Я выбираю тебя

      Джин становился рассеянным, всё валилось из рук. Он злился на себя за это, ведь лекарь не имеет права на слабости. Но поцелуй выбил у него почву из-под ног.       Он должен был ненавидеть Чонгука. После того, что тот сделал с Тэхёном, у него не могло быть права даже приближаться. Джин напоминал себе об этом каждый раз, когда взгляд невольно задерживался на альфе дольше, чем следовало. Он повторял, будто мантру: он обидел моего брата. Он причинил боль моей семье. Я не имею права даже думать о нём иначе.       Но ненависть не приходила. Вместо неё поднималось что-то совсем другое: нежное, тёплое, жгучее. То, что он старательно гнал прочь, но что возвращалось снова, стоит лишь вспомнить тот порыв, ту горячую дерзость, с которой Чонгук поцеловал его у калитки.       Каждый раз, когда он закрывал глаза, Джин видел этот взгляд: слишком прямой, слишком честный. И в сердце рождалась не ненависть, а предательское волнение, от которого хотелось то ли бежать, то ли шагнуть ближе.       Он знал, что это неправильно. Знал, что должен держать границы, как никогда раньше. Но чем сильнее он убеждал себя в этом, тем труднее было подавить дрожь в руках и жар в груди, когда рядом оказывался Чонгук.       Джин шёл в дом собраний к Хосоку, сосредоточенный, держа свёрток бумаг с заметками. Мысли были заняты делом, и потому появление Чонгука в коридоре стало для него ударом. Сердце неприятно дёрнулось слишком резко, слишком сильно.       — Джин, — позвал альфа. Голос был мягкий, тихий, будто боялся спугнуть.       Омега сразу опустил взгляд и ускорил шаг. Он не хотел этого разговора. Не сейчас. Не после того, что случилось у калитки. Но шаги Чонгука настигли его.       — Подожди, — снова позвал он, и в голосе слышалось то, от чего Джин только сильнее сжал пальцы на бумагах. — Я скучаю… по тебе.       Джин замер. На мгновение дыхание сбилось, но он всё равно не обернулся. Он не должен был слушать. Не должен был позволять себе слабость. И тогда прозвучало то, чего он меньше всего ожидал:       — Скучаю по твоей еде… и по твоим губам тоже.       Слова врезались в сознание, будто нож. Джин почувствовал, как по телу пробежала дрожь, а пальцы сжали бумаги так сильно, что они смялись. Щёки вспыхнули жаром, сердце сбилось с ритма. Он хотел огрызнуться, оттолкнуть, отрезать холодным словом, но горло предательски пересохло. Потому он просто шагнул вперёд, мимо Чонгука, даже не бросив на него взгляда. Только он сам знал, сколько усилий потребовалось, чтобы ноги не подкосились, а сердце не выдало его предательством. Чонгук уже не казался ему таким ненавистным, как прежде. Его улыбка — мягкая, непривычно тихая — застряла в памяти, и это было невыносимо. Так не должно быть.       Джин сжал кулаки, ускоряя шаг. Он поклялся себе ещё тогда, что никогда не простит. Никогда не позволит себе забыть, что сделал Чонгук. Это было свято. Это было его долгом как брата.       Но с каждым разом убеждать себя становилось труднее. Альфа больше не был только тем, кто ранил его семью. Он был тем, кто смотрел прямо в сердце, тем, от чьих слов и прикосновений земля уходила из-под ног. И именно это пугало Джина сильнее всего. Кто же знал, что поцелуй Чонгука окажется таким хорошим. Джин с раздражением тряхнул головой, будто хотел вытряхнуть эту мысль, но она возвращалась снова и снова.

