раньше Кевину казалось, что это доброта. Теперь он понимал, что его жалели. — Таков порядок вещей, — просто ответил он. — Это жестоко, — раздосадовано выпалил Кевин, вскакивая со стула. — Вовсе нет, — отец тоже поднялся, голос его сквозил уверенным спокойствием, словно он в очередной раз объяснял Кевину, как устроены мечи и щиты, времена года и смена солнца и луны, как устроен мир. — То, что случилось с Эндрю и Нилом, куда более жестоко. У Аарона же есть выбор. Из числа знатных лордов предостаточно достойных людей, с которыми он сможет обрести счастье. О нет, он совсем не щадил Кевина. И наверняка давно обо всем знал. Интересно, сколько времени он планировал этот разговор. — Дело не в лордах, — раздраженно заметил Кевин. — Аарон не хочет выходить замуж. — Сейчас, возможно, — ответил отец, будто его это совсем не удивляло. Он предугадывал каждую реплику Кевина, дергал за все торчащие ниточки. — Но его положение не предоставляет свободы жить в моменте. Он должен думать о будущем. И он это знает. — Значит, он из вредности не выберет лорда, — со злой усмешкой заявил Кевин, пытаясь изо всех сил противостоять авторитету человека, который раньше казался воплощением мужества. — Чтобы насолить всем. — И жестоко за это поплатится, — мрачно оборвал его отец. Раз так, Кевин тоже больше не собирался церемониться. — Ты говоришь о матери? — резко спросил он. — Ты именно сейчас решил вспомнить о ней, и то какими-то окольными путями, чтобы поставить меня на место? Думаешь, я такой глупый? Тишина, повисшая в комнате, на секунду испугала. Может, Кевин перестарался. Может, не стоило так зло обходиться с его стариком. Глаза отца заволокло пеленой, уставшее лицо омрачилось тенью, как всякий раз, когда он думал о матери, которая теперь казалась Кевину недосягаемым божеством, неизвестным, недоступным, навсегда утраченным без шанса на искупление. — Я не пытаюсь ставить тебя на место, — наконец, оправился от его атаки отец. В голосе мелькнули нотки сочувствия, которые только раззадорили закипающую кровь. — Я привожу тебя в чувство, Кевин. То, что ты испытываешь к принцу, недопустимо. Сейчас тебе может казаться, что это… почетно — безраздельно владеть вниманием кого-то столь прекрасного. Но это не продлится долго. Скоро Аарону придется бросать свои капризы и служить короне, как и все мы. Его брат это понимает гораздо лучше. — Да, потому что Эндрю будущий король, которому обеспечили незыблемое право на трон и богатого жениха, ни в чем ему не уступающему. Но подходящей пары для Аарона просто не существовало. Точно не из тех, кто ступал по их земле. Почему он должен был соглашаться на меньшее? — Это не капризы, — свирепо огрызнулся Кевин. — Ну а что же это тогда? — повысил голос отец, устав терпеть его упрямство. — Как это назвать, если однажды он проснется и поймет, что ему нужен человек ему под стать, что у него есть долг перед этой страной? — Она от тебя сбежала? — беспощадно выкинул Кевин последнюю карту. — Она бросила нас, потому что однажды проснулась и поняла это? Он ждал, что разозлит отца, хотел увидеть, что ему больно не меньше, чем Кевину, но всё равно оказался не готов к выражению, исказившему лицо, на которое так похоже было его собственное. — Не смей так говорить со мной. Отчетливо пропитавшая чужой голос агония опустилась на плечи Кевина неподъёмным бременем. На мгновенье он снова почувствовал себя тем мальчишкой — брошенным обоими родителями, одиноким, растерянным. Отвергнутым и встретившим на пороге чужого человека, который отчаянно напоминал его отца, но всё же был кем-то другим. Кевин знал, что его мать не сбежала. Она бы никогда не оставила его, он даже по обрывочным воспоминаниям из детства мог быть в этом уверен. Но возможно, им с отцом бы этого хотелось. Чтобы она была жива, пусть даже где-то далеко отсюда, пусть даже позабыв о них. Однако Кевин и так перенял слишком много горя от мужчины напротив, да от них обоих. Их страхи не могли быть и его страхами, иначе бы Кевин просто задохнулся в них. И он устал оправдывать ожидания человека, который видел в нем отражение то себя, то давно потерянной любви, а порой и взглянуть на сына не мог из-за того, что Кевин был вечным напоминанием его утраты. Иногда казалось, что даже близнецам достается больше его участливости. — Это ты не смей решать за Аарона, — твердо произнес Кевин. — То, что ты не смог удержать ее, не значит, что я допущу эту же ошибку. Пусть Кевин и сказал так, это вовсе не значило, что он сам себе верил. И притаившись под окнами чужого балкона, в которых постепенно угасали свечи, уставшие ждать его прихода, он думал только о том, что готов предать душу всем возможных грехам, лишь бы только остаться рядом с тем, кто толкает на них.

***

Весь мир ополчился против Кевина, поэтому выступать на турнирах было проще простого — на арене у него имелось хотя бы какое-то оружие помимо гневного взгляда и самодовольного вида, стремящегося убедить окружающих, что ему нет дела до их косых подглядываний и неодобрительных шепотков. Ему позволили принимать участие в схватках после того, как официально нарекли рыцарем. Бетси коснулась его плеч острым лезвием фамильного меча Миньярдов во время торжественной церемонии посвящения, оставила мимолетный поцелуй на его лбу и приняла его клятву в качестве защитника не только знатных государей, но и всех, кто будет в нем нуждаться. Кевин был одним из пятерых, кого помазали в тот день. В тронном зале собралась необъятная толпа народа, и ему казалось, что все, кто смотрят на него, знают. Знают, где он провел ночь и чем занимался утром, выпутываясь из горячих объятий принца опосля; знают, что если его кожи коснуться заточенным лезвием меча, на пол польется не кровь, а ядовитая смесь из похоти и трусости; знают, что он недостоин белого плаща и титула «сир», о котором грезил с тех пор, как услышал, кем является его отец. Но всё же они аплодировали, склоняли головы в знак покорения королевской воле, улыбались, когда он шагал по коридорам, звеня сталью парадных доспехов. Они помнили Кевина ребенком, носящимся по углам с поручениями от отца и близнецов, а теперь без конца просили его остановиться и дать посмотреть на себя — на мужчину, которым он стал. Всякий раз Кевин ждал обвинения, ждал упрека, порицания. Задерживал дыхание, готовился отражать удар или оправдываться. Но его встречали только ласковые улыбки, в которые так легко было верить, и заверения, что из него выйдет славный рыцарь — здесь Кевин уже не обманывался. Да, он будет носить меч и броню с достоинством, но по-настоящему благородным человеком ему уже не стать. Не стать, пока он почти каждый вечер скребется в дверь чужих комнат, томясь от сладострастия. Не стать, пока он сцеловывает веселые смешки с любимых губ, играючи пытающихся скрыться от него в сгибе плеча. Не стать, пока его касания обретают непозволительную смелость в надежде увидеть, как причина его мук и радостей сгорает в пламени удовольствия до самого пика, а не ограничивается стенами его фантазий. Конечно, Кевин выигрывал каждый турнир ради него. Когда венки Аарона из первых весенних цветов опускались на его копьё, кровь билась о жилы с не меньшей мощью, чем в моменты острого наваждения, которое они тоже делили на двоих. Кевин ловил гордую улыбку, встречающую его на помосте, стоило лишь запрокинуть голову, и казался себе самым непобедимым человеком в мире. Ни сражения на мечах, ни состязания в метании копья, ни выбивание противников из седла не могли сравниться с пьяным безумием, на которое готов был Кевин ради своего принца. Он без труда выходил победителем практически из каждого соревнования — он должен был доказать, чего стоит. Кого стоит. И слишком сладко ощущался на его языке вкус победы. Не тот, что встречал громкими улюлюканьями и криками с трибун, хоть самолюбие его и охотно купалось в лучах долгожданной славы, а другое — за закрытыми дверями, вдали от любопытных глаз. То, что оставляло жаркие отметины на теле, спешно сдирало с него сталь и вареную кожу, шептало в губы бесстыдства, от которых мутилось перед глазами. Разумеется, поцелуев стало мало почти сразу. И после представления, которое устроил Кевин перед отцом, ему было больше нечего терять — он мог пасть ниже, да, но когда летишь по скользкому склону на дно, шанса затормозить не предоставляется. В ход сначала отправились торопливые ерзанья, имитация настоящей близости — Кевину понадобилось жалкие несколько раз притереться меж чужих бедер, чтобы запачкать штаны. Вскоре оказалось, что когда тебя обхватывают чужие руки, удовольствие становится в тысячу раз острее, чем