Я выбираю тебя

      Уйти из лекарской оказалось, пожалуй, лучшей идеей Чонгука. Он и подумать не мог, что это обернётся для него таким приятным результатом: теперь Джин сам приходил к нему домой, делал перевязки и больше не избегал его. Особенно Чонгука радовало то, что Джин приносил ему еду. Каждая похлёбка, каждая лепёшка и даже сушёные фрукты казались ему невероятно вкусными только потому, что их готовил и приносил именно Джин. Альфа ел, скрывая довольство за привычными усмешками, но внутри не мог не признать: ничего лучшего он давно не пробовал.       И со временем Чонгук начал замечать перемены. Взгляд Джина больше не был таким колючим, как раньше. В словах слышалась строгость, но не ненависть. Там, где прежде сквозила холодная злость, теперь появлялось раздражённое тепло. Эта перемена грела сильнее любых отваров и перевязок.       Частым гостем Чонгука стал и Юнги. Вместе они готовили предложение на совете вожаков стай, обсуждали каждую мелочь, спорили, но неизменно находили общий язык. Чонгуку нравилось работать рядом с ним: Юнги умел смотреть на вещи трезво, задавать неудобные вопросы и находить простые решения там, где всё казалось запутанным.       Обычно Юнги успевал убежать проверить дозоры как раз к тому времени, когда приходил Джин. И тогда Чонгук мог целиком и полностью раствориться в том, что омега, пусть и ненадолго, проявлял о нём заботу. Это было их тихое время: повязки, отвары, корзинка с едой и привычное ворчание, за которым скрывалось то, что Чонгук так жадно ловил.       Но в этот раз всё вышло иначе. Юнги не ушёл. Дел было слишком много, времени слишком мало, и они всё ещё не обсудили всё, что нужно было вынести на совет вожаков. Чонгук сидел за столом, слушал слова друга, делал пометки и всё равно краем сознания ждал другого.       Дверь распахнулась, как всегда без стука. В комнату вошёл Джин, принеся с собой запах трав и еды. Этот аромат ударил Чонгуку в грудь теплом, словно подтверждая: вот то, чего он ждал весь день.       Всё было хорошо. Даже словесная перепалка между Джином и Юнги не портила Чонгуку настроение, наоборот, он с тихим удовольствием наблюдал, как омега парировал колкости альфы. Внутри было спокойно и тепло, словно сам факт присутствия Джина рядом сглаживал острые углы.       Но затем Юнги, с видом человека, случайно обронившего пустяк, заметил, что вчера они с Джином выходили за стены собирать кору для отваров. Слова ударили, как кулак в грудь. Всё внутри Чонгука мгновенно напряглось. В глазах потемнело, дыхание стало тяжёлым. Казалось, зверь, которого он держал глубоко внутри, рванулся наружу, ощетинившись и скалясь. Он почти услышал в собственном горле низкое рычание, то самое, что предвещало драку. Пальцы сжались в кулаки, мышцы налились силой, готовые подняться и вымести гнев. Перед глазами вспыхнули картины: Джин за стенами, рядом с кем-то другим, не с ним. Уязвимый. Уязвимый не рядом с Чонгуком.       Ревность обожгла его так остро, что он едва сдержался, чтобы не сорваться прямо здесь и сейчас. Вкус злости был металлическим, как кровь на языке. Он поднял взгляд на Юнги: тяжёлый, хищный, предупреждающий. А сердце при этом рвалось к Джину, требовало одного: чтобы тот смотрел только на него, был только рядом с ним.       — В лесу значит, — произнёс он медленно, сдерживая рычание. Голос звучал ровно, почти холодно, но в нём сквозил стальной оттенок. — И часто вы теперь туда ходите вдвоём?       Юнги усмехнулся, явно довольный тем, что попал в цель. Чонгук сделал вид, что не заметил этого. Он выпрямился, глядя то на друга, то на Джина, непокорность которого его разозлила еще сильней, и добавил:       — Мне плевать, кто тебя сопровождает, — слова обращались к омеге, но внутри они горели совсем другим огнём. — Меня волнует только одно: твоя безопасность. За стенами опасно. Я не позволю, чтобы лекарь шатался там без лишних вопросов.       