Когда боль стала тенью: ArkLine

Любовь приходит тихо — не кричит,

Она в глазах, что смотрят без защиты.

Не упусти, мгновение всё решит.

Узнаешь ли её… или пройдёшь ты мимо.

      

***

      Утро навалилось резко и безжалостно. Голова раскалывалась, алкоголь всё ещё жил в крови тяжёлым осадком растекался по телу. Мин Юнги шёл на работу, волоча за собой усталость, как лишний груз, и почти не замечал дороги под ногами. Мысли упрямо возвращались туда, где его больше не ждали. К человеку, который стал смыслом. Который научил любить тихо, страшно и по-настоящему. К тому, кого он терял прямо сейчас: шаг за шагом, вдох за вдохом.       Юнги вошёл в здание одним из первых он почти никогда не опаздывал. Сегодняшняя ранняя явка не имела ничего общего ни с дисциплиной, ни с привычкой приходить раньше других. Он почти не спал. Утром всё было как по инструкции, только без жизни: душ наспех, холодная вода на лицо, зубная щётка скорее из упрямства, чем из веры в результат. Он переоделся в чистое, плеснул на шею немного парфюма, выпил пару глотков воды и залил всё кофе привычные движения, отработанные годами. Но перегар никуда не делся. Собственная квартира с её знакомыми углами, мебелью и отражением в зеркале давила так, будто стены там были сложены не из бетона, а из его собственных ошибок.       Подойдя к лифтам, он нажал кнопку нужного этажа и в зеркальной, до блеска начищенной поверхности увидел то состояние, которое проще утопить в рабочем ритме, шелесте бумаги и чужих голосах, чем выдержать в одиночестве там, где каждый шаг и каждый вдох слишком громко отзываются внутри.       Он выглядел усталым человеком, который много работал и мало отдыхал. Лицо осунулось, скулы обозначились резче, кожа казалась бледнее обычного. Под глазами легли тени не слишком тёмные, не бросающиеся в глаза каждому встречному, но достаточно заметные для того, кто знает, как обычно выглядит Мин Юнги, для того, кто умеет отличить простую бессонницу от тревоги, а усталость от внутреннего надлома.       (Ну или, возможно, из-за того, что он всю ночь пил как ненормальный, искренне полагая, что алкоголь способен решить его сердечные проблемы. Спойлер: не способен.)       Выйдя на своём этаже, Юнги направился к кабинету. Он открыл дверь в общий офис и вошёл в просторное помещение. Рабочие столы пока ещё пустовали: стулья были аккуратно задвинуты, а компьютеры чёрными прямоугольниками молчали, дожидаясь первого прикосновения к кнопке включения.       Он прошёл мимо этих пустых мест мимо манекенов, выстроенных вдоль стены, мимо аккуратно развешанных образцов тканей, спрятанных под стеклом и разложенных на рейках. В другие дни здесь пахло свежестью и началом чего-то нового: потенциальных коллекций, идей, направлений, в которых дальше пойдёт дом моды.       Сегодня же этот запах словно отступил, уступив место едва уловимой пустоте. В ней ощущалось лишь одно внутри него самого сейчас было гулко и пусто. Каждый шаг отзывался в груди эхом не потому, что звук был громким, а потому, что всё внутри превратилось в подобие пустой камеры, где даже самое тихое движение многократно отражается.       Юнги почти дошёл до своего кабинета: пальцы уже привычно потянулись к дверной ручке, когда он услышал шелест шагов позади тихих, но уверенных, с лёгкой пружинистой манерой. Он обернулся машинально, одновременно собирая лицо в привычную маску спокойствия безразличную усталость, лёгкое раздражение, любую из тех, которыми пользовался годами. Его состояние читалось без слов в едва опущенных уголках губ, в заломе между бровями, в напряжённо сжатых плечах.       Чимин остановился прямо перед ним, скрестив руки на груди. Он слегка наклонил голову и посмотрел на Юнги внимательно, без спешки. Взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, на тёмных кругах под ними, на напряжённой линии челюсти.       В этом взгляде не было ни осуждения, ни удивления. Скорее привычка замечать детали и спокойная уверенность человека, который давно научился слышать не только сказанное вслух, но и то, что остаётся между словами в паузах и недосказанности. Чимин был эмпатом. Не в смысле какой-то сверхспособности, скорее в виде проклятия. Он чувствовал людей: их грусть, злость, радость, улавливал малейшие оттенки эмоций. Разобраться в собственных чувствах было непросто, когда ты постоянно распутываешь внутренние переживания всех вокруг. Иногда это помогало с близкими, позволяя вовремя держать дистанцию или, наоборот, поддерживать. И сейчас, глядя на Юнги, Чимин видел его насквозь.       — Ты выглядишь так… — Чимин на секунду запнулся, подбирая формулировку, — словно тебя всю ночь катали лицом по асфальту.       Фраза прозвучала почти шуткой из тех, которыми обычно разряжают неловкие моменты. В другой день она бы сработала. Юнги даже тихо фыркнул, но звук получился пустым. Он отвёл взгляд и сделал несколько шагов в сторону, остановившись у ближайшего манекена, будто тот мог послужить хоть какой-то преградой. Юнги просто не знал, куда себя деть, и потому цеплялся за самые простые, почти бессмысленные движения.       — Чимин, а ты что здесь так рано делаешь? — спросил он, машинально поправляя край ткани.       Голос прозвучал хрипловато, словно он долго молчал, и слова застревали где-то на полпути. Чимин подошёл ближе и остановился за его спиной достаточно близко, чтобы Юнги это почувствовал. Он не обходил его и не требовал взгляда, просто находился рядом, оставляя выбор: обернуться или продолжать смотреть в никуда.       — Вообще-то… работаю, — Чимин изогнул бровь, не ожидая, что ему ответят вопросом на вопрос.       Между ними повисла неловкая тишина. Пак решил заговорить первым. Юнги выглядел разбитым настолько, что это бросалось в глаза без всяких попыток вглядеться. Чимину стало его жаль. Он не знал, что именно творится у Юнги в голове, но по выражению лица и внешнему виду понимал одно: Мин страдает.       — Юнги, не надо… — сказал Чимин спокойно, мягко, но без колебаний. — Ты выглядишь так, будто не спал всю ночь. И… от тебя пахнет перегаром. Ты что пил?       — Пак Чимин... — начал было говорить Юнги, но его оборвали на полуслове.       — Это из-за Тэхёна? — перебил он. — Он мне всё рассказал. Про вас. Про то, что было.       Чимин помолчал пару секунд, давая словам лечь.       — И, если честно, мне кажется, что именно его отъезд тебя и подкосил, — добавил он уже тише.       Он не хотел лезть и прекрасно понимал, что может нарваться на резкость. Но если то, что он видел сейчас, было следствием отъезда Кима, Чимин хотел помочь и Мину, и своему другу.       Юнги на мгновение задержал дыхание, вдохнул резко и не сразу выдохнул. Этого оказалось достаточно. Он не сказал ни слова, но лицо изменилось едва заметно, почти неуловимо. Юнги дёрнул плечом, словно хотел упереться во что угодно, лишь бы не в этот разговор, и развернулся вполоборота, сухо бросив:       — Ты вообще помнишь, кто здесь директор, а кто подчинённый? Или с утра пораньше субординация уже не в моде?       Злости в голосе не было только попытка спрятаться за привычной ролью. Чимин не отступил.       — Субординация, — повторил он за Юнги, — закончилась в тот момент, когда я понял, что он не уехал отдыхать, а просто сбежал, — добавил он, словно подводя итог.       — После этого мне сложно делать вид, что всё решает только должность, — продолжил он спокойно и посмотрел на спину Юнги.       Он не повышал голос и не давил, просто говорил ровно, и каждая фраза попадала точно в цель.       — Он мой друг, Юнги. И если вдруг что — я помогу ему спрятать труп и возьму вину на себя, — сказал он без улыбки так, будто это было не совсем шуткой, но и не угрозой.       Юнги развернулся и посмотрел на Чимина. В его взгляде не было злости скорее признание и тихая благодарность за то, что у Тэхёна есть такой друг. Он выпрямил плечи и сделал полшага вперёд.       Чимин тут же отступил и прикрыл нос рукой, не раздумывая, выдал:       — Стой. От тебя реально пахнет, не подходи.       Теперь это звучало как шутка. Он не хотел ссориться — он хотел помочь. И, к счастью, Юнги это понял, потому что издал тихий смешок.       — Прости… — выдохнул он. — Он долетел?       Вопрос вырвался сам, без разрешения сознания, как обрывок более длинной фразы, которую он пока не был готов произнести. Чимин моргнул, будто удивившись прямоте.       — Да, — сказал он после короткой паузы и кивнул. — Я написал ему, он ответил, что всё нормально. Солнце, морской воздух, хороший отель, море — всё как полагается.       Юнги глубоко вдохнул впервые за всё утро. Но вместо облегчения это лишь усилило тяжесть в груди, потому что вместе с воздухом пришло осознание расстояния: километров, слов, пауз.       — Если ему… что-то понадобится… — начал он и запнулся, но Чимин уже понял.       — Передам, — мягко ответил он.       Юнги опустил взгляд, и в этот момент внутри него что-то окончательно осело — без звука и жестов, но ощутимо, как ломается старая опора. Это был удар не от Чимина. Это было столкновение с самим собой.       Он действительно довёл Тэхёна до точки, в которой тот устал молчать. Устал читать между строк, верить полусловам и полуулыбкам, жить между «да, но» вместо простого «да». Устал любить человека, который до последнего защищал не их, а собственные страхи. Юнги покачал головой, будто хотел стряхнуть эти мысли, но они не ушли.       — Спасибо, — сказал он тихо.       Чимин кивнул, не задерживая его. Но прежде чем уйти, всё же добавил:       — Если ты ждёшь прежнего Тэхёна — забудь. Хочешь его возвращения — без правды и открытых чувств ничего не будет.       Юнги на секунду остановился. Эти слова ударили по спине и разрезали воздух, в котором он пытался спрятаться. Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл внешне спокойно, без резких движений. И только ускорившийся шаг выдал напряжение, которое внутри него продолжало нарастать.       