когда касаешься себя сам. И Аарон слишком громко и рьяно откликался на движения языка, которыми Кевин дразнил сначала его грудь, затем живот и бедра, чтобы не поддаться соблазну и не коснуться его в месте самом сокровенном. Трезвость рассудка, навещающая Кевина всё реже и реже, позволяла порой задумываться, что он пока не распрощался с порядочностью окончательно. Да, пусть они с Аароном прячутся в темных коридорах и отдаленных башнях в свете дня, потому что ему никак нельзя попасться на глаза у чужих покоев в это время суток, пусть таятся между книжными полками в тихой библиотеке, пусть заставляют поварих недоуменно выглядывать из окон, заслышав странные звуки около кухонь, Кевин сдерживается, как только может. Оправдание, сущностью которого была идея, что он в первую очередь потакает удовольствию принца, воспринимая близость как исполнение его воли, казалось сносным, даже способным сохранить остатки чести. Но на сколь же непрочной нити оно держалось. С каждым днём она становилась всё тоньше, всё слабее. С каждым днём приближала его ко дну, куда он затянул бы не только себя, но и то, что пока еще осталось от репутации Аарона. И если обычно лелеять в себе надежду на то, что ему хватит выдержки устоять перед искушением столь манящим, получалось сносно, то во время течек Аарона его сила воли подвергалась испытаниям столь мучительным, что о них даже речи не будет идти в возвышенных сказках о благодетели терпения и смирения. Нет, мрак и скверна, охватывающие душу Кевина, должны были спуститься за ним в могилу, пусть и ощущались как немыслимое наслаждение. Но сколько бы ни силился он утаивать свои желания от мира, у них всегда был один извечный свидетель, выучивший суть Кевина так же прилежно, как содержание замудренных книжек. Аарон не облегчал ему задачу. Заранее зная, как будет снедать Кевина чувство вины и стыда, он никогда не требовал его к себе в дни течек, но несложно было заметить, как принц стелит над своими искренними намерениями мягкое одеяло из вежливых просьб, не терпящих отказа. Он облачал всё непозволительное в особенности своей природы: раз уж они перешли черту, ему никак было не справиться без помощи Кевина. Тело, которое всё остальное время нежат в ласковых объятиях, непременно заподозрит неладное, когда эти самые объятия ему нужнее всего. И потому Кевин послушно передавал ему одежду, пропитанную своим запахом, и, выгадывая смену караула, подсовывал под дверь наволочки и одеяла, на которых изнывал от тоски. Терпеть разлуку пару дней в сезон казалось милосердной жертвой. Но за то, что делал Кевин, милосердия не полагалось, и потому оно отощало так же, как белая луна, когда очередная весенняя течка настала. Кевину пришлось взбираться к чужому балкону по стене, увитой плющом и пронзенной крутыми выступами — лишь благодаря ним он за последние пару лет не переломал себе все кости. Час стоял поздний, и он отчаянно надеялся, что его раскоряченную тушу не видно с земли. Аарон оставил створки распахнутыми, и когда Кевин добрался-таки, наконец, до горизонтальной поверхности, его лишь чудом не сшиб с ног пленительный запах, сочащийся из узкого проема, соединяющего покои с балконом. Если даже ночной воздух благоухал ранними персиками и терпкими травами, оставалось только надеяться, что заполонивший покои аромат не лишит Кевина последней связи с реальностью — она нужна была ему, чтобы живым покинуть это крыло замка. Он покрепче стиснул рубаху, которую носил с утра под камзолом, и прокрался внутрь. Кевин не сомневался в достоверности ученых записей, собранных в библиотеке Скалистого Удела, но всякий, кто в своих неподъёмных томах описывал омег во время течек как созданий покорных, порочных и слабых, явно не встречал их в действительности. Кевина, как и всякого чужака, не допускали близко к покоям принца в опасное время, но весь замок был наслышан о том, в какую мегеру превращается их драгоценный наследник, когда его мучают болезненные спазмы и неудобства, которыми наказываются от рождения его товарищи по несчастью. О полном помутнении рассудка и сведению сути существования к смирению здесь и речи не шло, а вот в повышенную похотливость и раздражительность Аарона Кевин верил со всей искренностью. Как и в то, что всякого неугодного альфу, по несчастливой случайности околачивающегося поблизости, Аарон готов был гнать взашей к самым границам королевства — настолько противен ему был их запах. Кевин прошел по горнице, едва не снес вазу, когда перед глазами помутилось, стоически преодолел залу, в которой остался нетронутым ужин, и оказался в спальне. К великолепию ее убранства он давно привык, не позолоченная резьба и не вельветовые драпировки на стенах притягивали его взор. Постель Аарона казалась раза в три больше обычного — заваленная подушками, одеялами, мехами и одеждами, она походила на гигантское облако, непонятно каким образом очутившееся в покоях. И источала этот запах, густой и насыщенный, раскатывающийся мягким бархатом по сознанию и блаженной негой по телу. Куча на кровати зашевелилась, несколько покрывал свесились с ее края, пара подушек слетела на пол, и перед Кевином предстало раскрасневшееся, хмурое лицо той самой фурии, в которую он был до беспамятства влюблен. Болезненный блеск в глазах Аарона вспыхнул пуще прежнего, приправленный злобой. — Я жду тебя третий час, — рявкнул он, неуклюже выпутываясь из вороха ткани. Тело его облепила легкая туника, больше показывающая, чем скрывающая. Кевин гулко сглотнул, но рот вновь наполнился вязкой слюной, с которой обитатели псарни обычно встречали свой ужин. Он был ничем не лучше — вот-вот готовился запустить зубы в кремовую кожу, блестящую от пота при тусклых свечах. — Я не мог прийти раньше, там ведь… — разрозненно начал Кевин, сжимая в руках рубашку, лишь бы чем-то занять себя и не накинуться на Аарона, прожигающего его гневным взглядом снизу вверх. — Где? — требовательно запросил он. Кевин передал измятую ткань, которую рывком выдернули из его рук. — И это всё? — возмутился Аарон, вопреки недовольному тону тут же прижимая ее к груди — поразительный контраст столь уязвимого жеста и яростного взора, от которого Кевина окатило стыдом почти с такой же силой, с какой и возбуждением. — Как бы я влез по стене со всем, что ты затребовал? — неуверенно принялся оправдываться он. — К тому же, ты написал «либо», поэтому я подумал… Служанка донесла ему клочок бумаги прямо на тренировочную площадку, где они с Эндрю прятались от Бетси и ее вездесущих требований явиться на малый совет. Кевину всех возможных сил стоило удержать лицо перед другом во время прочтения. Но Эндрю так сморщил нос — наверняка сам догадался, от кого было послание и какого содержания. — Кевин, — вкрадчиво начал Аарон с затаенным в тихом голосе бешенством, — этого хватит на пару часов и только. С тем же успехом я просто мог представить, что ты лезешь языком мне в… Кевина ошпарило праведным огнем. Он спешно подался вперед, лихорадочно зашипев: — Хорошо-хорошо, я сейчас спущусь и потом приду в полночь, когда сир Найтвуд будет меняться с сиром Гордоном, принесу простынь или… — Не пойдет, — резко прервал его Аарон. В любое другое время Кевина бы даже позабавила твердость его заявлений, учитывая внешний вид принца и тот факт, что он явно проигрывал Кевину и в росте, и в комплекции, но нынче было совсем не до смеха. Мало того, что его прошибало любовной горячкой на манер особенно прицельной стрелы, которая попутно зацепила вместе с собой заряд молнии, так и под ребрами начинала ворочаться мерзкая вина — Кевин разочаровал того, кому всегда так стремился угождать, пусть даже в обход себя самого. Разочаровал того, чьи печали и неудачи огорчали больше своих. Того, в ком сосредоточились все его мечты и желания. — Что? — Кевин был так растерян, что не сразу ощутил, как его схватили за руку. Аарон уверенно потянул его к постели. — Останься и помоги мне. Я скоро взорвусь, если нормально не кончу. — Нет, — Кевин остановился, заставляя их обоих застыть на мягком лиловом ворсе, — я не могу. — Снова, — процедил Аарон сквозь зубы, сжимая его руку до болезненных вспышек. — Знаешь, я бы подумал, что у тебя проблемы с этим делом, но когда разрядка нужна тебе, всё работает просто прекрасно. Кевин прикрыл глаза, справляясь с волной то ли злости, то ли унижения, то ли страха — захлестывало так мощно, что было не разобрать. Но то, что Аарон играл грязно и нечестно, Кевин понять умудрился — в конце концов, он сам приучил принца к моментальному получению всего, чего он пожелает. И если просьбы не работали, в ход отправлялись уловки