Он сказал это твёрдо, с нажимом, будто это был приговор. Для всех присутствующих это звучало как строгая забота о стае. Но сам Чонгук прекрасно понимал, что каждая его фраза была продиктована ревностью. Ему хотелось сорвать маску и рявкнуть прямо: «Ты должен ходить только со мной. Ты принадлежишь мне.»       Но он сдержался. Сжал челюсти так, что заныли зубы, и спрятал этот крик глубоко внутри, выдав лишь образ холодного, расчётливого альфы, озабоченного безопасностью деревни. Напряжение росло с каждой секундой. Чонгук чувствовал, как зверь внутри рвётся наружу: жилка на шее билась, дыхание стало хриплым, низкое рычание готово было сорваться с губ. Юнги продолжал сидеть расслабленно, с ленивой ухмылкой, словно нарочно испытывал его терпение. И в тот момент, когда Чонгук уже почти перестал себя контролировать, Джин ударил словом, словно плетью:       — Хватит.       Его голос разорвал тишину, гулко и жёстко. Джин со стуком поставил на стол глиняный горшочек, и звук был таким, что Чонгук вздрогнул, будто его вогнали обратно в человеческую оболочку. В глазах омеги вспыхнул гнев, не менее острый, чем у альфы.       — Один ведёт себя как зверь, другой как шут, — холодно бросил Джин. — А я, выходит, должен терпеть, как вы меряетесь упрямством?       Стыд кольнул Чонгука, но зверь внутри всё ещё рычал, не желая подчиняться. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и молча опустил взгляд на стол. Юнги, как ни в чём не бывало, легко откинулся на спинку стула и с тем самым ленивым видом сказал:       — Мы тут обсуждали кое-что важное и как раз хотели свежий взгляд со стороны.       Чонгук медленно выдохнул. Злость ещё пульсировала в груди, но разговор о делах потушил её остатки. Он взял в руки суп, чтобы спрятать дрожь в пальцах и не выдать себя. Горячий пар обжёг лицо, и это оказалось лучше любой отрезвляющей пощёчины.       Рассказывать ещё не до конца проработанное предложение не хотелось, но и откладывать дальше тоже было нельзя. Им действительно требовался взгляд со стороны, свежие мысли, советы.       — Я не стратег, Юнги. Я лекарь, — ответил Джин уже спокойно, обыденно, будто минуту назад не осаживал их обоих одним резким словом. Чонгук, опуская взгляд в миску, отметил это спокойствие. В голосе Джина не осталось ни раздражения, ни колкости, только сухая констатация.       — Ты входишь в совет, — напомнил Чонгук, глядя прямо на Джина. Для него это было важно: показать, что его роль куда больше, чем просто перевязки и отвары.       — И что? — отозвался омега, присаживаясь напротив. Его движения были спокойны, почти равнодушны. — Я всё равно ничего не смыслю в этом.       Прежде чем он успел возразить, Юнги хмыкнул и вмешался:       — Ну хоть решишь, сошли ли мы с ума или нет.       Юнги сказал это с усмешкой, но в его голосе звучала серьёзность. Чонгук перевёл взгляд на Джина, ловя малейшую реакцию. Для него было важно услышать хоть что-то: одобрение, сомнение, критику. Всё, что покажет, что Джин действительно видит в нём не только упрямого альфу, но и будущего вожака.       — От вашей тупости у меня нет лекарств, —бросил Джин, но всё же добавил: — Но давайте, рассказывайте.       Чонгук заметил, как Юнги скосил на него взгляд, едва заметно усмехнувшись. Друг явно предлагал ему первому открыть карты и принять на себя удар возможного недовольства омеги. Если Джин решит, что их идея безумна, отвечать за это придётся именно Чонгуку.       