***

      Ноги сами привели его к двери Чонгука словно внутренний компас, настроенный годами дружбы и совместной работы, решил, что в этот момент ему нужен не пустой рабочий стол и не эскизы, а человек, способный выслушать хаос, даже если сам живёт в похожем состоянии.       Юнги открыл дверь без стука и вошёл в кабинет. Чонгук сидел, склонившись над папкой с отчётами: волосы были чуть растрёпаны, футболка смята, кружка с кофе наполовину пустая и уже остывшая. На лице застыло то сосредоточенное выражение, которое он сам считал серьёзным и деловым, хотя со стороны оно выглядело скорее как молчаливое обещание кому-нибудь не выжить, если очередная цифра не сойдётся.       Не говоря ни слова и не давая времени ни на приветствие, ни на вопрос, Юнги прошёл мимо стола к небольшому бару в углу кабинета, где стояли несколько бутылок для редких случаев, когда нужен был не кофе, а что-то покрепче. Он потянулся к виски, снял крышку, налил напиток и на секунду задержал взгляд: уровень остановился ровно на середине стакана. Затем он поднёс его к губам и выпил залпом не ради вкуса, а ради удара, быстрого и жгучего, который хотя бы на мгновение мог перебить пожар внутри.       Он уже снова тянулся к бутылке, когда Чонгук вскинул голову так резко, словно его выдернули из мыслей за шиворот.       — Эй, ты что творишь? — выпалил он, резко поднимаясь и только сейчас замечая, что Юнги собирается налить вторую. — Ты вообще в курсе, что скоро показ в Милане? И ты… От тебя перегаром несёт?       Юнги бросил на него короткий, почти убийственный взгляд и Чонгук медленно сел обратно, подняв ладони в примиряющем жесте: ладно, понял. Мин всё же налил себе ещё немного и уже без спешки отпил, чувствуя, как алкоголь лишь подчёркивает усталость, а не приглушает её. Он опустился на диван, поставил стакан на столик, прижал ладонь к лицу и провёл по глазам, словно пытался стереть ту боль, которую так долго прятал.       — Чонгук… мне нужен друг, — голос был глухим, надломленным; слова давались с трудом, а горло сжимали слёзы. — Я больше не могу. Я полный идиот.       — Я молчу, — произнёс Чонгук.       Как оказалось, умение молчать в нём тоже присутствовало — пусть и нечасто. Юнги глубоко вдохнул и, словно решившись пройти по самому острому краю, признался:       — Я предложил ему отношения.       — Это… вроде… неплохо? — моргнул Чонгук.       Он не стал спрашивать, о ком говорит друг и так было ясно, что речь идёт о Тэхёне. Чонгук давно знал о связи между ними, но никогда не лез ему в душу. Он ждал, пока тот сам будет готов сказать вслух то, что слишком долго держал внутри.       Но Юнги медленно покачал головой, и в этом жесте было столько тяжести, что Чон осёкся.       — Отношения без обязательств, — тихо сказал Юнги.       В комнате повисла тишина.       — Ты… — начал Чонгук, но слова застряли. Он вскинул брови так, будто они пытались сбежать. — Ты серьёзно? Без обязательств? Это вообще… как?       — Я не хотел всё усложнять, — тяжело выдохнул Юнги.       — Это не упрощение, — отрезал Чонгук. — Это самая тупая идея, которую ты когда-либо придумал.       Юнги ничего не ответил, только смотрел на стол.       — Он согласился? — спросил Чонгук после паузы.       Юнги слегка кивнул. Чонгук замолчал, а когда заговорил снова, голос его стал тише, почти осторожным:       — Он согласился, потому что любит тебя, Юнги.       — Не говори этого, — Юнги сжал кулаки.       — Я скажу, а ты закрой рот и слушай, — твёрдо произнёс Чонгук. — Потому что ты это знаешь. И потому что ты, чёрт побери, чувствуешь то же самое. Просто боишься признать.       — Я не смогу быть тем, кого он заслуживает, — он поднял голову и посмотрел прямо на друга.       Чонгук прислонился к столу, задержал взгляд где-то в стороне, а потом медленно, безрадостно усмехнулся.       — Знаешь, забавно. Я однажды провернул почти то же самое с Юной.       Мин, конечно же, знал всю историю возникновения «отношений» Чонгука и Юны. Но подробностями никогда не интересовался. Чонгук рассказывал всё, что считал нужным, а Юнги никогда и не напрашивался на откровения. Он посмотрел на сосредоточенный профиль друга, ожидая продолжения его речи.       — Я тоже предложил ей вариант «без обязательств». Только не стал красиво называть это отношениями и сказал прямо: просто секс. Тогда мне казалось, что это честно, удобно и безопасно. Для меня, разумеется, он замолчал, выдохнул через нос и продолжил.       — Но это не одно и то же, Юнги. Я её не любил. Мне нравилось быть рядом, нравилось внимание, то, как она на меня смотрела, но сердце там не участвовало. Это была трусость, да. Но другого уровня.       Он посмотрел на Юнги уже без усмешки — прямо, тяжело, почти по-братски.       — А ты — идиот, который любит до чёртиков. И вместо того чтобы просто это признать, придумал себе конструкцию «отношений без обязательств» и сам же выстроил из неё стену. Не он тебя туда загнал. Ты сам туда залез и ещё заколотил за собой доски.       Мин сжал стакан так сильно, будто хотел превратить его в крошку. Плечи едва заметно дрогнули, но он не отвёл взгляда, ни от Чонгука, ни от правды.       — Я… спасал нас обоих, — сказал он.       В голосе смешались упрямство и растерянность.       — Или думал, что спасаю.       — Ты придумал конструкцию, в которой он не может быть ближе, но и уйти тоже не может, — спокойно ответил Чонгук. — Это ловушка. И ты попался в неё сам.       Он усмехнулся уже без злости.       — Хотя я сам не лучше. Просто у меня сердце тогда не в ту сторону смотрело. А у тебя — как раз в ту. Ты просто делаешь вид, что ослеп.       — Значит, мы оба идиоты? — Юнги посмотрел на него с тихой, человеческой болью — не только за себя, но и за него.       — Мы оба живые. И оба боимся одного и того же. — Чонгук фыркнул и пожал плечами.       Он наклонился вперёд, опёрся локтями о колени и посмотрел Юнги прямо в глаза.       — Иногда то, что ты называешь защитой, на самом деле всего лишь страх, маскирующийся под логику.       — Он устал молчать. Так устал от меня, что уехал, — сказал Мин тихо.       — Тогда верни, — пожал плечами Чонгук. — И начни хотя бы с того, чтобы перестать пить с утра.       Юнги бросил на него мрачный взгляд, но плечи всё же немного расслабились.       — А после этого? — спросил он. — Что дальше?       — Дальше ты перестанешь говорить в пустоту и начнёшь говорить тому, кому надо.       Юнги закрыл глаза. В груди скрутился тугой ком из страха и правды, которую он давно не решался произнести вслух. И впервые за всё утро, за всю ночь, за последние дни он честно признал: этот путь говорить, открываться, признавать самый страшный и единственно правильный.       Он медленно выпрямился, взял стакан и, не глядя, отставил его подальше туда, где до него нельзя будет дотянуться. Жест был простым и почти незаметным, но в нём оказалось больше смысла, чем в любом обещании. Чонгук наблюдал молча, не вмешиваясь, и Юнги был ему за это благодарен.       — Если я ему напишу… — произнёс Юнги спустя минуту, не поднимая взгляда, — это не будет выглядеть как попытка вернуть контроль?       — Это будет выглядеть как попытка сказать то, что ты не сказал раньше. Контроль тут вообще ни при чём.       Юнги коротко усмехнулся без привычного скепсиса, с усталым принятием. Он достал телефон и несколько секунд просто смотрел на экран.       Прошло немного времени, прежде чем он решился. Он разблокировал диалог и замер, не зная, с чего начать. Все привычные фразы казались либо ложью, либо очередной попыткой спрятаться за нейтральностью.       Он закрывал чат, открывал снова, стирал начатое и каждый раз чувствовал, как возвращается знакомое напряжение, то самое, которое когда-то заставило его выбрать удобную, безопасную форму без обязательств. И только теперь он ясно понимал: именно она и довела их до точки бегства.       — Чёрт… — выдохнул он едва слышно и начал писать, не стараясь сделать красиво, позволяя словам быть честными.       «Я знаю, что ты сейчас не здесь и, возможно, не хочешь меня слышать. Я не пишу, чтобы тянуть тебя обратно или делать вид, что ничего не произошло. Я просто понял, что слишком долго говорил намёками и молчал там, где должен был говорить прямо».       Он остановился, перечитал написанное, хотел стереть но не стал. Впервые за долгое время эти слова не вызывали ощущения фальши. Он продолжил медленнее.       «Я испугался не тебя, а чувств. Я испугался ответственности за них. И вместо того чтобы признаться в этом честно, спрятался за удобной формой, в которой тебе пришлось молчать больше, чем ты должен был».       Юнги отложил телефон на секунду, провёл ладонью по лицу, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлый, но уже не удушающий ком. Он долго сидел молча, пока слова не улеглись. Потом снова взял телефон и дописал:       «Я не знаю, захочешь ли ты ответить. И я правда не жду от тебя решения. Мне просто нужно, чтобы ты знал: то, что я чувствую к тебе, не проходит. Это не слабость и не момент. Это я. Целиком. Я слишком долго молчал, потому что боялся потерять тебя окончательно. А оказалось теряю всё равно. Ты стал частью моей жизни так глубоко, что я уже не помню, каким был до тебя. Я не идеальный. Я не сильный герой и не человек, который всегда знает, что делать. Я просто живу и в этой жизни ты стал самым важным. Тэхён… Мне так тебя не хватает, что иногда невозможно дышать. Я скучаю по твоему запаху, по твоим рукам, по твоему взгляду. По твоей улыбке, той, от которой внутри всё ломается и собирается заново. Я не прошу любви. Я не прошу ответа. Я просто признаюсь. Ты — самое ценное, что у меня есть».       Он долго смотрел на экран, прежде чем нажать «отправить», будто понимал: вместе с этим нажатием он теряет возможность делать вид, что ничего не менялось. Когда сообщение ушло, в комнате стало неожиданно тихо. Но это была уже другая тишина — не глухая и давящая, а напряжённая, живая. Как пауза перед ответом, который может изменить слишком многое.       Чонгук поднялся, подошёл ближе и, не говоря ни слова, положил ладонь на плечо Юнги коротко, без лишних жестов, но достаточно, чтобы тот почувствовал: сейчас он не один.       Юнги кивнул, принимая поддержку, и впервые за долгое время позволил себе не прятаться за ролью, должностью или страхом, а просто сидеть и ждать, понимая, что бы ни было дальше, назад он уже не вернётся.       