и манипуляции. Вот только Аарону было невдомек, что Кевин мог изглодать себя самого упреками так, как ему и не снилось. — Не нужно так, — со всем возможным спокойствием попросил он. — Это не потому, что я желаю, чтобы ты страдал… — Неужели? — холодно вскинул бровь Аарон. — Тогда почему мне вечно приходится лезть из кожи вон, чтобы ты хоть что-то предпринял? Порой мне кажется, что ты намеренно изводишь меня. — Кевин в несдержанном порыве отчаяния потянулся за ладонью, жестоко вырванной из его пальцев. — Нравится чувствовать себя всесильным? — взъелся Аарон, упрямо отводя руку. — Хочешь, чтобы я умолял? Ведь ты так и будешь отдавать мне только часть себя, но не полностью. — От грусти, на секунду мелькнувшей в чужом голосе, Кевину окончательно перекрыло дыхание. — Нет, — выдохнул он почти умоляюще. — Ты знаешь, почему я так поступаю. — Потому что ждешь, когда появится другой дурак и избавит тебя от меня и моих капризов, — мрачно припечатал Аарон, оставаясь равнодушным к его мукам. Конечно, конечно, ему нужно было упомянуть чужого мужчину, этого кошмарного пока еще незнакомца, от одной мысли о котором Кевину хотелось хвататься за меч и без разбору сносить головы. — Хватит, — грубо бросил он. — Ты просто… — воздух вырвался из легких, полных горячим негодованием, с шумным свистом. — Ты невыносим сейчас. Аарон обиженно отвел глаза, прячась от него. Кевин столько раз это видел — как его принц осознает, что перегнул палку, что надавил на отметину, которую не стоит лишний раз тревожить. Но Кевину не за что было его винить — они оба совершали одни и те же ошибки с завидной частотой. — Ты сам пришел, — тихо произнес Аарон, и плечи его, понурившись, словно вдруг лишились силы, которая удерживала в нем и смелость, и твердость, и запальчивость. Как только она вытекла, ее место тут же заполнилось неуверенностью и растерянностью. Аарон пошатнулся и сделал осторожный шаг назад, будто ноги у него подкашивались, будто он только вспомнил, в каком состоянии находится. — Потому что я хотел тебе помочь, — Кевин кинулся навстречу, удерживая его за локти. — Боги, как можно быть таким болваном, — горько зашептал Аарон, тяжело опускаясь в облако пуха, меха и сатина. — Единственный способ по-настоящему помочь — это взять меня и запятнать твою безупречную честь. — Не мою, — едва слышно заметил Кевин, присаживаясь на колени у чужих ног. Испачканные простыни и жар изможденного тела заставляли и так работающее на износ сердце разгоняться до немыслимых скоростей. — Хорошо, проваливай, — Аарон несильно, но ощутимо толкнул его пяткой в бедро. — Иди, таскайся по борделям, или катайся в юбках у Мулдани, или чем ты там еще занят, пока меня нет. — Я ничего подобного не делаю, — устало простонал Кевин, утыкаясь лбом в острые колени. Не сосчитать, сколько раз он накрывал тонкие, выпирающие кости руками и разводил чужие ноги в стороны на этой самой постели. Но Кевин знал, что в этот раз всё не сможет закончиться руками или языком, нет. Какие бы испытания ни выдерживал его контроль, это сумасшествие было ему неподвластно. — Что-то не верится. Иначе ты бы поступил так, как я прошу. Кевин зажмурился, пытаясь отыскать в себе остатки рассудительности и доблести. — Сейчас не время для таких решений. Ты не в себе. — Да, а когда я буду в себе, ты найдешь еще сотню поводов отказать мне. На каждую его причину Аарон находил довод, с которым спорить было практически невозможно. И по правде говоря, Кевин уже смертельно устал от постоянной борьбы. Он сражался с дрянными слухами при дворе, с осуждающими взглядами, страхами отца, собственным благочестием, даже с Аароном, словесные битвы с которым всегда оставляли его пустым и измученным хуже, чем после любого турнира. Сколько же еще он сможет тушить пламя, которое каждый раз загорается с новой силой? И есть ли в этом смысл? Обхватив чужие лодыжки, Кевин поднял взгляд, полнящийся неизменной преданностью. — Я не стану отказывать. — Враньё, — тут же припечатал Аарон, в доказательство своего неверия безжалостно вдавливая стопы Кевину в бедра. — Я обещаю, что не стану, — настаивал он, умещая подбородок на чужих коленях. — Просто это должно быть… правильно. Пусть этого желаешь ты, а не то, что сжирает тебя изнутри просто потому, что ты омега, — заметил Кевин, готовясь к очередной насмешке. Аарона не волновали традиции и «правильность». Особенно те, что касались его нравственности. Но видимо, не только Кевину сегодня было не до смеха. — Ты словно говоришь о разных людях, Кевин, — Аарон покачал головой, невесомо касаясь пальцами его волос. — То, что сжирает меня изнутри, это часть меня. И она не дает мне покоя с тех пор, как я впервые тебя увидел. Если Кевин станет слушать его дальше, то точно не сможет выйти отсюда. — Я приду после смены караула, — пообещал он, рывком поднимаясь. Увеличившееся расстояние между ними остервенело потянуло за что-то внутри, заставило с треском надломиться кости, запустить осколки в кровоток и прошить тело вспышкой боли, от которой перед глазами понеслись белые пятна. — Нет, — Аарон вскинул на него измотанный взгляд, тусклый и неживой. — Ты только сделаешь хуже. — Как тебе угодно. Кевин почти силком заставил себя развернуться и передвигать ногами в сторону балкона, который казался недосягаемым под давлением тяги, призывающей сейчас же вернуться и удовлетворить каждую прихоть Аарона — как и всегда. — Можешь выйти через зал, там никого нет, — донеслось ему в спину вместе с шуршанием ткани. Он не знал, специально ли решил Аарон подставить его, соврал ли он, когда бросил эту фразу напоследок, заставляя Кевина едва слышно прикрыть за собой дверь и последовать к коридору. Было легко представить, как обида толкает его на ложь, как цепочка мыслей, обрывающаяся неприятным выводом «я ему не нужен», провоцирует попытку хоть какого-то отмщения. А может, Аарон хотел явить перед Кевином его страшный кошмар в качестве опровержения страхов — раз он так боится чужого осуждения, пусть уже, наконец, столкнется с ним и оставит их обоих в покое. Но Кевин слишком хорошо помнил его взгляд перед тем, как выйти из спальни. У раненого отказом, оскорбленного правдой существа, которое он оставил совсем одного, вряд ли бы хватило силы на нечто столь подлое. Или Кевин просто отчаянно хотел в это верить, когда двери покоев принца громогласно распахнулись, являя на пороге Бетси, Эбби и двух служанок, несущих тазы с водой. Все четверо застыли, прекращая веселые разговоры и забывая о смехе, которым мгновенье назад полнился коридор. Что же за день такой — стоит тебе улыбнуться, судьба непременно окатит ведром с помоями. Кевин всегда думал, что если их поймают, от шока он не сможет и двух слов связать. Как же — то, что при одной мысли заставляло трястись как осенний лист на ветру, воплотилось в жизнь. Да он бы лучше очутился на поле боя один на один с разъяренным войском, чем выносить этот жгучий стыд, подкатывающий к горлу тошнотворным комом. Чем смотреть в глаза родных людей и видеть, как они полнятся огорчением, разочарованием или презрением. Оказалось, что ему вовсе не пришлось связывать двух слов. Он даже толком испугаться не успел, прежде чем язык самостоятельно пошел в атаку, лишая его шанса на выдумывание правдоподобной истории или слезливого признания, которое позволило бы сохранить хоть какие-то клочки чести. — Я услышал крики с балкона, — у Кевина так шумело в ушах, что он не мог разобрать, звучит его голос уверенно или походит на мышиный писк, — подумал, вдруг что случилось — принц ведь в положении… требующем излишней осмотрительности. Но всё оказалось хорошо. Паж доставил ужин с селедкой. А вы сами знаете, каким Его Высочество становится, когда она воняет на весь зал. Отсюда и кипеж. Кевину даже врать не пришлось — такое однажды случилось. Пару лет назад. Сдавленные смешки служанок, которые не могли не знать о том, что они с Аароном часто попадаются за занятиями, их положения недостойными, почти оскорбили. Ладно бы Кевин сочинил неубедительную чушь — а здесь реальность во всей красе! Или они смеялись над Аароном? Их-то он никогда не гонял, только невезучих альф. Кевину не сильно хотелось выяснять. Следовало поскорее убраться вон и предоставить свите королевы возможность привести принца в порядок и спокойствие — Кевин лишил его обоих. Он почтительно кивнул и попытался улизнуть. — Кевин, — с изумлением на грани недоверия окликнула его Эбби. Боги, она всё расскажет отцу, тут же догадался он. Она и так уже наверняка знает больше положенного и не поверила ни единому его слову. А теперь еще и будет думать, что он околачивается у