Проигрыш безымянных

~ Нил Джостен ~

      Сон не идет от слова совсем. Нил прекрасно понимает, что надо заставить себя заснуть, что завтра ему это аукнется, но его собственное тело не идет ему на уступки. Ужин остается практически нетронутым, от сигарет уже кружится голова, они совершенно не успокаивают. Рациональные мысли кричат о том, что он и так знает, что умрет, ведь победить должен Джереми, но кто вообще прислушивается к рациональным мыслям? Умирать страшно, даже если терять уже нечего.       Он думает о показе для распорядителей, вспоминает ярость во взгляде отца, когда заканчивает с портретом Мэри. Увидев свои балла на экране, Нил срывается с места, но Жан его удерживает и выпытывает признание о том, что произошло. Они наговорили многое друг другу в тот вечер, но в итоге разошлись по своим комнатам, принимая позицию друг друга. Нил не жалеет о том, что сделал, но боится последствий для их с Джереми союза. Он закрывает глаза, но все равно видит, как Жан разочарованно смотрит на него.       Нил поворачивается на другой бок. Ему на глаза попадается фигурка лисенка, принадлежащего маме, которая спустя мгновение оказывается сжатой в его ледяной ладони.       “Мама приняла решение пожертвовать собой за считанные мгновения. О чем она думала в эту секунду? Или не думала вовсе? Как и я на Жатве, когда вызвался вместо Элоди” — мысли о матери неизменно возвращают его в тот день, когда ее не стало. Нил тихо всхлипывает и сжимает кулак крепче.       “Интересно, жалела ли она о своем решении? И стоило ли оно того, раз я все равно окажусь на арене?” — и вот эта последняя мысль оказывается критической, вызывает чувство бесконечной безнадежности. В груди сдавливает так, что хочется кричать от этой боли, которую не унять. Хочется бежать, но он не знает куда. Хочется к человеку, которого уже нет. Нил вскакивает с кровати, меряет шагами комнату, в надежде унять усиливающееся чувство тревоги, но оно не уходит. В голове миллион мыслей, которые не получается заткнуть.       — Блять-блять-блять! — Нил обнаруживает себя на балконе, бормочащего ругательства и качающегося вперед-назад, не в силах успокоится. Паника накрывает его с головой, окончательно забирая контроль над происходящим. В ушах остается только непрерывный шум колотящегося сердца, в закрытых глазах отражаются осколки воспоминаний.       — Нил! Нил, ты слышишь? Так, посмотри на меня. Так, хорошо, все хорошо, — голос Элисон с трудом пробивается через затуманенное сознание.       — Умничка, так. Теперь делай то, что я тебе говорю. Хорошо? — она говорит быстро и Нил с трудом улавливает, что она от него хочет. Он кивает ей, не сильно понимая, о чем она.       — Мне нужно, чтобы ты открыл глаза. Давай, солнце, открывай. Я рядом, ничего не случится, — и Нил с трудом, но распахивает глаза, и видит перед собой испуганное лицо Элисон.       — Так, хорошо. Теперь назови пять вещей, которые ты видишь прямо сейчас. Давай, — она легонько похлопывает Нила по щекам.       — Луна, — начинает Нил, но мысли все еще не здесь, он не может сконцентрироваться на реальности.       — Так, луна, давай дальше. Что еще?       — Стул, тапки. Ты. Фонарь, — заканчивает Нил.       — Хорошо. Теперь четыре вещи, к которым можно прикоснуться. Можешь закрыть глаза, главное вспоминай, как это прикосновение ощущается на коже, — голос Элисон все еще звучит встревоженно, но Нил слишком поглощен паникой, чтобы обратить на это внимание.       — Твои руки. Кора деревьев. Стрела. Фигурка, — перечисляет Нил.       — Ты молодец. Прислушайся теперь. Что ты слышишь? — рука Элисон заботливо проходит по его плечу.       — Твой голос. Машины. Музыка?       — Это сложно назвать музыкой, долбежка в уши, — шепчет Элисон, — теперь запах. Что ты чувствуешь?       — Твои духи. И сигареты. С вишней, кажется, — Нил открывает глаза, практически подавив панику. Он чувствует привкус крови на своих губах и понимает, что прокусил тонкую кожу. Проведя большим пальцем по ним он вытирает кровь и останавливая свой взгляд на Элисон.       — Дыши глубоко. И назови что-то, что можно попробовать на вкус, — говорит она едва слышно, все еще держа свои руки на плечах Нила.       — Шоколад. Элисон, все в поряд…       — Боже, ты так меня напугал, — она перебивает его, притягивая в свои объятия. Нил не говорит, насколько он действительно был не в себе. Его пальцы все еще бьет дрожь, а сердце стучит явно быстрее, чем должно, но все гораздо лучше, чем несколько минут назад.       — Прости. Я не хотел. Я просто… Подумал о маме. Что бы она сказала, если бы увидела, где я, — начинает объяснять Нил, но Элисон не дает ему закончить.       — Не возвращайся к этим мыслям! Тебе надо поспать перед завтрашним днем. И поесть утром.       — Я постараюсь, — мямлит Нил, и в ту же секунду получает несильный подзатыльник. — Эй, за что?       — Не постараешься, а сделаешь. Не принимаю никаких отговорок. Точка. Все, пошли спать.       Они вместе укладываются на кровать. Элисон ложится поверх одеяла, говоря, что ей придется уйти, но они еще встретятся перед самой ареной, поэтому Нил решает отложить прощание с подругой на потом. Тепло Элисон, лежащей рядом и болтающей о всяких мелочах, окончательно успокаивает Нила, заставляя сомкнуть глаза. Он медленно время от времени проваливается в сон, но старается поддакивать на слова подруги, чтобы та не думала, что он не слушает. Но в конце концов усталость берет свое и голос Элисон затихает совсем.       Утром Нил сдерживает слово и за завтраком запихивает в себя яичницу с беконом, несмотря на полное отсутствие желания есть. Джереми же только пьет воду и можно заметить, как трясутся его пальцы, удерживающие стакан. Конечно, Жан не отходит от него ни на секунду и Нил старается не смотреть на этих двоих, предоставляя им возможность напоследок насладиться друг другом. Вскоре за ними тремя приходят миротворцы и сопровождают их в зону ожидания. Помимо миротворцев лететь до арены с ними будут Элисон и Джеки, уже ожидающие их в планолете, и Нил просит Джереми, чтобы стилистка была рядом с ним, на что тот без раздумий соглашается. Все трибуты находятся рядом со своими менторами, получая последние наставления. Нил же держится на расстоянии от Жана, прощающегося с Джереми. Трибутов вызывают в том порядке, в котором их имена были объявлены во время Жатвы, поэтому Джереми забирают первым. Нил провожает взглядом своего союзника, и только когда тот скрывается за раздвижными дверями, подходит к Жану.       — Что ж… — начинает Нил, но его резко перебивают.       — Мне жаль, — шепчет Жан, делая резкий шаг и обхватывая плечи Нила руками, — мне правда жаль. Я не хочу, чтобы…       — Все хорошо. Мы уже говорили об этом, я сделаю все, чтобы он вернулся, слышишь? — Нил старается звучать уверенно, но его голос дрожит, выдавая истинные эмоции.       — Тогда не сможешь вернуться ты.       — Это ничего страшного, правда.       Правда ведь?       — Я не хочу, чтобы ты умирал, — говорит Жан и от этого признания дыхание сбивается, но Нил все равно отвечает:       — Все в порядке. Обещай, что ты поможешь Элисон справится, когда я…       Его перебивает механический голос, требующий пройти в планолет. Нил разворачивается, не желая лишний раз злить миротворцев, и двигается к выходу.       — Я обещаю, — летит ему вдогонку ответ Жана и на душе становится легче.       В планолете его усаживают в отдельную капсулу, пристегивают ремнями. Джереми находится в соседней и выглядит еще бледнее, чем несколько минут назад. Нил хочет ему что-то сказать, когда к нему подходит женщина в медицинской форме и с помощью странного шприца вводит какую-то субстанцию под кожу на его предплечье.       — Что это? — Нил одергивает руку и трет место укола.       — Датчик слежения. Не трогайте свою руку, иначе будут приняты меры.       Нил провожает женщину недовольным взглядом, но кладет руку на подлокотник. На удивление зуд проходит довольно быстро, а на руке не остается практически никаких следов, кроме красной точке, где шприц вошел под кожу.       По ощущениям Нила полет занимает около получаса, в течение которых он старается ни о чем не думать. Никто не произносит ни слова, а тишина напрягает. Пару раз Нил бросает мимолетные взгляды на противоположную сторону планолета, где сидят трибуты Двенадцатого, выцепливая абсолютно безразличное лицо Эндрю. Его равнодушие помогает расслабиться и самому Нилу, хотя беспокойство не отступает полностью.       После приземления их по одному отводят в небольшие комнатки, где лежит одежда для арены. Тонкие брюки, футболка из хлопка и тонкая ветровка, все черное, с белым числом “11” на рукавах и на боковой части штанин. Нил натягивает на себя форму и бросает на себя взгляд в зеркало. Таким он останется в памяти Жана и Элисон. Вчера утром он подкрасил себе волосы средством, которое пронесла ему стилистка, чтобы рыжие корни не вызвали вопросов на интервью. Линзы все еще в его глазах, перекрывают натуральный цвет. Ничего настоящего, ничего от его прошлого нет в этом отражении.       