***

      Тэхён провёл утро в ритме, который казался почти нормальным. Завтрак в ресторане отеля, спокойный разговор с персоналом, привычные фразы, вежливые улыбки. Он сидел за столиком, лениво помешивая остывающий кофе ложкой, когда на экране телефона появилось имя Чимина. Он ответил почти сразу.       — Доброе утро. Ты где сейчас? — Чимин приветливо помахал Тэхёну рукой.       — В отеле. Сижу в ресторане, — ответил Тэхён. — Ты рано... выглядишь не очень, но держишься бодро, — хихикнул он.       — Я вчера почти до полуночи лепил, творил свои лучшие творения в мире, — с долей сарказма сказал Чимин. — И… я видел Юнги. — тихо произнёс он.       Тэхён не остановил движение руки, но внутри что-то отозвалось. Он продолжил мешать кофе, будто ничего не услышал.       — И как он? — спросил он ровно.       — Тебе честно или приукрасить? — спросил Чимин.       — Говори как есть. Или не говори вообще, — беззлобно ответил Тэ.       Чимин обиженно надул губки и в страдательном жесте приложил руку к сердцу.       — Ким Тэхён, как ты смеешь наглая морда! Я тут отстаиваю твою честь, трупы прячу твои, а ты вот какой значит, — задыхаясь от такой наглости, произносит Чимин. — Ладно, а если серьёзно, то очень хреново. Он держится, но это плохо получается. Он бухал, видимо, всю ночь, потому что пришёл с перегаром.       Тэхён мог ожидать всё, что угодно, но чтобы Юн пришёл пьяный на работу, это действительно удивило. Он помолчал пару секунд, переваривая информацию. Надпивает уже остывший кофе и морщит нос. Если честно он не верит, что Юнги дал слабину, он всегда держался уверенно, отстранённо, редко когда позволял эмоциям выйти наружу. Тэхёну было тяжело в это поверить, но он знает, что Чимин врать ему не будет.       — Это впервые, когда он такой. — тихо произнёс Тэ.       — Да, наверное — согласился Чимин. — Только со стороны это выглядит как саморазрушение.       В груди кольнуло знакомым ощущением, которое он хорошо знал и от которого уехал. Тэхён постарался скорее перевести разговор.       — А у тебя как дела? — спросил он. — Милан уже дышит в спину?       — Да, совсем скоро, — вздохнул Чимин. — И я, честно говоря, не понимаю, как мы всё успеем.       — Ты всегда успеваешь, — сказал Тэхён спокойно.       — Потому что у меня хороший помощник, — ответил Чимин, и в голосе прозвучала улыбка.       Они поговорили ещё немного о тканях, о примерках, о мелочах, которые помогали не возвращаться туда, где было слишком остро. И именно в этот момент телефон Тэхёна завибрировал. Лицо стало почти белым. Тэ не слышал, что говорил ему Чимин, в ушах звенело, он застыл. В груди снова сжалось, сильнее, чем несколько минут назад. Тэхён словно в тумане произнёс Чимину:       — Я перезвоню тебе позже, хорошо?       — Конечно, — ответил Чимин. — Береги себя.       Тэхён отключился от видеозвонка и положил телефон на стол, вдохнул и только потом разблокировал экран. Открыл папку сообщений и диалог с Юнги.       Он читал всё сообщение целиком. Не пролистывал, не перескакивал, не искал ключевые фразы. Он читал медленно, позволяя словам доходить до него полностью. Когда дошёл до конца, он не сразу закрыл экран.       Где-то внутри он уже был готов сорваться и купить билет. Собраться, прилететь, войти в знакомое пространство и сказать: я здесь. Но именно эта мысль заставила его остановиться.       Если он сделает это сразу, Юнги ничего не поймёт. Он снова примет это как прощение по умолчанию, как спасательный круг, который можно не ценить.       — Нет, — громко воскликнул Тэхён, будто отвечая собственным мыслям.       Сейчас нужно было другое. Не прилететь и закрыть всё своим присутствием, не сделать вид, что боль можно отменить одним шагом. Если он снова подставит плечо сразу — Юнги снова привыкнет, что его всегда спасут. Тэхён сжал телефон в ладони, будто удерживал себя на месте. Он написал ответ.       «Мне нужно время. Я сейчас не один.» Он отправил сообщение и отложил телефон.

***

      В это же время в кабинете Чонгука происходил настоящий разгром. Юнги ходил из стороны в сторону, хватался за волосы, резко разворачивался, снова брал телефон, снова клал его на стол.       — «Я сейчас не один.» — съязвил Юнги. Он издевается надо мной.       Чонгук сидел на своём месте и наблюдал за этим с лёгкой усмешкой.       — Нет, — спокойно сказал он. — Он умный. И он решил тебя позлить.       — Он знает, что делает, — Юнги остановился. — Он специально.       — Конечно, — кивнул Чонгук. — Ты бы на его месте разве не сделал то же самое?       Юнги ничего не ответил. Он сел, потом снова поднялся, допил содержимое своего стакана и ушёл к себе, на прощание махнув рукой.       

