Я выбираю тебя

      В деревне выдохнули, когда в последний день ещё полной луны на селение не напали. Джин видел радостные, несмелые улыбки на устах людей. Кто-то впервые за долгие ночи вывел детей на улицу, кто-то зажёг свечи у домов, позволяя себе короткий глоток надежды. Все верили, что в этот раз беда обошла их стороной.       И именно поэтому звук тревожного рога, раздавшийся глубокой ночью, пронзил воздух, как удар ножа. Сердце Джина замерло. Он застыл на месте, вслушиваясь, как в ответ по всей деревне начали подниматься возгласы. Двери хлопали, шаги гулко отдавались по улицам. Люди спешили к стенам, хватая оружие, кто-то торопливо обнимал близких, отправляя их в укрытия.       — Ничего не обошлось… — едва слышно выдохнул Джин, и холод пробежал по его коже.       Луна уже клонилась к убыли, но всё ещё сияла в небе серебряным диском, освещая лес за стенами. Там, среди теней, мелькали силуэты — десятки, сотни. Они приближались без страха, рычали, воя на луну, и их вой отзывался в костях холодом.       Одичалые.       Запах их грязной шерсти и гнили, донесшийся с ветром, ударил в ноздри. Джин сжал кулаки, чувствуя, как поднимается знакомая волна тревоги. И в этот миг Джин понял: ночь будет длинной. Слишком длинной.       Джин не пошёл к стенам. Хоть сердце и рвалось туда, он знал: его место здесь, в лекарской. Он заранее подготовил всё: котлы с кипящей водой, ряды трав, настойки и мази, перевязочный материал, заготовленные жгуты. Каждый раз, перед каждым полнолунием, он повторял одни и те же действия, доводя их до автоматизма, но руки всё равно дрожали.       Он разложил всё так, чтобы в темноте нащупать без промаха. На полке уже стояли бутылочки с настоем маковых зёрен для снятия боли, рядом вяжущие отвары для остановки крови, и особые мази, приготовленные по старым книгам, оставшимся от его наставника, погибшего двадцать четыре луны назад.       За стенами гремел бой. Ветер доносил вой, рычание, крики, хлопки тел о дерево и землю. Иногда звук ломаемых костей заставлял Джина морщиться. Он знал, что скоро увидит тех, кому эти звуки принадлежали.       Скоро двери распахнулись. Первых раненых внесли на руках: альфы с окровавленными боками, беты, исцарапанные когтями, едва стоявшие на ногах, но помогавшие тащить товарищей. Джин работал не останавливаясь, бинты краснели быстрее, чем он успевал их менять. Пальцы слипались от крови, но он продолжал.       Так тянулась вся ночь. Время перестало существовать, был лишь нескончаемый поток раненых и его руки, что снова и снова боролись за жизнь.       И только с первыми лучами рассвета в дверь ворвались четверо воинов, неся на руках того, чьё имя заставило сердце Джина оборваться.       — Чонгук! — вырвалось у него, и он бросился вперёд.       Тело альфы было почти безжизненно: кожа бледная, волосы слиплись от крови. На боку зияла глубокая рваная рана, плечо было перекушено так, что виднелась кость. Его дыхание было прерывистым, почти неслышным.       Его уложили на койку, и в тот же миг Джин встал рядом, не чувствуя усталости. Он видел десятки, сотни ран за свою жизнь, но то, что сделали с Чонгуком одичалые, заставило его внутренне содрогнуться.       — Держись, — прошептал он, — не смей умирать.       Джин прижимал ладони к ране, пытаясь остановить кровотечение. Горячая кровь липла к коже, текла по запястьям, и казалось, что никакие повязки не смогут справиться с этой бездной. Он заставлял себя думать, как лекарь: искать выход, сосредоточиться на действиях. Но за каждым движением руки, за каждым оборотом бинта прорывалась одна мысль: если Чонгук умрёт, они останутся без щита.       Он был сильнейшим альфой их стаи. Единственным, кто мог противостоять одичалым, вести за собой и сдерживать натиск ночи. Намджун был вожаком, мудрым и крепким, но его сила держалась на слове и рассудке. А Чонгук был их клыком и когтем. Без него стена обороны рухнет.       — Ты не имеешь права уходить, слышишь? — Джин говорил шёпотом, но в голосе звенела сталь. Он резко затянул повязку, даже не заметив, как Чонгук судорожно вздохнул от боли. — Ты не просто воин. Ты наша надежда.       