Нил выходит и бредет по коридору, ведущему в комнату, где его ждет Элисон. Она обнимает его, крепко прижимая к себе и едва слышно произносит:       — Проверь карман, но чуть позже.       Она отстраняется и говорит уже громче:       — Готов?       Нил осторожно проводит ладонью по волосам своей подруги, глядя ей прямо в глаза. Ему все равно придется сказать ей правду: он хочет попрощаться с ней по настоящему. Нил переводит взгляд на таймер, висящий перед кабиной, которая должна отправить его на арену. У них есть еще пять минут, а значит, можно потянуть еще чуть-чуть.       — Конечно, — отвечает он, натянуто улыбаясь. Он аккуратно кладет руку в свой карман и к своему восторгу обнаруживает в нем свою фигурку в виде лисенка. Он сдерживается, чтобы не выдать своих эмоций, но улыбка на его лице теперь выглядит более искренней.       — Судя по форме, — Элисон переключается на деловой тон, — это будет что-то привычное. Лес, может горы. Вряд ли пустыня или что-то сильно холодное. Куртка сохраняет тепло, так что не смей бросать ее: ночью она будет полезна. Обувь хорошая, голеностоп держит крепко, бегать будет удобно.       — Спасибо, — благодарит Нил. Элисон еще дает несколько советов, пока он не сводит глаз с таймера и кивает девушке, принимая все ее слова к сведению. Когда остается минута, Нил поднимается с места вместе с ней и раскрывает руки, приглашая подругу в объятия, в которые она с готовностью ныряет.       — Элисон, — начинает Нил и ненавязчиво усиливает хватку, медленно выдыхая: — Я не вернусь с арены.       — Не говори ерунды, — голос Элисон раздается приглушенно и звучит расслабленно, как будто она считает, что это обычный пессимизм Нила.       — Я обещал Жану, что вытащу Джереми. Я знал, на что иду, когда вызвался добровольцем. И я хочу попрощаться с тобой. В этот раз шансов увидеться вновь точно нет, — он чувствует, как Элисон пытается вырваться из его хватки, но он крепче прижимает ее к себе. — Я знаю, что ты не простишь меня и это нечестно: рассказать тебе о своем плане сейчас, но я не мог по-другому. Прости.       Слезы стекают по его щекам, он сам не замечает, когда начинает плакать, пока Элисон бьется в его руках, пытаясь высвободиться, нанося удары, которые делают больно скорее душевно, чем физически.       — Нил, блять, не смей. Сука, нет! НЕТ! — ей удается вырваться из его рук и вцепиться в его плечи. Она глядит прямо ему в глаза, а Нил не в силах вынести этот взгляд смотрит выше, туда где таймер отмеряет утекающее время. Остается пятнадцать секунд. Нил проводит большими пальцами по щекам Элисон, вытирая слезы, наклоняется и оставляет едва ощутимый поцелуй на ее макушке, прижимая к себе в последний раз и еще раз говоря тихое “прости”.       Нил заходит в кабину, когда на таймере остается пять секунд. Прозрачная дверь закрывается, отгораживая его от Элисон, и кабина медленно ползет вверх. Девушка уже не плачет, провожая друга обиженным взглядом. Нил хочет разрыдаться, но он уже не имеет на это права. Игры начались, а значит надо взять себя в руки и бороться. Чтобы хотя бы у Джереми был шанс вернуться.       Кабина поднимается довольно долго, а когда наконец платформа, на которой стоит Нил, оказывается на поверхности его ослепляет ярким светом. Глаза привыкают к нему довольно быстро и первое, что замечает Нил — напряженная фигура Эндрю, стоящего в десятке метров от него. Дальше взгляд проходится по окружающему его пространству. Деревья выглядят знакомыми, как будто Нил уже видел конкретно этот лес. Взгляд цепляется за здание, находящееся в сотне метров впереди. Оно двухэтажное, с белыми обшарпанными стенами, выглядит совсем неброско, но что-то притягивает внимание Нила. Он слышит удары обратного отсчета и смотрит на таймер, голограммой парящий у края платформы. До начала Игр еще десять секунд. Нил возвращает свое внимание на здание, и щурясь пытается разглядеть облезшие крупные буквы, про себя отсчитывая время. За пять секунд до начала звучат два выстрела пушки, из-за которых Нил едва не спрыгивает с платформы, но вовремя сдерживает себя, стараясь не задумываться, что они значат. За три секунды до начала ему удается разобрать надпись на здании. Когда на таймере остается секунда, Нил глядит на Эндрю и одними губами шепчет “лес”. Звучит сирена и они оба срываются в сторону, противоположную белому зданию, на котором буквы складываются в надпись “Дистрикт 13. Дом Правосудия”.