Альфа почувствовал, как внутри дрогнула смесь раздражения и азартного упрямства. Да, он был готов выдержать этот взгляд Джина, даже если тот разнесёт их план в клочья. Потому что для Чонгука было важнее услышать правду от него, чем от любого другого.       Он шумно выдохнул и кивнул, хорошо, пусть начнёт он.       — Отряды зачистки, — сказал Чонгук и выжидательно посмотрел на Джина.       Омега встретил его взгляд спокойно, но промолчал, явно ожидая продолжения. Чонгук почувствовал, как в груди неприятно кольнуло: он будто сдавал экзамен, и именно Джин держал в руках право на оценку.       — И что дальше? — наконец спросил Джин, чуть приподняв бровь. — Отряд зачистки. Чего он будет зачищать и где?       Чонгук наклонился вперёд, голос его стал твёрдым, уверенным:       — Леса за стенами. От одичалых. До полной луны. Мы соберём сильнейших волков из всех стай, объединим их в небольшие группы. Они будут выходить в длительные вылазки и уничтожать каждого одичалого, кто попадётся на пути.       Он говорил ровно, но внутри всё сжалось. С каждой фразой он смотрел на Джина, и ему было важнее не то, что скажет Юнги, не то, как воспримут вожаки, а то, что подумает именно этот упрямый омега, сидящий напротив.       Джин выслушал молча. Его лицо оставалось непроницаемым, и именно это сводило Чонгука с ума. Он привык видеть в его глазах раздражение, злость, иногда даже насмешку, но сейчас там была тишина. Внимание. Холодная сосредоточенность.       — Звучит красиво, — наконец сказал Джин, и каждое слово было как холодный камень. — Но вы понимаете, что это значит? Длительные вылазки за стены, это риск. Волки будут неделями жить в лесах, без защиты деревни, без возможности вернуться, если что-то пойдёт не так. И вы называете это решением?       Чонгук сжал челюсть. Он ждал именно того, что Джин не станет гладить их по головам, а ткнёт в самые уязвимые места. Но от этого было только тяжелее.       — Это лучше, чем сидеть сложа руки и ждать, пока одичалые сами придут к стенам, — ответил он, не сводя взгляда с омеги. — Лучше встретить их там, где они слабее.       Джин скрестил руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, словно он решал не только судьбу идеи, но и самого Чонгука. Альфа поймал себя на том, что сердце бьётся быстрее, чем должно. Он хотел, чтобы Джин поверил ему. Хотел доказать, что этот план не просто блажь молодого вожака, а настоящий выход. И, главное, что он способен вести за собой других.       — Скажи честно, Джин, — вдруг вмешался Юнги, лениво подперев подбородок рукой. — Тебе что больше нравится: ждать, пока стая будет сидеть в обороне, или встретить опасность там, где у нас есть шанс навязать свои правила?       Джин перевёл на него взгляд, но промолчал.       — Мы ведь не предлагаем выгонять всех подряд, — продолжил Юнги уже серьёзнее, без привычной усмешки. — Только отобранных, сильных волков. Те, кто сможет выдержать длительные вылазки. Это не глупая бравада, а план. И он лучше, чем ничего.       Чонгук почувствовал, как напряжение чуть отпустило. Юнги сказал то, что он сам собирался добавить, но, возможно, не смог бы так спокойно и уверенно. Альфа вновь взглянул на Джина, стараясь удержать голос ровным:       — Мы не просим тебя поддерживать нас слепо. Но твоё мнение важно. Нам нужно знать, не безумие ли это в твоих глазах.       Он не сказал вслух того, что билось в его сердце: «Мне нужно знать, веришь ли ты в меня.»       Джин молчал несколько секунд. Его взгляд метался между ними, острый, как лезвие. Чонгук чувствовал этот взгляд на себе: тяжёлый, словно камень, давящий на грудь.       — Безумие, — наконец произнёс омега. Его голос был сух, как сухой хворост. — Но, в этом есть зерно.       Чонгук едва заметно выдохнул. Он не получил согласия, но и прямого отказа тоже.       — Если уж собирать такие отряды, — продолжил Джин, — вам придётся подумать о снабжении. Волки не могут неделями жить в лесу только на охоте. Им нужна еда, отвары, перевязки. Кто это обеспечит? Как будет работать связь со стенами? Что, если кто-то получит серьёзную рану в трёх днях пути от деревни?       Он говорил быстро, резко, и каждое его «что, если» било по Чонгуку сильнее любого упрёка. Но в этих словах не было издёвки, только сухая, почти военная практичность. Юнги усмехнулся краем губ:       — Вот видишь, ты уже не просто критикуешь, а думаешь, как это можно сделать.       Джин метнул в него хмурый взгляд, но промолчал. Чонгук же почувствовал странное тепло. Джин мог называть их безумцами, мог спорить до хрипоты, но сам факт, что он заговорил о снабжении и лечении, означал одно: он не отвернулся. Он стал частью этого разговора. Для Чонгука этого было достаточно, чтобы внутри вспыхнула тихая, упрямая уверенность.       — Одного снабжения мало, — после короткой паузы сказал Джин, и в его голосе прозвучало то самое спокойное упрямство, от которого Чонгук всегда чувствовал лёгкое раздражение и странное уважение одновременно. — В каждом отряде должен быть хотя бы один человек, обученный лекарскому делу. Пусть не в совершенстве, но основы он обязан знать: как остановить кровь, как перевязать рану, как приготовить простой отвар.       Он поднял взгляд, и Чонгук на мгновение встретился с его глазами. Там не было насмешки, только серьёзность и твёрдость.       — Иначе, — продолжил Джин, — вы сами превратите эти вылазки в самоубийство.       Чонгук кивнул. Эта мысль казалась очевидной, и всё же именно от Джина она прозвучала как закон. Внутри вспыхнуло чувство, похожее на гордость: он не просто выслушал их, он дополнил, сделал план сильнее.       Юнги хмыкнул, покосившись на Чонгука:       — Ну вот, теперь твоя идея официально не безумие. Раз сам лекарь нашёл, что добавить.       Чонгук усмехнулся краем губ, но ничего не ответил. Для него важнее было другое: Джин, может, и называл их дураками, но теперь его голос уже был частью их плана.       Они ещё какое-то время просидели за столом, перебирая детали. Юнги то и дело вставлял свои замечания, Джин хмурился, но не спорил впустую, каждый из них добавлял что-то важное. Чонгук слушал и чувствовал, как внутри растёт странное спокойствие: будто этот план, а вместе с ним и будущее стаи, уже обретали прочные очертания.       Когда стало заметно поздно, Джин поднялся, поправляя корзину с остатками трав и еды.       — Мне пора домой, — произнёс он, но Чонгук уловил в его голосе лёгкую усталость.       Альфа тут же встал, словно заранее был готов к этому:       — Я провожу тебя.       Джин на мгновение задержал на нем взгляд, потом перевёл его на Юнги, будто ожидая, что тот тоже соберётся.       — Без меня, — лениво отмахнулся Юнги. — Я к Чимину.       Они вышли из дома, дверь тихо скрипнула, и прохладный ночной воздух ударил в лицо. Луна висела высоко, серебром заливая крыши домов и пустые улицы. Деревня спала, лишь где-то вдали тлели огоньки дозоров.       Чонгук шёл рядом с Джином, чуть сбавив шаг, чтобы тот не чувствовал ни давления, ни спешки. Каждое движение омеги он ощущал почти физически: лёгкий скрип корзины в руках, ровное дыхание, запах трав, перемешанный с тем особенным, родным ароматом, который всегда сбивал его с толку.       Он хотел что-то сказать о планах, о стае, о благодарности. Хотел пошутить или хотя бы бросить какую-нибудь фразу, чтобы заполнить тишину. Но слова застревали в горле. Всё, что он ощущал, это спокойствие от того, что Джин рядом, и глупое желание, чтобы дорога никогда не кончалась. Иногда омега бросал на него короткие взгляды, не резкие, не сердитые, просто проверяющие. И каждый такой взгляд заставлял сердце Чонгука биться быстрее.       