В груди поднималась паника. Он видел, как дыхание альфы становится всё более поверхностным, как кожа бледнеет. И с ужасом понял: впервые за всю свою жизнь он боится не успеть. Ни один другой раненый за эту ночь не вызвал в нём такого отчаянного ужаса. Потому что, если погибнет Чонгук, погибнет вся деревня. Но глубже, где-то под этой мыслью, пряталось другое: он боялся потерять его самого. Его силу, его упрямство, его взгляд, который так часто сводил Джина с ума своей невыносимой прямотой.       — Я вытащу тебя, — сказал он себе и ему. — Даже если придётся заплатить всем, что у меня есть. Он сжал зубы, собирая остатки сил. Настои, мази, бинты, всё было в ход. Его руки не дрожали больше: сейчас они были единственной границей между Чонгуком и смертью. А в глубине души Джин впервые признался самому себе, он боится потерять не только будущего вожака, но и того, кого слишком долго ненавидел, чтобы заметить, как привязался.       День тянулся бесконечно. Джин уже не помнил, сколько раз менял повязки, сколько настоев влил Чонгуку сквозь сжатые зубы. В лекарской пахло кровью, травами и потом. Солнечный свет лился сквозь узкие окна, двигаясь по полу, и каждый его отблеск казался Джину предвестием конца, если он опоздает хоть на миг. Он не позволял себе остановиться. Пальцы сводило от усталости, плечи ныли, но он продолжал работать, словно сам был последним барьером между Чонгуком и смертью.       — Дыши, — повторял он снова и снова, ловя взглядом слабое движение груди. — Чонгук, ты слышишь? Дыши.       Иногда ему казалось, что сердце альфы замирает, и тогда в висках билось отчаянное: «Только не сейчас, только не на моих руках». Он прижимал ладони к его груди, ждал долгие секунды, а потом ловил хриплый вздох и облегчение ударяло так сильно, что у Джина темнело в глазах.       Он боролся за Чонгука до заката. Солнечные лучи уже касались горизонта, когда Джин наклонился, проверяя дыхание. Оно стало чуть ровнее. Кожа всё ещё бледная, но уже не смертельно холодная. Он выдохнул, впервые за долгие часы позволяя себе расслабить плечи. Пальцы его дрожали, но не от страха, от усталости.       — Ты выживешь, упрямый волк, — пробормотал он, поправляя сбившееся одеяло. — Ты ещё слишком нужен нам.       С этими словами Джин обессиленно опустился рядом, прислонившись спиной к стене. Глаза закрылись сами собой. Он ещё пытался сопротивляться сну, но усталость навалилась, как камень. Последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в глубокий, тяжёлый сон, тёплый, едва ощутимый выдох Чонгука рядом.

***

      Джина разбудило лёгкое касание к плечу. Он дёрнулся, открывая глаза, и первое, что увидел — спящий Чонгук. Дышал он уже ровнее, грудь поднималась и опускалась в ритме, который внушал надежду.       — Эй, — тихо сказал Чимин, присев рядом. — Вставай. Ты целый день не ел.       — Не могу, — хрипло отозвался Джин, с трудом распрямляя затёкшую спину. — Я должен следить за ним.       Чимин улыбнулся, мягко, но настойчиво.       — Ты уже сделал больше, чем кто-либо смог бы. Теперь твоя очередь восстановиться. Мы с Тэхеном здесь. Я помогу с бинтами, он с травами.       Будто в подтверждение этих слов в дверях показался Тэхен, неся миску с чистой водой и охапку свежих повязок. Его лицо было серьёзным, но в глазах светилась решимость.       — Иди, брат. Поешь, умойся. Если ты упадёшь от усталости, нам всем будет только хуже.       Джин посмотрел на них обоих. Сердце его ещё не отпускало тревогу, но в глубине души он понимал: они правы. Он не один. Впервые за много часов он позволил себе встать. Он наклонился к Чонгуку, поправил повязку на плече и шепнул почти неслышно:       — Вернись к нам, слышишь?       А потом, тяжело поднявшись, вышел вон, оставляя лекарскую в надёжных руках Тэхена и Чимина.       При выходе из лекарского Джина остановил Хосок, муж Намджуна. Его улыбка, обычно тёплая и беззаботная, сейчас была напряжённой, будто и он сам не хотел произносить следующие слова.       — Сокджин, — мягко, но настойчиво проговорил он, положив ладонь на его плечо. — Намджун ждёт тебя в доме советов.       Джин устало моргнул. Кровь на руках, синяки под глазами и шаги, будто налитые свинцом, выдавали, что последние сутки он почти не смыкал глаз.       — Я… не уверен, что выдержу ещё одно собрание, — тихо сказал он, но Хосок лишь крепче сжал его плечо.       — Ты нужен нам. Но сначала… — он коротко кивнул в сторону кухни.       Хосок, в котором мягкость и твёрдость всегда умели уживаться, не дал Джину спорить. Практически силой усадил его за низкий стол, поставив перед ним миску горячего риса, тушёные овощи и дымящийся отвар из трав.       — Ешь, — твёрдо сказал он, заметив, что Джин хотел отказаться. — Я знаю, что ты готов рвать себя в клочья ради других, но, если ты упадёшь от усталости, это будет удар сильнее, чем рана любого одичалого.       Джин поднял глаза, хотел возразить, но встретил такой серьёзный взгляд, что слова застряли в горле. Словно впервые за долгое время он почувствовал, что кто-то заботится о нём, а не только требует. И он подчинился и медленно начал есть. Лишь когда миска опустела, Хосок позволил ему подняться и повёл к дому советов.       Внутри царила гнетущая атмосфера. Старейшины сидели вокруг длинного стола, лица хмурые, тени от факелов ложились на их морщинистые лбы, придавая сходство с суровыми идолами. Тишина давила на грудь, и каждый взгляд был обращён к Джину, будто ждали от него ответа на вопросы, которые ещё даже не прозвучали. Он почувствовал, как сухо стало во рту, но выпрямился и сделал шаг вперёд. Хосок встал рядом, его присутствие было тихой поддержкой, почти незаметной, но такой нужной.       — Сокджин пришёл, — сказал он, и напряжённый гул в зале усилился, словно перед бурей. Холодный воздух внутри был тяжелее, чем за дверями. Джин понял: это будет не просто разговор.       Когда Джин занял своё место, старейшины переглянулись, и первым заговорил седовласый Минхо, чей голос был хриплым, но твёрдым:       — Сокджин, — произнёс он, глядя прямо в омегу, — ты видел их всех. Скажи нам, какое положение дел. Сколько из раненых сможет подняться в ближайшие дни?       Джин чуть сжал кулаки. В голове всё ещё звучали стоны, скрежет зубов, запах крови и трав, смешанный в одно удушающее марево.       — Половина тяжелораненых не выйдет из дома ещё несколько лун, — ответил он честно. — Из тех, кто может встать на ноги, большинство слишком слабы, чтобы держать строй. Если дать им время, они оправятся, но сейчас… сейчас они беспомощны.       Старейшины нахмурились, переговариваясь вполголоса. Слово взял другой, сухой и строгий Хван:       — А Чонгук? — его вопрос разрезал воздух, и все взгляды обернулись к Джину. — Он наш самый сильный воин. Что с ним? Сможет ли он встать к следующему нападению?       Имя Чонгука словно отозвалось болью у Джина в груди. Он вспомнил его бледное лицо, дыхание, прерывающееся от боли, и собственные руки, дрожащие, когда он перевязывал рану.       — Он жив, — сказал Джин, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но его рана глубже, чем кажется. Он потерял много крови, мышцы повреждены. Даже если он встанет, он не сможет драться в полную силу.       В зале повисла тяжёлая тишина. Слова Джина были приговором. Кто-то ударил кулаком по столу, сдерживая отчаяние. Другой старейшина с горечью прошептал:       — Значит, мы остаёмся без будущего вожака…       Джин резко поднял голову.       — Не смейте так говорить, — бросил он, и в его голосе звучала непривычная сталь. — Он боролся за всех нас и вернётся. Но если вы будете требовать от него невозможного, вы его погубите.       Старейшины замолкли, и только тяжёлое дыхание и треск факелов заполнили зал. Хосок сделал шаг вперёд, вставая рядом с Джином, словно подтверждая его слова своим молчаливым присутствием. Тишина тянулась, пока наконец не заговорил Намджун. Его низкий голос разрезал напряжённый воздух, и все взгляды вновь обратились к нему.       — Сокджин прав, — сказал вожак твёрдо. — Если мы сломаем Чонгука сейчас, потеряем не только воина, но и того, кто должен повести нас дальше. Мы не можем требовать от него невозможного.       