~~

      Сознание возвращается к ней нехотя, вызывая приступ ноющей головной боли. Приглушенный свет ламп, тихо доносящийся издалека шум телевизора, мерное тиканье часов — все это приносит раздражение. Женщина садится на своей кровати и мир начинает шататься, из-за чего ей приходится замереть. В голове всплывает совет Бетси: если тебе кажется, что все это нереально, — перечисли пять фактов, в которых ты уверен.              Это Тринадцатый дистрикт.       Она в больничном крыле.       Ее зовут Мэри Веснински.       Она сбежала из Капитолия во время проведения семидесятых Голодных Игр.       У нее есть сын. Сын…       — Нил… — шепчет женщина и воспоминания наваливаются на нее. Они разделись и ему удалось уйти. Кто-то из миротворцев выстрелил ей в бедро, что подтверждается неприятной ломотой в ноге. Дальше… Что было дальше? Второй дистрикт. Теодора Мулдани, умоляющая ее прийти в себя. Крепкие руки, несущие Мэри под громкие крики преследования. Кажется, за ними гнались… А дальше пустота. Никаких воспоминаний.       Мэри с трудом встает с кровати, опираясь на приставленную к ее койке стойку с капельницей. На удивление рядом нет никого из медперсонала, чтобы ее остановить. Ходьба дается ей тяжело, заставляя делать передышки каждый десяток шагов. Наконец, она останавливается в проходе в помещение, где висит огромный экран, транслирующий обратный отсчет на фоне герба Капитолия.       “Игры уже начались… Я была без сознания целую неделю, даже больше” — ужасается Мэри, но не издает ни звука. За двадцать секунд до конца отсчета на экране появляются уже успевшие подняться на арену трибуты. Мэри замечает Тею и от злости стискивает зубы. Скорее всего в том, что девушка оказалась там есть и вина самой Мэри. Судя по обрывкам воспоминаний именно Теодора помогла вытащить ее из Второго, но, вероятно, ту заметили и отправили умирать на арену.       Следующим Мэри узнает Кевина, что нисколько не удивляет ее. Все и так знали, что он станет участником этих Игр, готовились к этому событию, продумывая план, как его вытащить. За тот год, что Мэри его не видела, Кевин похудел и стал выглядеть сильно старше, но в ее глазах он все еще тот же несносный ребенок Кейли.       На экране крупным планом показывают Дом Правосудия, который стоял в центре Тринадцатого дистрикта до того, как его разбомбили капитолийцы. И пазл в голове Мэри начинает собираться в цельную картинку. Она замечает еще некоторые совпадения и делает вывод: арена очень похожа на Тринадцатый дистрикт до того, как он ушел под землю. Это очень плохо. Неужели план Сопротивления был разоблачен? Что тогда? Неужели им не удастся воплотить задуманное? Но тут все мысли отходят на задний план, когда на экране она видит родное лицо сына, напряженное и взволнованное.       — Нет, — шепчет Мэри, но спустя секунду срывается на крик: — Стюарт, какого хуя?!       Все присутствующие здесь удивленно оборачиваются к ней. Она выцепливает лицо брата, который выглядит виноватым, как будто подтверждая ее мысли: они подстроили участие Нила в Играх, пока она была без сознания.       Мэри со злостью рычит, хватая стул, и на волне адреналина мчится к Стюарту, преследуя единственную цель: убить его прямо сейчас. Она даже не замечает, как отрывается катетер от капельницы, охваченная яростью. Ее хватают цепкие руки, из которых она пытается вырваться, но быстро ослабевает. Она чувствует резкую боль в шее и мир снова исчезает, погружая ее во тьму.