***

      Джин никогда прежде не видел вожаков стай. Он стоял чуть поодаль, возле широкого крыльца дома Совета, и наблюдал, как прибывают делегации. Вожаки держались уверенно, каждый шаг их сопровождался вниманием сопровождающих, и вся деревня будто замерла, разглядывая гостей.       У ворот показался Тэхён, и тут же рядом оказался Чимин. Они оба явно были возбуждены этим зрелищем: глаза блестели, руки то и дело вздрагивали, будто хотелось что-то сказать или указать.       — Ты видел, как они выглядят? — шёпотом произнёс Тэхён, наклоняясь ближе к Джину. — У каждого взгляд такой, будто они знают, что ты врёшь, даже если молчишь.       Чимин усмехнулся, но голос его тоже был приглушённым, полным уважения:       — Не удивительно. Это вожаки. Они всю жизнь держат стаи за собой. Разве может быть иначе?       Джин сжал руки в кулак, скрывая дрожь и, стараясь не показать, как сильно он растерян. В его глазах всё происходящее походило на представление: выкрики, суетливая возня и беготня вокруг прибывших.       Омеги несли подносы с едой, беты спешили расчистить дорогу, дети карабкались на заборы, чтобы хоть краем глаза увидеть могучих вожаков стай.       — А мне страшно, — неожиданно признался Тэхён, бросив быстрый взгляд на Джина. — Они такие большие. Сильные.       — Бояться не надо, — тихо ответил Чимин, положив ему руку на плечо. — Они здесь не за тем, чтобы нас пугать.       Джин слушал их, и внутри его росло странное чувство. Он понимал, что присутствует при событии, которое войдёт в историю стаи. И всё же сильнее всего его поражало другое: он, простой лекарь, оказался свидетелем того, что раньше казалось недосягаемым. И чем больше прибывало вожаков, тем явственнее Джин ощущал: мир, к которому он привык, сейчас меняется прямо у него на глазах.       В шумной толпе, среди прибывающих вожаков, Джин заметил Чонгука. Но он был не один. Рядом с ним шёл Юнги, мрачный и собранный, с привычной лёгкой насмешкой во взгляде, будто всё происходящее казалось ему лишь пустой суетой. С другой стороны двигался Намджун, спокойный, сосредоточенный, с тем самым видом человека, который привычно несёт на себе груз ответственности.       Джин заметил, что взгляды вожаков задерживались именно на Чонгуке. Он ещё слишком молод, недавно ранен, и всё же шагал так, будто принадлежал этому кругу с рождения. Его присутствие притягивало, выделяло среди других, более зрелых вожаков.       Омега поймал себя на том, что не может отвести взгляда. Перед глазами вставала слишком резкая разница: тот самый Чонгук, что лежал с разорванным плечом и упрямой усмешкой, и этот — идущий вровень с вожаками, спокойный, сильный.       И когда альфа вдруг обернулся, словно почувствовав на себе его взгляд, Джин поспешно отвёл глаза, сделав вид, что рассматривает суету вокруг.       А ещё Джин переживал за план, который Чонгук с Юнги собирались озвучить. Мысли об этом грызли его изнутри, не давая покоя. Примут ли остальные это всерьёз? Или же сочтут дерзкой выходкой молодых, слишком торопящихся доказать свою силу? Вожаки были стары, закалены в войнах, потерях и бесконечных решениях, где каждая ошибка могла стоить десятков жизней. Каждый из них видел куда больше, чем Чонгук, и потому Джин опасался: идея отрядов зачистки покажется им безумием. Они могли заявить, что у стай есть иные, проверенные веками пути, и что вылазки лишь ослабят защиту деревни.       Сердце омеги сжалось. Он вспомнил собственные слова, сказанные Чонгуку и Юнги о рисках, о снабжении, о том, что в каждом отряде должен быть хотя бы один обученный лекарскому делу волк. Всё это казалось здравым, логичным. Но будет ли логика иметь значение, когда в зале столкнутся гордость вожаков, их амбиции и разные взгляды на будущее?       Часы ожидания тянулись мучительно долго. Слуги-омеги носили в зал еду и питьё, но их тут же перехватывали во дворе любопытные, засыпая вопросами. Никто толком не мог ничего рассказать: лишь слова о том, что внутри много споров, резкие голоса, крики и стук кулаков по столу. Эти обрывки только усиливали тревогу.       