Аарона в покоях, пользуясь состоянием принца, который не может твердо ему отказать. Это было даже хуже правды. — Ну ладно тебе, Эбби, — Бетси подхватила целительницу за руку и потянула за собой вглубь покоев, беспечно отмахиваясь, — это же всего лишь Кевин. Было бы странно не найти его здесь. Кто-то ведь должен раздавать указания пажам и слугам без угрозы смертоубийства. Кевин не знал, верила ли она сама в то, что говорила, но ее едва уловимое подмигивание вселило в него хоть какое-то радушие. Невозмутимо пожав плечами на сердитый взгляд Эбби, он сбежал. И почувствовал себя самым гадким мальчишкой на свете. Если хоть один человек из присутствующих посчитал историю Кевина достаточно убедительной, а его самого — юношей добросовестным, он был жутким вероломцем, а если нет — его ждет страшный суд не только за пятнание чужой невинности, но и за гнусное вранье. Это должно было ужаснуть его. Это всегда его ужасало. Но то ли схлынувший страх воскресил в нем второе дыхание, то ли приближение заслуженного наказания сняло часть вины с его плеч, но Кевин едва сдерживал рвущийся сквозь плотно сжатые губы безумный смех. По всей видимости, прогрессирующее сумасшествие его рано или поздно доконает. Но прежде Кевин вдоволь порадуется, что ему не надавали по шее, пока он тыкался головой между разведенных ног всеми любимого принца. — Сотри эту глупое выражение с лица, — пристал к нему Эндрю тем же вечером, когда придворные собрались в зале, распивая вино и проигрывая последнее золото, которое им выдавали на содержание в замке состоятельные родители. — Аж смотреть противно. — А ты не смотри, — посоветовал ему Кевин, даже не потрудившись оторвать мечтательного взгляда от портрета юного возлюбленного на стене, — думай о том, что до лета осталась всего одна луна. Глядишь, и настроение поднимется. Эндрю с силой зарядил ему в затылок подушкой с симпатичными голубыми оборками. Следующие несколько дней Кевин упрямо избегал встреч с отцом, что было довольно непросто, учитывая утра и вечера, которые им приходилось встречать в общей опочивальне. Однажды ночью ему повезло, и отец держал стражу, а утром Кевин обычно умудрялся делать ноги раньше, чем займется рассвет. Весь день он находил себе уйму занятий, не брезгуя и помощью слугам. Вот тебе и доля рыцаря — ходи и ищи, где бы тебе сегодня пригодиться. До турнира в честь приезда Нила оставалось аж три недели, поэтому Кевин нанялся в добровольцы патрулировать город. Но в итоге оказалось, что не стоило ему так загонять себя — отец то ли ничего не знал про происшествие с балконом, то ли предпочел сделать такой вид. Даже когда им всё же доводилось пересекаться в замке или городе, Кевин не мог отыскать в родном взгляде ни намека на осуждение. Больше того, отец гордился им и не стеснялся об этом сообщать. После той ссоры он вообще вёл себя довольно странно. Кевин знал, что ему следует извиниться. Он поступил жестоко, вплетая в разговор матушку, лишь бы только отец оставил их с Аароном связь в покое. Сам того не ведая, Кевин перенял привычку, которой обычно оспаривал соперников его принц — цеплялся за самую явную рану и без зазрения совести давил на нее до тех пор, пока не получал желаемое. А люди на многое готовы были пойти, чтобы боль прекратилась. Вот только Кевин знал, что если поднимет эту тему, разговор вновь непременно сведется к их отношениям с Аароном. А ему невыносимо было слушать, как мерзко он поступает, как глупо ведет себя, как по-детски наивно надеется, что ему оставят часть лучезарно блистающей короны, на которую он не имеет никаких прав. Как бы ни силился он вразумить самого себя, веление сердца всегда оказывалось сильнее, поэтому он и зашел так непозволительно далеко. Но вступать в спор с отцом будет заведомо означать позорный проигрыш. Кевину придется сталкиваться лицом к лицу с правдой. И новым разочарованием в глазах человека, который был одним из несущих столпов его сущности. Это совсем не то же самое, что выдумать нелепую ложь перед высокопоставленными дамами. Потому все мысли Кевин занял работой. А когда Аарон вернулся ко двору — осторожным обхаживанием. — Я вовсе не злюсь, — вздохнул принц, заметив его хождения вокруг да около, словно они вновь были детьми, боящимися лишний раз взглянуть в сторону друг друга. — И если уж на то пошло… — он неловко перебирал меж пальцев мешочек с редкими травами, которые Кевин едва ли не ценой своей жизни выудил у торговки в темном переулке накануне, — прости, что так на тебя накинулся. Не нужно было звать тебя. Я ведь знал, чем всё кончится. Ты гораздо более сдержан, чем я. И если я когда-то замучаю тебя совсем невыносимо, скажи мне непременно, иначе… — Нет-нет-нет, — Кевин прервал поток бессмыслицы, легко касаясь чужих губ своими. Запах Аарона всё ещё был ярче, чем обычно, всё ещё заставлял вздрагивать колени, когда Кевин наклонился, чтобы поцеловать его, уместившегося на скамейке под дубом. Они отправились за пределы замка в качестве тренировки, но отец с Эндрю где-то портили сладкую жизнь уткам, а Кевин и Аарон, не изменяя себе, застряли у пруда. — Прошу, не думай так. Мне не может быть в тягость дышать с тобой одним воздухом. Любить тебя, — протолкнув необоснованный страх вниз по сжатому горлу, произнес Кевин. Мысль о том, что Аарон не столько манипулировал, сколько позволял ему урвать взгляд на свои тревоги в тот вечер, рождала внутри ощущение, вспарывающую грудную клетку не хуже охотничьего ножа. Разве Кевин дал повод считать себя заложником их близости? И разве могла показаться его сдержанность холодностью? Наверное, для юноши, родившегося в королевской семье, могла. — То, что я заставил тебя пообещать тогда… — Кевин не мог припомнить, когда в последний раз видела Аарона таким красным не от смеха и злости, а смущения. — Никто не заставлял меня, — изо всех сил сдерживая смех, заверил Кевин, — и я не намерен забирать свои слова назад. Просто подожди еще немного. Аарон, сощурившись, вперился в него пристальным взглядом. — С чего это вдруг ты так осмелел? — заворчал он, явно уязвленный тем, что роль наивного дилетанта, которым обычно представал Кевин, внезапно перешла к нему. — Я рыцарь, мне положено. Аарон закатил свои чудесные глаза, поднялся и оставил спешный поцелуй на его шее, заставляя кожу вспыхнуть. Да, если они не вернутся к охоте, им точно несдобровать. А Кевину еще хотелось немного пожить и свершить всё предначертанное.

***

Долгожданных турниров и праздников летом поубавилось — Нил был сам не свой и отказывался от любых увеселений. Он напоминал Кевину мальчика, которого они встретили на своей земле пять лет назад, испуганного, скованного затаившейся в каждом слове и действии опаской, ждущего ловушки за всяким углом. Он искал спокойствия и тишины, уединения, которое королевский двор мог предоставить едва ли. Отъезд из дома был для него мукой. И стал не меньшей мукой для Эндрю, сгорающего от замешательства и беспомощности. Его жених пресекал любые попытки помочь, и ругались они по-страшному — даже хуже, чем в сезон их первой встречи. Аарону с переменным успехом удавалось подбираться к Нилу с предложениями спрятаться ото всех в своих покоях или сбежать в башню, где их в жизни не отыщут, но обычно компании друзей Нил предпочитал командующего королевской стражи. В упорстве, с которым он носился по тренировочной площадке, их гость мог посоперничать лишь с Кевином. Во дворе они могли проводить сутки напролет, но как назло приходилось отлучаться на трапезы и государственные заботы. Нередко Кевин пытался заманить Нила на занятия в библиотеку, где томился от скуки Эндрю, или общие посиделки со свитой Аарона, но присутствие света ему претило. Слухи о болезни его матери мешались с россказнями о том, что Нил влюблен в одного из гвардейцев Серебряного Залива, и вскоре в сплетнях было не разобрать, где правда, ложь или хотя бы намеки на них. Лето пролетело как всегда — стоило лишь моргнуть глазом. Они проводили Нила домой раньше срока, потому что Эндрю настоял, и оставшиеся две недели ходили вокруг кронпринца на цыпочках, не желая поднять в нем новую волну печали или гнева. На заседаниях совета он был мрачнее тучи, и холодная отстраненность Нила после того, как им удалось нащупать хотя бы относительно безопасную территорию, ранила его куда сильнее, чем они все полагали. — Он думает только о себе, — причитал Аарон вечерами, закопавшись в книгах, пергаментах и чернилах. Кевину приходилось со всей осторожностью лавировать меж склянок и бутыльков, заполонивших всё пространство чужой горницы. — Ах, Нил мне нагрубил, ах, Нил не хочет держать меня за