Старейшины загудели, недовольные, кто-то попытался возразить, но Намджун поднял ладонь, и в зале снова воцарилась тишина.       — Вы хотите услышать от меня правду? — он обвёл взглядом сидящих. — Она проста: мы на пределе. Наши стены держатся, потому что мы не сдаёмся, а не потому, что кто-то другой нас спасёт. Мы не можем полагаться только на силу Чонгука. Нам всем придётся стать сильнее.       В его словах звучала суровая правда, и даже самые ворчливые старики не решились спорить. Джин смотрел на Намджуна и почувствовал, как тяжесть немного отступает. Не только он один защищает Чонгука. Вожак тоже понимает, насколько важно его сберечь. Хосок, стоявший чуть позади, положил ладонь на плечо мужа и кивнул Джину. В этом жесте чувствовалось невысказанное: ты сделал правильно, не сдавайся. В зале повисло молчание, больше не гнетущее, а тяжёлое от решений, что предстояло принять.       Когда совет наконец закончился, старейшины разошлись, оставив за собой тяжёлый шёпот. Джин собирался уже выйти, но его окликнул Хосок: тихо, мягко, но так, что невозможно было не остановиться.       — Подожди минуту, — он шагнул ближе и бросил взгляд на мужа. Намджун лишь кивнул и остался позади, позволяя Хосоку говорить первым. Они втроём прошли в соседнюю комнату. Там было темнее и тише, слышалось только потрескивание смолы в чаше. Хосок обернулся к Джину, внимательно его оглядывая.       — Ты выжат, — сказал он без упрёка, почти шёпотом. — У тебя под глазами тени, руки дрожат. Скажи честно: когда ты последний раз спал больше пары часов?       — Я справляюсь, — буркнул Джин, пытаясь отвести взгляд. — У меня нет выбора.       Намджун молча скрестил руки, давая понять, что спорить бесполезно. Но Хосок мягко шагнул ближе, и его спокойствие было сильнее любой строгости.       — У тебя всегда есть выбор, Сокджин, — тихо сказал он. — Никто не требует от тебя быть бессмертным. Если ты надорвёшься, не сможешь помочь никому: ни Чонгуку, ни остальным.       При имени Чонгука Джин дёрнулся, но не стал отвечать. Хосок положил ладонь ему на плечо, лёгкое касание, но в нём было столько тепла, что Джин непроизвольно выдохнул.       — Ты не один, — продолжил омега. — Тэхен и Чимин готовы помочь. Дай им шанс. Ты можешь быть сильным и мудрым, даже если позволишь себе немного слабости.       Намджун добавил уже твёрдо:       — Сегодня ты идёшь домой. И отдыхаешь. Это приказ.       Джин хотел возразить, но взгляд Хосока остановил его: не укоряющий, а понимающий, такой, каким может быть только взгляд омеги, который знает цену заботе.

***

      Полная луна сошла с небес, и вместе с ней отступила угроза. Одичалые ушли, растворившись в лесах. В деревне на несколько дней воцарилась редкая тишина: люди осторожно улыбались друг другу, родители выводили детей на улицы, старики, сидя на лавках, впервые за долгое время говорили о будущем, а не о страхе. Но для Джина ничего не изменилось. Он не покидал лекарскую ни на миг.       Чонгук всё ещё не приходил в себя. Его дыхание было неровным, слабым, словно где-то на границе между этим миром и иным. Джин сидел рядом, менял повязки на ранах, прикладывал свежие травы, поил его горькими настоями, заставляя организм бороться.       О заботе об остальных раненых взялись Тэхен и Чимин. Они дежурили в лекарской, помогали носить воду, кормили тех, кто мог есть, и вовремя меняли повязки. Джин видел, как брат и его друг старались изо всех сил, и хоть сердце его не отпускала тревога за Чонгука, он был благодарен за эту поддержку.       Он выжимал тряпку, убирал пот со лба альфы и ловил себя на том, что иногда слишком долго задерживает взгляд на его лице. В обычное время — это лицо всегда казалось сильным, уверенным, непоколебимым. Но сейчас оно было бледным, уязвимым — и почему-то от этого у Джина внутри всё сжималось ещё сильнее.       Каждый раз, когда Чонгук едва слышно стонал во сне, Джин вздрагивал, будто боль альфы отзывалась в его собственной груди. Он прижимал ладонь к его плечу, проверяя жар, и шептал вполголоса, почти бессознательно:       — Ты должен вернуться.       