Джин стоял в стороне и чувствовал, как с каждой минутой напряжение сжимает его всё сильнее. Он пытался убедить себя, что результат не его забота, что это выбор вожаков и их ответственность. Но сердце не слушалось. Потому что вместе с этим планом судили и Чонгука.       Он уже начал злиться на самого себя за то, что никак не может успокоиться, когда скрипнула дверь дома Совета. На крыльцо вышел Юнги. Он остановился на верхней ступеньке, вытянул шею и обвёл двор внимательным, холодным взглядом. Люди вокруг тут же притихли, напряжённо ожидая хоть какого-то знака или намёка на то, что происходит внутри.       Его глаза скользили по лицам, по группкам собравшихся, ища кого-то взглядом. И вдруг остановились. Прямо на Джине.       Омега вздрогнул, словно его застали за чем-то запретным. В груди сжалось, дыхание перехватило, и ему до боли захотелось отвернуться, спрятаться в толпе. Но было уже поздно: тёмные глаза Юнги смотрели прямо на него. Затем поднял руку и жестом поманил его: иди сюда.       У Джина сердце ухнуло в пятки. Паника подступила к горлу. Зачем? Что он забыл в зале, где собрались вожаки? Но отказаться он не мог. Взгляд Юнги был твёрдым, холодным, с той властной ноткой, перед которой редко кто осмеливался перечить.       Машинально Джин сделал шаг вперёд, потом второй, остро ощущая десятки любопытных глаз. Толпа расступалась, шёпот тянулся за его спиной. Казалось, весь двор наблюдает за тем, как он поднимается на крыльцо к Юнги. Тот молча дождался, пока Джин поднимется, и, не объясняя ничего, развернулся и повёл его внутрь.       Внутри всё оказалось ещё тяжелее, чем он ожидал. Зал Совета был просторным, но от количества людей и скопившегося напряжения казался тесным, душным. По кругу стояли тяжёлые столы и лавки, уставленные блюдами и кубками, но еда оставалась нетронутой. Вожаки стай сидели или стояли группами, каждый словно сама плоть своей стаи: суровые лица, широкие плечи, властные осанки.       Он сделал несколько шагов за Юнги и сразу ощутил на себе десятки взглядов. Острая, колючая тяжесть этих глаз прижала его к полу. Сердце омеги билось в горле. Он почувствовал себя маленьким, чужим, ненужным. Ему хотелось спрятаться за спиной Юнги, но тот шёл уверенно и прямо, словно не замечая, что тащит с собой человека, которому здесь не место.       Джин судорожно сжал руки, стараясь не показать ни страха, ни смущения. Но внутри всё переворачивалось. Перед ним были те самые вожаки, которых он никогда прежде не видел. Живые легенды, чьи решения могли изменить судьбу не только отдельных людей, но и всей деревни. И теперь он оказался среди них.       — Это Сокджин, наш лекарь, — спокойно произнёс Намджун, поднявшись чуть выше, чтобы голос был слышен всем. Несколько пар глаз тут же уставились на Джина. Он почувствовал, как к горлу подступает жар, но заставил себя стоять прямо, не отводя взгляда.       — Омега. И без пары, — раздался грубый голос от одного из вожаков. Высокий альфа с туго перевязанным хвостом белёных волос сидел чуть в стороне, лениво облокотившись на край стола. Его лицо пересекал глубокий шрам, делавший и без того суровый облик ещё более жёстким.       В зале поднялся гул. Кто-то усмехнулся, кто-то хмыкнул, переглядываясь. Словно эта короткая фраза уже многое сказала о том, кто перед ними стоит. Джин ощутил, как внутри всё похолодело. Он едва заметно сжал пальцы в кулак, стараясь не показать страха. И всё же сердце стучало слишком громко, выдавая его.       — Омега. Но наш лекарь, — голос Чонгука прозвучал низко и властно. — Если бы не он, половина наших воинов гнила бы в могиле.       Гул стих. Несколько вожаков переглянулись. Кто-то усмехнулся, но многие замолчали, изучающе глядя то на Джина, то на Чонгука. Он почувствовал, как внутри отзывается странное тепло. Слова альфы звучали как защита, как щит, выставленный перед ним.       