руку на приеме, ах, Нил придушит меня подушкой в первую брачную ночь. Ясно же, что он ужасно переживает. Но вам, альфам, вечно надо, чтобы вам только улыбались и восхищались вашим великолепием, — Аарон сердито вскинул голову. — Вас вообще что-то волнует кроме вашего «я»? Кевин не мог припомнить, когда это он требовал подобное от Аарона, и в жизни не видел, чтобы Нил открыто восхищался хоть чем-то, касающимся Эндрю, но предпочел благоразумно промолчать. Потому что его и правда волновало кое-что помимо своего «я». Отец уже который день пытался прижучить его. Кевин не понимал, чем дал повод — они с Аароном не осмеливались предаваться разврату на видных местах, нагоняев от королевы и советников он не получал с тех пор, как они с Эндрю перестали промышлять гнилыми овощами в качестве заряда для рогаток, свои посты он нес послушно и по расписанию. — Снова уходишь, — заметил отец, когда Кевин, сменив доспехи на повседневное облачение, засобирался. Он ненавидел себя за то, что пространство между ними теперь наполнялось напряжением и безмолвием. Любая случайная фраза могла послужить поводом для разговора, в котором Кевин не желал принимать ни малейшего участия, и потому он всё чаще молчал. Не делиться тем, что происходило в его жизни, с человеком, который раньше знал о нем всё, включая любимый цвет и кличку нового котенка, выловленного Их Высочествами с дерева, ощущалось настоящим предательством. — Все собираются в малом зале, — неловко сказал Кевин, ощущая, как сдавливает виноватыми тисками грудь, при взгляде на пустой стол и одинокого отца. — Нужно поднять принцам настроение перед именинами. — Вот как, — ему слабо улыбнулись. — Тогда не буду тебя задерживать. Кевин кивнул и попытался прогнать склизкий стыд своим уходом, но просто не мог, не был способен сбежать, когда уже увидел, как родные глаза теплятся невысказанной лаской и печалью. — Пап, — позвал он, остановившись у порога. — Можем порыбачить послезавтра, если тебя отпустят. Рыбалка казалась занятием из прошлой жизни. Из той, где Дэвид Ваймак еще не был командующим королевской стражи, а Кевин — придворным рыцарем. Из той, где они были честны друг с другом. Где был честен Кевин, поправил он себя. Ведь отец всегда прятал от него нечто сокровенное, почти сакральное. Его секрет встречал понимание, затем замешательство, затем злость. Кевин считал, что имеет на нее право — из-за этой тайны он потерял ту версию отца, которую знал с рождения и почти не помнил. Она расколола мужчину с самыми теплыми руками, которые были известны Кевину, на два куска. Теперь он понимал, что боится ее. — О, меня-то отпустят, — усмехнулся отец. — Это у тебя нынче дел невпроворот при дворе. — Я найду время, — искренне пообещал Кевин. — Договорились. Он уже толкнул дверь, встретившую ладонь ранними зимними заморозками, когда услышал: — Ты избегаешь меня из-за принца? Боишься, я снова начну тебя поучать? Кевин застыл на пороге, зажмуриваясь. Ну почему именно сегодня, с отчаянием подумалось ему, почему именно сейчас. Аарон ждал его в малом зале с друзьями, а затем они вдвоем должны были отправиться в его опочивальню и полночи делать вид, что в мире не существует никаких забот и бед, только постель, пропитанная их смешавшимися запахами, горячие поцелуи и приглушенный подушкой смех, потому что когда ты влюблен, смеяться хочется над любыми глупостями. А лето было для всех таким изнурительным и тревожным, что Кевину как никогда хотелось услышать этот смех. Но когда это его желания имели хоть какое-то значение? — Это не поможет, — тихо произнес он. — Только навредит. Я всё равно ничего не могу сделать с этим, не могу сопротивляться, — Кевин думал, что признаваться в этом отцу будет стыдно, но ощутил только легкую горечь. Ему давно следовало открыться хоть кому-нибудь. Наверное, лучше бы было выбрать Эндрю, но он так помешался на Ниле, что Кевин не рискнул вешать на него еще и свои заботы. Он не имел права просить у друга больше, чем он уже дал — сохранность их секрета и позволение пользоваться уважением и почетом при дворе. Может, он просто не осознавал, как далеко Кевин зашел с его братом. До недавнего времени романтика и пресловутые чувства вовсе казались принцу прерогативой книг. В мире, где тебе выбирают жениха в десятилетнем возрасте, сложно верить в достоверность чего-то настолько мифического как любовь. Кевин не желал сыпать соль ему на рану. Но изменения чужого настроения пробуждали в друге такие неоднозначные реакции, что Кевин уже не осмеливался что-то предполагать. Эндрю скажет ему, когда захочет. И если в его словах слышались искренние нотки подавленности, когда речь заходила о поведении его жениха минувшим летом, Кевин не собирался лезть не в свое дело и подмечать это. — Я знаю, — просто ответил отец. Разумеется, и дураку было понятно, что перед Аароном никто не устоит, и Кевину просто повезло угодить в поле его зрения, когда было нужно. — Тебе уже семнадцать, ты носишь рыцарский плащ. И принимаешь решения без моей указки. Полагаю, ты хотя бы понимаешь, что делаешь. — Больше, чем хотелось бы, — с досадой признался Кевин. — Таким, как Его Высочество, сложно сопротивляться. Он всегда нёс в себе… — отец задумчиво качнул головой, — какой-то свет. Немного пугающий, но влекущий, — Кевину вспомнились растерянные переглядки придворных в ответ на речи юного принца о целительстве. — Мотылькам вроде тебя никуда от него не деться. Но, Кевин, я должен хотя бы предупредить тебя. Поговорить с тобой честно, — отец указал ему на стул напротив себя. — Присядь. Кевин уставился на него почти умоляюще. — Это вовсе не обязательно. — Ты должен меня выслушать, — настоял отец. — Я верю, что ты понимаешь последствия своих действий. Но некоторые осознания остаются недоступны для нас до тех пор, пока мы не сталкиваемся с ними лицом к лицу, — Кевин уже знал, о чем, точнее ком, пойдет разговор, и всегда с замиранием сердца ждал этого момента, но теперь… Боги, он не хотел слышать правду. Был не готов к ужасам, которые таились в ней. — Ты ведь знаешь, твоя мать не сбежала, — хрипло начал отец, когда он все же сел, неспособный противиться его просьбе. Неспособный оставить его один на один со знанием столь разрушительным. — Она поехала повидаться с семьей. Она бы никогда не оставила тебя, ни за что на свете. Но иногда случаются вещи, которые не поддаются нашему контролю. Вещи, от которых мы не можем защитить ни себя, ни своих близких, как бы ни пытались. Отрывки всей этой безобразной истории Кевину доводилось слышать при дворе. Он отказывался в них верить. И молился о том, чтобы они были ложью. Его мать попросту не заслуживала такой смерти — то, что случилось с ней, должно было оставаться уделом преступников, разбойников, убийц. Не могла быть до изнеможения замучена в темницах женщина, которая не сделала ничего скверного. Это просто не имело смысла. Ни один человек, будь он хоть королем, хоть крестьянином, ни один альфа и ни один мужчина не имел права сотворить с ней подобное. Ни за разбитое сердце, ни за отказ возлечь с ним, ни за отъезд в чужое королевство. Кевин попросту не мог уложить это в пухнущей от изумленного ужаса голове. История до сих пор казалась неполной, набитой нелепыми дырами. Потому что провал был в самом главном — как умерла Кейли Дэй. От удара, заставившего ее упасть и разбить висок у подножья чужой постели, от извращенных пыток, одно упоминание которых заставляло кровь стыть в жилах, от падения с башни в попытке бежать. — Почему ты только сейчас рассказал? — спросил Кевин, не узнавая собственный голос. Отец накрыл его дрожащую ладонь, покрытую холодным потом, своей. — Не хотел, чтобы ты знал. — Я бы хотел знать, — соврал он. Это была не правда, но может, знание чего-то столь зверского остановило бы Кевина в моментах, когда на это еще был шанс. — Нет, не хотел, — отец грустно улыбнулся и покачал головой. В глазах Дэвида Ваймака застыли стеклянные слезы, лицо показалось осунувшимся и постаревшим сразу на десяток лет. Так и было, вдруг ошеломленно понял Кевин. Его отец старел. В волосах его проглядывалась седина, движения уже не были столь ловкими и энергичными, он позднее просыпался и сложнее засыпал. Он тревожился из-за вещей, которые раньше не заставили бы его моргнуть глазом. И он боялся, что однажды лордёныш, рожденный с золотой ложкой в заднице, захочет отомстить за то, что Кевин увел у него из-под носа Аарона Миньярда. — Но раз уж ты наступаешь на те же грабли, что и я, хотя бы убедись, что зубья не войдут так же глубоко. Уже поздно, с горечью проглотил признание Кевин. Его распороло до самой грудины.