Пока Джин неотлучно находился у постели Чонгука, деревня жила своей горькой жизнью. Прошли похороны погибших: тихие, сдержанные, но от этого ещё более тягостные.       На утро третьего дня после схватки жители собрались у священного дуба за северной стеной. Земля там уже знала множество слёз и клятв. Омеги приносили венки из полевых цветов, дети держали за руки отцов, боясь отпустить.       Намджун, стоя впереди, произносил слова прощания. Его голос был твёрдым, но в каждом звуке слышалась скорбь за теми, кого они не смогли спасти. Рядом с ним стоял Хосок, глаза его блестели, но он держался для тех, кто искал утешения в его мягкой улыбке.       Тэхен и Чимин тоже были там. Они помогали родным погибших, держали их за руки, приносили воду тем, кто терял силы от горя. Джина среди собравшихся не было. Никто не осудил его отсутствия, все знали, где он. Он сидел рядом с Чонгуком, менял повязки, утирал выступивший пот. Но в тот момент, когда за стенами деревни звучали последние прощальные напевы, Джин почувствовал, как пальцы Чонгука едва заметно шевельнулись в его ладони.       Сердце омеги ухнуло вниз, и он замер, боясь вдохнуть. Джин осторожно сжал пальцы Чонгука, проверяя, не случайная ли это судорога. Но едва он наклонился ближе, из пересохших губ альфы сорвался хриплый звук.       — …Джин… — имя прозвучало еле слышно, но так отчётливо, что омега похолодел.       Он наклонился ещё ниже, стараясь уловить каждое слово. Чонгук бормотал бессвязно, дыхание сбивалось, голос то гас, то рвался наружу.       — …не уходи… рядом… глаза… свет…       Силы быстро покинули его, и он вновь погрузился в беспамятство. Джин сидел неподвижно, вслушиваясь в тяжёлое, но ровное дыхание альфы. Его сердце сжалось от тревоги: Чонгук всё ещё на грани, и любая мелочь может вновь оттолкнуть его к смерти.       Он поправил повязку, смочил губы раненого отваром и опустился обратно на табуретку рядом.       — Всё в порядке, — тихо сказал он, хотя слова были обращены скорее к самому себе. — Ты выживешь. Я не дам иначе.       И Джин снова погрузился в привычную, монотонную заботу: менял травы, проверял дыхание, следил за жаром. Работал, чтобы не думать о том, что слышал только что.       Джин в третий раз за ночь сменил повязку и едва заметил, как руки начали дрожать от усталости. Глаза резало, тело требовало отдыха, но он не позволял себе даже моргнуть дольше обычного.       — Хватит, — раздался мягкий, но твёрдый голос. В дверях стояли Тэхен и Чимин. У обоих усталые лица, но в глазах решимость.       — Мы присмотрим, — сказал Чимин, подойдя ближе и осторожно коснувшись плеча Джина. — Ты нужен нам живым и здоровым. Иначе кто тогда всех поднимет?       Тэхен кивнул, уже берясь за чистую ткань и корзинку с травами.       — Иди, хоть немного отдохни. Мы справимся.       Джин хотел возразить, но сам понимал, что силы на исходе. Он выдохнул и сдался, оставив место у пастели Чонгука брату и другу. Он только успел подняться, как услышал тихий, хриплый стон. Трое замерли.       — …вода… — прохрипел Чонгук.       Тэхен бросился к чаше, поддерживая голову альфы, пока Чимин подносил ложку с жидкостью к его губам. Джин стоял в шаге, сердце гулко билось в груди. Глаза Чонгука дрогнули и приоткрылись. Взгляд был мутный, тяжёлый, но живой. Он скользнул по комнате и остановился на Джине.       — …Джин… — голос был почти не слышен, но в нём было столько силы, что у омеги по спине пробежал холодок. Джин шагнул ближе, и только теперь позволил себе вдохнуть глубже.       — Ты очнулся, — тихо сказал он, будто самому себе. Чонгук слабо улыбнулся уголком губ, но сил говорить больше не хватило. Он снова закрыл глаза, дыхание стало ровнее, спокойнее. Тишина вернулась, но теперь в ней было не отчаяние, а хрупкая надежда.       — Он будет жить, — прошептал Тэхен, бросив взгляд на брата. Джин кивнул, но не ответил. Его взгляд оставался прикован к лицу Чонгука, словно он боялся упустить даже миг этого пробуждения.