Чонгук же, казалось, не замечал напряжения. Его взгляд был твёрдым, уверенным, он держал его прямо на беловолосом альфе, будто бросая вызов всякой попытке унизить.       — Не в обиду сказано, — протянул беловолосый альфа, цокнув языком и чуть прищурив глаза. — Такой красивый и свободный. Смотри, может и не вернуться обратно, найдём ему пару.       По залу пробежал смешок, кто-то хмыкнул, кто-то переглянулся. Лёгкий гул насмешек будто ударил Джину прямо в виски, обжигая сильнее, чем сами слова.       — Он никуда не поедет, — по слогам прорычал Чонгук. Его голос был низким и тяжёлым, в нём не было ни капли шутки.       Джин вскинул взгляд на альфу, в глазах вопрос и непонимание. Его охватило странное чувство: с одной стороны, защита Чонгука хоть немного успокаивала, с другой пугала. Злить вожаков здесь, в этом зале, было опасно.       Он незаметно шагнул ближе и сместился так, чтобы оказаться за плечом Чонгука. Слова о том, что ему «найдут пару», неприятно отозвались в груди тревогой. Они говорят о нем так, словно он вещь, которую можно передать из рук в руки.       А Чонгук стоял прямо и твёрдо, взглядом сверля беловолосого, будто бросая вызов: попробуй только, и пожалеешь.       — А ты ему кто, чтобы решать за него? — раздался новый голос из другой части зала. — У нас лекаря уже давно нет. И нет того, кто обучил бы нового. Монахи больше не берут учеников. Мы едва залечиваем свои раны, опираясь на жалкие записи, оставшиеся от убитого лекаря.       По залу прокатился гул одобрения. Несколько вожаков кивнули, кто-то ударил ладонью по столу, подтверждая сказанное.       Рядом Чонгук напрягся всем телом. Его плечи будто окаменели, взгляд стал тёмным, угрожающим. Казалось, ещё миг, и в воздухе раздастся рык, способный заглушить все голоса.       — Надо было озаботиться этим раньше, — голос Чонгука властный, тяжёлый, от которого в зале стихли разговоры. — Приставить помощников и учеников к своим лекарям, а не бездумно отправлять их на стены.       Слова прозвучали как пощечина, и вожаков словно обдало холодной водой. Кто-то нахмурился, кто-то резко выдохнул, но возразить сразу не решился. В его тоне не было места сомнениям, только уверенность и стальная решимость.       Джин, стоя за его плечом, чувствовал, как напряжение в зале меняется. Словно сам факт, что Чонгук посмел бросить упрёк старшим и более опытным, потряс присутствующих. Для кого-то это звучало как вызов, для других, как голос того, кто уже думает, как вожак. Омега украдкой посмотрел на Чонгука: перед ним стоял лидер, готовый защищать и спорить с равными.       — Дерзко для того, кто ещё не встал во главе собственной стаи! — Сказал один.       — Но верно сказано, — подал голос другой, с более спокойным выражением лица. Он слегка склонил голову, будто признавая услышанное. — Мы все виноваты в том, что растеряли знания.       — Говорить легко, — отозвался третий, прищурив глаза. — Но не тебе, мальчишка, нас учить.       Гул нарастал: кто-то ворчал, кто-то поддакивал, а кто-то смотрел на Чонгука с новым интересом. В этом шуме рождалось напряжение, одни видели в его словах дерзость, другие силу и здравый смысл.       Сердце Джина колотится всё сильнее. Он видел спину Чонгука: прямую, твёрдую, уверенную, и понимал: это уже не просто альфа, которого он знал. Это будущий вожак, который умеет бросать вызовы и выдерживать взгляды тех, кто вдвое старше.       И вместе с тем Джин ощущал страх. Слишком опасно было так открыто спорить с вожаками. Одно неверное слово, и его уважение можно было обернуть против него. Но Чонгук говорил спокойно, уверенно, и ни разу не дрогнул.       Беловолосый альфа со шрамом поднялся чуть выше, опершись ладонью о стол. Его голос прозвучал твёрдо, с насмешливой тенью:       — Пусть решит сам омега.       По залу пробежал гул одобрения. Предложение было неожиданным, и многие с интересом перевели взгляд на Джина. Тот ощутил, как десятки глаз впиваются в него, лишая воздуха.       