***

Аарон потребовал не готовить ему никакого подарка на семнадцатые именины. Хоть сказано это было тоном, не предоставляющим возможности для обжалования решения, Кевин всё же не стал отзывать ни заказ на изготовление перчаток из плотной кожи, которые спасли бы руки Аарона от ожогов и подозрительного вида сыпи куда действеннее, чем те, что имелись у него сейчас, ни наведался в мастерскую к чеканщику, чтобы отказаться от медальона с сапфиром. Он понимал, что Аарон попросит у него нечто куда более уникальное, но никак не видел лишение невинности в свете столь благородном, чтобы заменять им изделия лучших мастеров королевства. В замке закатили большой пир, созвали уйму гостей, и везде, куда бы Кевин ни кидал взгляд, стены, потолки и колонны слепили черно-алым шелком, расшитым золотом — до коронации Эндрю оставался всего год, праздник этот должен был послужить вступительным актом к сцене куда более торжественной и значимой, должен был внушить тем, кто еще имел смутные сомнения на его счет, безоговорочную уверенность в том, что трон не примет никого достойнее. Аарон же вознамерился прославить свои именины в свете отдельном от брата и повсюду волочил за собой Кевина — непременно усаживал подле себя за столом, подхватывал его под руку, когда они беседовали со знатными гостями, подарил все до единого танца. Со стороны всё это казалось бесконечной прелюдией для объявления, которое повергнет королевство в шок — Кевин с ухающим в пятки сердцем ждал, когда принц решит окончательно заграбастать себе всё внимание и объявит его по меньше мере своим нареченным, но Аарон, к счастью, ограничился привычными заверениями в том, что человека благороднее и отважнее ему встречать еще не доводилось. И стоило ли так нахваливать его по поводу и без, задавался вопросом Кевин, снося согласные изречения гостей, если связь их оставалась порочной и низкой, будь они сами хоть трижды святыми? — Ты выглядишь так, словно на похороны собираешься, — укорил Аарон, когда они поздней ночью пробирались в крыло, где были сокрыты его покои. — Просто знаю, что ты будешь браниться, — с виноватой улыбкой ответил Кевин, крепче сжимая его ладонь. Не мог же он сказать, что до смерти боится стать ошибкой молодости, о которой Аарону до скончания веков придется жалеть, пока для Кевина предстоящая ночь окажется самым ярким воспоминанием, самым живым и восхитительно трепетным фрагментом того же этапа жизни. Завидев подарки, Аарон попытался нагнать на себя недовольный вид, но ему редко удавалось утаивать от Кевина свои искренние чувства. И его ворчание было совсем неубедительным, походящим скорее на плохо скрываемую ласку, чем изъявление раздражения. — Надеешься отделаться малой кровью? — в приглушенном свете истлевших огней Аарон казался окутанным пеленой лучезарного сияния, накидывающей на глаза поволоку зыбкого наваждения. Желание касаться и тянуться к мерцанию, путающимся в мягких волосах и бежевых одеждах, было абсолютно непреодолимым. — Я вовсе не отделываюсь, — Кевин стянул тонкие перчатки с его ладоней и прижал руки к своей груди, — не желаю, чтобы тебе доставалось что-то одно, что-то меньшее. Пусть у тебя будет всё. И дорогие ткани, и украшения, и удовольствие. И тайное место, где ты складируешь свои пузырьки, и уверенность в том, что пока я у его дверей, тебя никто не потревожит. И жизнь, которую ты сам захочешь, лишенная чужого веления. Я всё сделаю. Только попроси. Аарон уперся лбом в его ключицы, выдыхая горячо и прерывисто. Кожа у Кевина на груди пошла рябью из мурашек, лихорадочно вздымаясь в попытке передать в родные руки то, что так долго терзает ее, силясь вырваться на свободу. — Прошу тебя. Кевин не мог противиться воле своего принца. Он коснулся изгиба послушно распахивающихся навстречу губ своими, провел языком по кромке зубов, сплелся с чужим. Позволил жару, томящемуся внутри весь вечер, захлестнуть с головой, когда Аарон прильнул ближе, накрывая его шею жадными руками. Все его движения, все касания и выдохи казались пропитанными нарастающим отчаянием, словно он боялся, что в любую секунду сладкий сон оборвется, оставляя его одного дрожать на осеннем ветру, треплющем парчовые занавески у балкона. Кевин поселил в нем этот страх. Кевин взрастил в нём веру в то, что бросит его, когда будет особенно необходим, и потому теперь с особым усердием пытался вырвать мерзкие сомнения с корнем: мокрые губы нашли голубоватые жилки на бледной шее, пятная их собственническими отметинами и обещаниями остаться до конца. Ладони поползли под роскошные одежды, сминая пылающую кожу с силой достаточной для того, чтобы убедить Аарона, что происходящее еще никогда не было реальнее. Кевин стягивал с него золотистую тунику, ни на мгновенье не прерывая поцелуи, сыплющиеся на обнажающиеся участки жавшегося вплотную тела. Распутывал шнурки на брюках, позволяя ладоням беспрепятственно скользить по вспарывающим тонкую кожу костям, испещренными россыпью миниатюрных родинок, которую Кевин уже успел выучить наизусть. Аарон резво утянул его в постель, избавляя от праздничного дублета, рубашки и жилета разом. Сколько бы ни старался Кевин замедлить и успокоить его, ураган похоти извечно оказывался сильнее и вскоре утянул в себя новую жертву, стоило уловить носом запах, пропитавший шелк простыни и покрывала ненасытной жаждой. Аарон беспорядочно осыпал поцелуями его челюсть, шею, грудь, плечи — губы его порхали от точки к точке, словно от нетерпения он не мог остановиться на чем-то одном даже на мгновенье и без разбору дарил ласку всему, что угождало в поле зрения. В голове у Кевина протяжно загудело, стоило чужим стопам стащить с него распущенные брюки, сбивая ткань в бугристые складки у колен. Ему казалось, они повторяли это сотню, а может и всю тысячу раз. Когда ждать наступления темноты становилось невмоготу, в ход отправлялись торопливые касания и сбивчивый шепот о грязных, поражающих воображение непотребством вещах. Что самое стыдное — они непременно осуществлялись. Язык Кевина побывал везде, где был обещан, Аарон прижимал его вплотную к полу на верхнем этаже амбара, двигая бедрами как заведенный, Кевин накрывал его рот широкой ладонью, чтобы не вызвать подозрений служанок, снующих у дверей башни, когда толкался пальцами в горячее нутро. Если уж на то пошло, эта ночь была одной из самых банальных на фоне всего, что они уже успели натворить. И всё же в груди у Кевина что-то чутко замирало, когда на место пальцев пришел налитый кровью член, медленно проталкивающийся во влажный жар. Аарон выдохнул спертый воздух в его шею, стиснув зубы и впиваясь ногтями в плечи Кевина до болезненных отметин. Вот, что нужно было сделать, вот, в чем заключался единственный способ унять бушующую в его принце тревогу — заполнить изнутри чем-то крупнее, жарче, твёрже. Заставить глотать запах обнаженных тел и страсти жадными рывками. Прижать к постели, удерживая за подрагивающие бедра, толкнуться на пробу глубже, срывая высокий отрывистый стон с искусанных губ. Нежно провести большим пальцем по родинке на его бедре, давая время привыкнуть, слизывая соленую влагу с горящих щек. Вжать распластанное от боли и удовольствия в равной степени тело в перину и медленно выскользнуть назад, ощущая, как мышцы расслабляются. А затем податься обратно на жалкие пару сантиметров, не в силах терпеть разверзнувшийся меж литых бёдер жар, пленяющий и сладкий до отчетливого вкуса тающих на языке персиков. Аарон схватился за его плечи так, словно хотел пустить наружу кровь, въесться под кожу и заменить собой все те вещи, благодаря которым тело Кевина могло существовать. Так и ощущалось — если он ослабит хватку, если не оставит на открыто предоставленном горле еще несколько царапин или хотя бы парочку следов от зубов, все его кости осыплются никчемным прахом. И пока Кевин толкался внутрь всё быстрее и размашистее, задачей Аарона было измарать тяжелое тело над собой до такой степени, чтобы их боль стала единой настолько же, насколько было удовольствие. Потому что в этом теперь заключался долг Кевина — слиться с ним в нечто цельное и неразделимое, смешать их кровь и пот, переплести мысли, соприкоснуться каждым возможным участком кожи. Для того, чтобы его желание свершилось, не хватало одной единственной детали. Он накрыл ртом торчащий сосок, несильно сжал зубы в такт движению ладони на чужом члене и толкнулся под углом, который секунду назад выбил из Аарона стон, наверняка поднявший на уши весь замок. Плевать — пусть хоть все толпой собираются у дверей, Кевин не остановится, пока ритуал не будет завершен, пока он не добьется того, чего вознамерился, как и всегда. Пока они с Аароном не пропитают друг друга самым естественным, примитивным образом. На ладонь брызнуло, в ушах зазвенело от судорожного всхлипа, и Кевин ощутил, как плотно сжатые вокруг члена мышцы выпивают его досуха. Острый приступ блаженства, поселивший в голове умиротворенную пустошь, почти лишил сил, напоследок выбив из горла сдавленный стон, напоминающий лихорадочный скулеж. Он рухнул на Аарона, чудом ничего не повредив ему, и уткнулся отрывисто глотающим воздух носом в чужую шею, пытаясь перетерпеть болезненно-надрывное ощущение сходящего узла. К такому они вряд ли были готовы, сколько бы Аарон ни храбрился. Но он даже не предпринял попытки возмутиться. Глаза его казались укрыты мутной поволокой, тело походило на безвольно растекшееся по постели суфле, которое накануне подавали к столу. Кевин видел Аарона расслабленным и раньше, хоть избавить его от крутящихся в голове шестеренок полностью было задачей крайне сложной, но это… Аарон являл собой воплощение сладкого греха и блаженства, приходящего после его свершения, когда всё, что остается, это лишь ждать и вкушать прелести жизни, потому что все рычаги спущены. Кевин попросту не мог оторваться от выражения очаровательной сонливости на любимом лице. — Хочу, чтобы мне каждый день исполнялось семнадцать, — пробормотал Аарон в его шею, пока Кевин мягко перебирал пушистые волоски на его затылке. — Ты сказал, что исполнишь всё, — Аарон со вкусом зевнул, — что я пожелаю. — Если утром ты не прикажешь лишить меня головы, так и будет, — заверил Кевин, лениво натягивая на них покрывало. Через несколько часов изможденное тело наверняка даст о себе знать. Как бы ни старался он деликатничать, слишком долго пришлось запирать в себе вожделение, чтобы оно теперь не охватило всё вокруг праведным огнем, заставляя позабыть о терпении и сдержанности. К тому же Кевин чувствовал, как меж ног Аарона теплится влага, которой он ревниво запятнал чужое тело изнутри. Утром придется первым делом просить о ванне. Одна мысль о том, чтобы выбраться хоть когда-то из теплой постели, позволить другим забраться в комнату, где витает их смешавшийся запах, где на полу разбросана их одежда, где простыни испачканы свидетельствами их порока, доводила Кевин едва ли не до трясучки. И потому он предпочел не думать вовсе, вжимаясь лицом в душистые золотистые локоны.