Они шли молча, не торопясь. Лишь стук их шагов по каменным плитам да тихий скрип корзины нарушали ночную тишину. Луна освещала путь серебром, и каждый миг рядом с Джином казался Чонгуку слишком коротким. Он ловил себя на том, что хочет замедлить шаг ещё сильнее, будто надеясь растянуть дорогу до бесконечности. Но вот показался знакомый дом, и сердце альфы болезненно кольнуло, слишком быстро.       — Мы пришли, — спокойно сказал Джин, останавливаясь у калитки. — Можешь возвращаться.       Он обернулся, и в этот момент Чонгук не выдержал. Всё, что он сдерживал всю дорогу — ревность, желание, благодарность и то непрошеное тепло, которое он прятал глубоко внутри, — вырвалось наружу одним движением.       Он шагнул ближе и поцеловал Джина. Не грубо, не требовательно, просто коснулся губами, но в этом поцелуе было всё то, что он так боялся сказать словами.       Джин замер, словно его ударило током. Корзина в его руках едва не качнулась, и Чонгук почувствовал, как омега напрягся всем телом. Его губы были тёплыми, мягкими, но неподвижными. Джин не ответил, не оттолкнул, просто застыл, как будто не мог поверить в происходящее.       На краткий миг Чонгук ощутил его дыхание, услышал, как сердце под рубахой сбилось с ритма. Альфа готов был поклясться, что оно стучало так же быстро, как и его собственное. Но уже в следующую секунду Джин отпрянул, резко, почти рывком. В глазах его мелькнула растерянность, смешанная с гневом. Щёки пылали, но голос звучал хрипло и резко:       — Ты… что ты творишь, Чонгук?!       Альфа только молчал, тяжело дыша. Внутри всё горело: и страх, и упрямство, и странная, сладкая боль от того короткого касания. Чонгук смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Луна высветила черты лица Джина, и даже в его злости и растерянности альфа находил пугающую красоту.       — Я делаю то, что хотел уже давно, — выдохнул он, голос был низким, срывающимся.       В глазах омеги вспыхнула боль, перемешанная с яростью.       — Ты совсем рехнулся? — его голос дрогнул, но слова были острыми, как нож. — После того, что ты сделал с Тэхёном? Ты обидел моего брата, Чонгук. Ты причинил ему боль. И теперь… теперь ты смеешь касаться меня? Говорить такие вещи?       Корзина в руках омеги дрогнула, и он сжал её так сильно, что костяшки побелели.       — У тебя нет права, — продолжил он, тише, но не менее резко. — Ни прикасаться ко мне, ни говорить это.       Эти слова ударили сильнее, чем любое оружие. Чонгук сжал кулаки, опустил взгляд, чувствуя, как грудь стягивает болью. Он хотел возразить, объяснить, оправдаться, но в горле стоял ком, и единственное, что он смог выдавить:       — Я всё равно не жалею.       Голос звучал глухо, почти шёпотом, и в этом упрямстве слышалось отчаяние.       — Глупый упрямый альфа, — бросил Джин, но в голосе не было ни тени нежности. Только злость и обида.       Корзина в руках омеги качнулась, и он почти прижал её к себе, словно щит.       — Забудь об этом, Чонгук. — Его голос прозвучал холодно. — Между нами такого не может быть. Никогда.       Он быстро вошёл во двор, за ним хлопнула калитка. Шаги стихли в темноте, оставив после себя только тяжёлую тишину.       Чонгук остался стоять на улице, неподвижный, словно вбитый в землю. Луна холодным светом падала на его плечи, а в груди бушевало всё сразу: злость на себя, боль от слов Джина и то самое упрямое чувство, которое не умирало, несмотря ни на что.       Он провёл ладонью по губам, где ещё хранилось короткое, украденное прикосновение. И вместо раскаяния в сердце вспыхнуло твёрдое решение: он не отступит.