Альфа не дал никому вставить слово и продолжил:       — Предложение будущего вожака мы принимаем. Отряды зачистки нужны, спорить бессмысленно. Но есть один момент: у нас некому обучить даже азам лекарства. Ни одного. — Он сделал паузу, словно нарочно, чтобы каждое слово врезалось в уши. — Без этого воины будут гибнуть, не дожив до возвращения.       Он перевёл взгляд на Джина, прищурился и добавил:       — Так пусть этот омега приедет к нам в деревню. Займётся обучением тех, кто войдёт в отряды.       После слов беловолосого в зале воцарилась тишина. Джин молчал. Молчали и остальные, ожидая то ли его ответа, то ли взрыва от Чонгука, который стоял перед ним и с каждым мгновением становясь всё напряжённее. Казалось, ещё миг, и альфа сорвётся, превратив спор в кровавую схватку.       Джин заговорил, его голос прозвучал негромко, но в полной тишине зала каждый слог отозвался ясно:       — Нет. Я не покину свою стаю и никуда не поеду.       Он выпрямился, встречая на себе десятки тяжёлых взглядов, и продолжил твёрже:       — Те, кого нужно обучить, могут приезжать ко мне. Я научу их. Но моё место здесь.       По залу прошёл ропот: кто-то недовольно нахмурился, кто-то одобрительно кивнул, а кое-кто даже усмехнулся, будто не ожидал услышать от омеги столь прямой отказ.       Чонгук едва заметно изменился. Его спина, до того напряжённая, словно готовая к рывку, расслабилась. Сжатые в кулаки руки разжались, дыхание стало ровнее. В этот момент Чонгук больше не выглядел так, будто готов взорваться. Наоборот, его облик наполнился уверенностью, почти властным спокойствием.       — Я думаю, на этом пока всё. Нам всем нужен перерыв, — впервые за всё время вмешался Намджун. Его голос прозвучал спокойно, но достаточно весомо, чтобы прекратить гул вожаков.       — Тогда дозволь переговорить с твоим лекарем, — не унимался беловолосый альфа, в упор глядя на Джина.       — Не думаю, что в этом есть необходимость, — ответ прозвучал твёрдо, но принадлежал не Намджуну. Джин вздрогнул, когда почувствовал на своей пояснице горячую ладонь Чонгука, уверенно толкающую его к выходу. — Все остальные вопросы ты будешь решать со мной.       Он даже не заметил, как оказался вне зала. Толпа шепталась позади, но Чонгук вёл его дальше по коридору, пока они не свернули в один из пустых закутков. Там альфа развернулся и без лишних слов притянул его к себе.       Поцелуй был резким, жадным, будто Чонгук сдерживал себя слишком долго. Джин замер на долю секунды, ожидая от себя привычного протеста, слов о том, что он не имеет права, что это ошибка. Но слова так и не появились.       Он ответил на поцелуй. Сам, не понимая почему. Сердце стучало слишком громко, пальцы предательски вцепились в ткань на плечах Чонгука, а разум молчал. Внутри осталась лишь горячая, обжигающая волна, от которой хотелось утонуть.       Поцелуй поглотил всё: мысли, страхи, даже воспоминания о недавнем зале, полном вожаков. Казалось, мир сузился до тёплого дыхания Чонгука, его губ, его рук, уверенно державших Джина за талию.       И вдруг где-то неподалёку раздался шум: громкий голос, гул шагов, скрип открывающейся двери. Зал ожил, перерыв обернулся суетой. Джин дёрнулся, будто очнувшись, сердце подскочило к горлу. Чонгук только крепче прижал его к себе, словно не собирался отпускать. В его взгляде не было ни страха, ни сомнения, лишь упрямая решимость: он хотел его, несмотря ни на что. А Джин чувствовал, как дыхание сбивается и руки дрожат. Внутри бушевало противоречие между тем, что он должен оттолкнуть, и тем, что хотелось остаться ещё хоть на секунду.       Гул голосов становился всё ближе, и это словно выдернуло Джина из тёплого оцепенения. Он отстранился, коснувшись ладонями груди Чонгука, и, опустив взгляд, тихо выдохнул.       — Мне нужно идти… — слова прозвучали едва слышно, больше для себя, чем для него. Он выскользнул из его рук и поспешил прочь по коридору