***

Спустя две недели пришлось собираться в дорогу. Известие о смерти Мэри Веснински не стало большой неожиданностью, но поселило при дворе ужасную смуту. Во всех углах нынче шептались, как же теперь будут обстоять дела со свадьбой наследников, стоит ли снаряжать принца в такой дальний путь, не станет ли поездка за море ошибкой. Но на малом совете пререканий не терпели: с кончиной королевы над Серебряным Заливом нависла новая угроза, их обязанностью было ее устранить. Кевин поддерживал решение лордов и регентов, а еще крайне беспокоился за Нила, но каких трудов стоило смириться с мыслью о том, что их с Аароном ждет разлука. После всего, что приключилось на его именинах, и после дальнейшего, переплетенного с безвылазными объятиями в постели. После близости столь тесной, что Кевин и на излюбленных тренировках теперь не мог думать ни о чем кроме Аарона, не мог выкинуть любимый образ из головы всякое мгновенье, что они не делили на двоих. — Не будь с ним груб, — наставлял Аарон брата перед отъездом, — не обижай и не задирай его, иначе будешь иметь дело со мной, — он начинял один из сундуков своими бутыльками с таинственным содержимым, которых казалось уж слишком много для пары дней вдали от дома, — узнай, не нужна ли ему наша помощь. Спроси, как обстоят нынче дела при дворе. Может, стоит послать больше людей или… — Да без тебя разберусь, — мрачно ворчал в ответ Эндрю, вытаскивая то, что брат заботливо упаковал меж дорогих плащей и бархатных камзолов. — Раз так жаждешь помочь ему, сам поезжай. Тебя-то он примет с распростертыми объятиями. А я только хуже сделаю. И надо, что ли, затевать весь этот бред. — Нил не мой жених, — не моргнув глазом, напомнил Аарон очевидное. — А ты всех доконаешь, если не убедишься, что с ним всё в порядке и летом он вернется трепать тебе нервы, как прежде. Побережье Серебряной Бухты мало с какими пейзажами могло посоперничать в красоте. Возможно, достойную конкуренцию ему бы смогли составить лишь плоды чужих фантазий в книгах и на картинах во время ярмарочных выставках. Им с Эндрю вдоволь удалось насмотреться на нее, ведь заняться в гостях было больше нечем. Нил прятался от них, и хоть Кевин пытался сподвигнуть Эндрю на его поиски, редко добивался успеха. И Эндрю казался слишком уверенным в том, что делает, когда объяснял Кевину, почему им не стоит докучать. Может, ненавистное бремя, которое вы вынуждены делить друг с другом, может сотворить нечто подобное: наладить понимание. После похорон объяснять простые истины пришлось уже не Кевину. Стюарт нацепил на себя выражение холодной учтивости, так идеально подходящее к его новой должности регента, и явно не желал демонстрировать, в каком жутком настроении пребывал его племянник. А посмотреть было на что. Кевину показалось, что Эндрю прошибло судорожной лихорадкой до самых костей, когда они заметили призрака, который занял место Нила после смерти матери. Отказ хотя бы в честном разговоре прилично вывел Эндрю из себя. Словно бы ему на месте жениха хотелось являть ему доказательства своей уязвимости и того факта, что неприступное сердце всё-таки может быть разбито. Они уезжали из Серебряного Залива с ужасным подозрением, лишающим сна и аппетита. И несколько месяцев переглядывались всякий раз, когда Бетси разламывала знакомую печать за столом. Но сообщения о расторжении помолвки так и не пришло. То были иные письма. И Кевин не знал, какой из вариантов был страшнее. Вместе с грядущей коронацией приближалось и совершеннолетие близнецов. До сих пор свободная рука Аарона повергала королевство в состояние абсолютного хаоса. Порой в неделю им приходило по три, а то и четыре письма, все разговоры на совете к весне непременно начинали сводиться к замужеству второго наследника, а выбор его партии был самой востребованной темой придворных обсуждений. Кевин скорее бы предал себя огню, чем стал и дальше выслушивать подобные разговоры. Он прятался от друзей, как настоящий трус. Стал озлобленным и подозрительным, сцепился с Сетом Гордоном до драки, когда его отец посмел что-то вякнуть о том, что младший сын составил бы принцу прекрасную партию. Это было попросту несправедливо — почему Гордоны могли претендовать на руку Аарона лишь потому, что родились при отце-лорде, а их мать, дальняя родственница королевской четы, была жива. Кевин был не в состоянии контролировать эти факторы, но разве он не доказал, что достоин Аарона не меньше каждого, кто слал им эти клятые письма. Радовало лишь то, что, как и прежде, они с Аароном делили не только радости, но и горечь страха. — Вот бы сбежать, — бездумно произносил Аарон в его плечо, прячась от весеннего солнца, пока они лежали в траве у мелкого пруда, — вот бы бросить всех. Он давал отказ за отказом, вызывая усталые выдохи и снисходительные взгляды присутствующих за столом советов. Спорил до свирепой красноты на лице, что не желает принимать предложения незнакомцев, и угрожал, что отравит суженого смертоносным ядом, если его посмеют загнать под венец. Подолгу прятался в своих комнатах, порой не допуская к себе даже Кевина. Тот, в свою очередь, совсем разругался с отцом. Родитель считал его явное недовольство, заметное всем придворным, непозволительным. Но Кевин так долго мучил себя, изводил до трещащих ребер и судорожно сжимающегося от рыданий горла… Неужели он должен был просто покорно принять, что всё закончится так? Признать, что борьба, которую он так упорно вел и так бесславно проиграл, оказалась напрасной? Что сокровище, которое досталось ему в ее ходе, должно было отойти другому? Он уже не знал, на что имеет право и на что нет. Каждому с детства известно, что принцы и рыцари не могут влюбляться. Кевин читал пару сказок, которые кончились хорошо, но знал, что в жизни всё иначе. Что в жизни рыцари чтут только долг и доблесть, что еще пятьдесят лет назад им даже венчаться запрещалось, что прятаться по углам, крадя с чужих губ поцелуи, унизительно. И что принцы достаются тем, кто способен заплатить достаточно золота или предложить иную цену, которая послужит королевству, что они слишком разбалованы, чтобы соглашаться на меньшее, что грезят о высоком положении и почтении для своих детей, которое может обеспечить только супруг, соответствующий им по статусу. Рыцари не мучились размышлениями о том, как им искупить свои грехи, не страдали от осознания, что предают веру и пятнают пороком лик, который благословили при рождении боги. Но и принцы не находили столько удовольствия в копошениях в болотах, не неслись первым делом в дальний темный угол, заполненный своими таинственными склянками, не толкали на преступления против благочестия. Может, они оба были с изъяном. Может, поэтому так неизбежно столкнулись. Может, это делало их такими потрясающими в глазах друг друга. Кевин устроил погром, когда получил новости о письме Джереми Нокса. Они все — лорды, советники, придворные, — только его и ждали. Златогорье однажды было частью Скалистого Удела, союз с его новоиспеченным королем укрепил бы державы, наделил бы их наследников незыблемыми правами на престолы обоих государств. А еще король был молод, прекрасно образован и хорош собой. Да Кевин бы сам в него влюбился, будь он на месте Аарона. И видимо, ждать осталось недолго. Что Бетси, что Эндрю, занимающийся к той поре доброй половиной государственных дел, давали Аарону вполне ясный наказ: выбрать из предложений лучшее. И поскорее. Идеальным временем стало бы это лето — раз уж Эндрю и Нил укатили в королевскую поездку. — Нам нужно всем рассказать, — невозмутимо заявил Аарон, когда Кевин покончил с припадком, который лишил чужие покои парочки хрустальных ваз. Здесь и так в последнее время царил беспорядок. Аарон посвящал время делам иного толка, быт волновал его столь мало, что даже слугам он не давал к себе проходу. Что-то замышлял. — И опозорить тебя перед всем двором? — зарычал Кевин. Они столько скрывались, а сам он сдерживался целую вечность — и явить их порок миру из-за какого-то Нокса? Аарон поднялся из кресла, наверняка чудом удерживаясь от того, чтобы не закатить глаза. Сложив руки на груди, он требовательно уставился на Кевина. Зря он встал — повсюду были осколки. — Хорошо, что ты предлагаешь? Прекрасный был вопрос. Очень злободневный. Кевин не мог вынести мысли о побеге и том, чтобы разлучить Аарона с семьей, как не мог даже вообразить мимолетной картины, где его возлюбленный оказывается у алтаря, притянутый туда на аркане. — Я что-то придумаю, — уверенно заявил Кевин, сам почти убежденный в своих словах. — Я им не позволю, я не допущу, чтобы… — Как же ты любишь всё усложнять, — устало проронил Аарон, — Кевин, решение очевидно. Нужно сделать так, чтобы они узнали. Не все, но Бетси и твой отец, Эндрю и придворные, которым мы можем верить. Они не будут сносить унижение, что упадет на наш дом, если правда выйдет за пределы этого круга. Всё казалось таким простым. Почти нелепо простым. Могло разрешиться так легко и безболезненно, потому что рядом были люди, готовые им поверить, готовые идти на их поводу. Им повезло успешно обвести вокруг пальца всю округу, ослепнув от чувств, и теперь был реальный шанс на то, что этот клубок распутается, не угодив никому в сердце ядовитой стрелой. Но Кевин так долго боялся. Еще с момента их встречи он боялся дня, когда ему придется потерять Аарона, и страх этот въелся иглами под кожу, пронзал тревожными всполохами течение мыслей, заставлял разгораться в голове искорки первобытного ужаса. Страх делал его мнительным и опасливым, а еще безумным и неудержимым. Он лез из кожи вон, пытаясь доказать миру, что достоин быть рядом с Аароном, но сам же поджимал хвост всякий раз, когда подобная возможность маячила на горизонте. Он проклинал себя за очевидное подобострастие и влечение, но тянулся к Аарону снова и снова, будто и не было всех тех ночей, заставляющих его без сна ворочаться на мокрой от пота постели. Он не желал уступать своё другому, но и сам полноценно им не владел. Потому что пойти на большее, пойти на всё, означало бы в одночасье потерять не только Аарона, но и себя, когда момент разлуки всё же настанет. Ведь Кевин мог сражаться с толпой рыцарей куда опытнее себя на ристалище, мог не поведя ухом выносить осудительные шепотки при дворе, мог даже с самим собой вступить в кровавый бой. Но что ему делать, если его противником вдруг выступит Аарон и его желание иметь то, что Кевину дать неподвластно? — А если ты однажды передумаешь? — вырвалось из горла сдавленным хрипом. — Если ты однажды откроешь глаза и… — И что? — резко взъелся Аарон, опасно сверкая плавленым золотом в глазах. Обвинения в возможном уходе всегда обижали его, но это вовсе не значило, что они были беспочвенны. — Захочу выскочить замуж за незнакомого лорда, или принца, или короля, который понятия не имеет, кто я такой? Предам тебя? — Я не смогу дать тебе то, что смогут они, — обреченно признал Кевин. — Неужели? — мрачно поинтересовался Аарон. — Давай начнем с того, что ты можешь мне дать. Потому что сейчас всё это выглядит так, словно ты желаешь оставить меня ни с чем. Какой подлый упрёк. Кевин желал бросить мир к его ногам. Выбор и свободу. — Защиту, — в итоге лишь вымолвил он, потому что с момента разговора с отцом Кевин только и думал о том, что повторяет чужие ошибки. Аарон разбил тишину усталым вздохом — вновь неправильный ответ. — Я даже в этом не могу быть уверен, Кевин. Ты всегда так легко отдаешь мне контроль, так легко ломаешься, стоит мне немного надавить, — Аарон тихо подкрался ближе, уложил ладонь на его грудь, шумно вздымающуюся под кожаным дублетом. Словно пытался проверить, достаточно ли будет мимолетного нажатия, чтобы заставить Кевина послушно попятиться к стене. — Разве ты сможешь за меня заступиться, сможешь защитить меня? Как Кевин до сих пор так легко велся на эти провокации, оставалось загадкой даже для него самого. — Но это ведь ты, — беспомощно прошептал он. В этом и заключалась вся суть. Кевин готов был вынимать сердце из груди исключительно ради Аарона. Теплая рука скользнула вверх, накрыла его шею сзади, потянув за волоски на затылке и заставляя склонить голову. Кевин подчинялся. — Вот именно. Я ниже тебя на голову, уже в плечах, твоя ладонь может обхватить меня за плечо практически полностью. И все же ты падаешь ниц. Это была ловушка, Кевина загоняли в капкан, и он радостно несся навстречу. Но ведь не могло быть скверным такое чистое удовольствие — ощущать родной запах и видеть любимое лицо, — не считалось грехом столь невероятное наслаждение — удерживать руками теплую кожу, одно соприкосновение с которой посылало по телу искры блаженства. — Ты знаешь почему. — Нет, — упрямо сжал его шею Аарон. — Я ведь говорил тебе… — Про честь, про дружбу, про любовь. Да, я помню, — легкомысленно отмахнулся принц, звеня браслетами. — И все же ты отдаешь меня другому. Ты готов предложить мне всё, кроме правды, так? Она ужасает тебя, — в голосе его затесались нотки жалости. Кевин с трудом удержался от унизительного хныканья. — Но мне не страшно. Мысль о том, что ты хотя бы раз снимешь собственные оковы и позволишь себе взять то, чего по-настоящему хочешь, вовсе не пугает меня. Потому что я знаю, что если бы ты мог, то взял бы меня, — Аарон подарил ему улыбку, от которой голова кружилась совсем как в детстве. — Полностью. И ты можешь. — Это не так, — измученно пробормотал Кевин, утыкаясь носом в чужой висок. Ему так жизненно необходимо было услышать обратное, пропустить этот слом взглядов и принципов через себя окончательно. — Конечно, так. Ты знаешь, что так, — Аарон успокаивающе поглаживал его по волосам, словно пытаясь нежностью провести через принятие ужасного, но неизбежного. — Однако это требует смелости, требует риска. Ты должен быть храбрее, чем на поле боя, Кевин, храбрее, чем на рыцарском ристалище. Но я не буду стоить меньше. Он не хотел, чтобы Аарон стоил меньше. Он вообще не хотел прикидывать его цену, воображать, на что еще придется пойти, чтобы удержать его рядом, кому еще Кевин вынужден будет доказывать, что достоин его. — Мне может не хватить сил, — зажмуриваясь, признался Кевин, — отпустить тебя в будущем. Аарон отнял от себя его голову, обхватил обеими руками за лицо, утер влажные дорожки с щек легкими поцелуями. — Я приглядел одно кольцо, — вдруг пробормотал принц едва слышно в его губы, — под цвет твоих глаз, разумеется. Будь добр раскошелиться на нормальное предложение. И мы стребуем с Эндрю поместье неподалеку от замка. Может, когда ты станешь лордом, сладить с твоими рыцарскими замашками будет проще. Из Кевина вырвался невольный смешок. Вместе с облегчением из плеч вытекало напряжение и скованность, голова казалась невесомой и пустой, в груди теплился радостный трепет. Вряд ли то была реакция на столь скорое принятие новой действительности. Скорее от того, что разговоры о будущем всегда казались Кевину слишком хорошими, чтобы быть правдой, почти сказочными. Оттого и рождали в нём детский восторг, свойственный тем, кто пока еще верит в эти сказки. Собственный замок, имение, брак. Аарон любил воображать, что в поместье у него будет большая мастерская, где не придется наставлять склянки друг на друга. А Кевин — что у него будет собственная тренировочная площадка и конюшня. Они оба — что их оставят в покое. Что двор станет чем-то далеким и непостоянным, просто очередным развлечением, скрывающимся порой за кулисами за ненадобностью. Их мир будет вертеться вокруг иного. Вокруг чего-то более настоящего. — Свадьба должна быть грандиозной. Это меньшее, чего ты достоин. — Мы достойны, — поправил его Аарон. Кевин припал губами к чужому лбу, шепча сбивчивые обещания и о великолепном кольце, и о пышной свадьбе, и о жутком непотребстве, которое им придется разыграть перед случайными свидетелями. Страх окутал его второй кожей, въелся в кости, несся по жилам вместе с кровью. Кевин не знал, сможет ли когда-то изгнать его полностью — он так долго позволял ему пятнать свои мысли и желания поволокой греха, недопустимости. Но теперь Кевину было известно — Аарон имеет над ним власть гораздо большую, почти безраздельную, толкающую на то, что душит страх на корню. И Кевин мог делать выбор, Кевин был волен принимать решения, зависящие лишь от него одного. Он выбирал Аарона.