***

      После того как Юнги ушёл, в кабинете Чонгука стало непривычно тихо. Он ловил себя на мысли, что ему пора в отпуск, но показ через десять дней и он просто не может себе этого позволить. Чонгук некоторое время сидел неподвижно, перебирая в голове последние минуты разговора. Он знал Юнги слишком давно, чтобы не понимать: сейчас тот будет метаться, злиться, ревновать, мучить себя догадками и при этом делать вид, что всё под контролем.       Чонгук нажал на кнопку телефона вызывая секретаря, ах да.. секретарь, его у него нет. Стоп, секретарь, у него появилась очень хорошая идея, как проверить Чимина. Чонгук усмехнулся и потянулся к кнопке вызова.       — Хосок, зайди ко мне в кабинет. И начальника своего прихвати.       — Мы сейчас подойдём, — ответ был почти мгновенным, но тон — настороженным.       Чон Хосока, практически ничего не могло выбить из равновесия, единственное это внезапные звонки гендиректора. Но такого не было никогда. Его очень настораживает происходящее. И он клянется, что чувствует своей прекрасной задницей, что грядёт апокалипсис. Он взял свой ежедневник, сделал вдох-выдох, очевидно, что это не помогает. Он поднимается и направляется к кабинету Чимина. Перед тем как постучать, он делает глубокий вдох и стучит в дверь, после одобрительного «Входите» он вошёл.       Чимин поднял взгляд на того, кто зашёл, и столкнулся с бледным помощником. Его пугало состояние Хосока: он отложил очередной эскиз и пригласил его присесть.       — Что с тобой случилось? Почему сегодня все какие-то перепуганные и бледные? Кто-то умер? — с осторожностью спросил он, боясь, что угадает.       Хосок проглотил ком в горле и наконец выдохнул.       — Звонил гендиректор. Он меня вызывает к себе. Но странно не только это — он сказал мне прихватить тебя.       Чимин выгнул бровь и переспросил, вдруг он не так понял. Фыркнул себе под нос матёрые слова в адрес Чонгука.       — Ну пошли. Мне пипец интересно, что он хочет на этот раз.       Через несколько минут дверь открылась. Чимин вошёл первым быстрым шагом, с папкой под мышкой, сосредоточенный и явно настроенный на рабочий разговор. Хосок шёл следом, немного напряжённый: заранее чувствовал, что сейчас произойдёт что-то неприятное.       — Вызывали? — спросил Чимин, сразу переходя к делу.       Чонгук не стал тянуть.       — Да, присаживайтесь, — любезно пригласил Чонгук.       Чимин сел, Хосок остался стоять, переводя взгляд с одного на другого.       — Хосок теперь работает со мной, — сказал Чонгук ровно, будто объявлял расписание совещаний.       Чимин не сразу понял смысл услышанного.       — Простите? — переспросил он медленно. — В каком смысле «со мной»?       — В прямом, — спокойно ответил Чонгук. — У меня нет помощника. С этого момента он поработает на меня, пока я не найду достойную замену.       Повисла пауза. Чимин посмотрел на Хосока, потом снова на Чонгука.       — А меня вы спросить не хотели? — голос Чимина оставался внешне спокойным, но в нём уже появилась жёсткость.       — Нет, — ответил Чонгук без колебаний. — Это не вопрос.       — То есть вы просто забираете моего помощника перед показом, когда каждый день важен? — Чимин чуть наклонился вперёд. — Вы вообще понимаете, в каком мы сейчас состоянии?       — Прекрасно понимаю, — сказал Чонгук. — Именно поэтому мне нужен человек, который умеет работать в авральном режиме.       — Тогда возьмите кого угодно из секретариата, — резко ответил Чимин. — У вас в компании сотни сотрудников. Почему именно Хосок?       Чонгук посмотрел на него внимательно, не сразу отвечая.       — Потому что он умный, — сказал он наконец. — Потому что он организованный. Потому что он не паникует.       Чимин замер.       — Простите? — переспросил он уже холодно.       — Вы прекрасно сработались, — продолжил Чонгук. — Вы понимаете друг друга с полуслова. Это видно. Но сейчас мне нужен именно такой человек рядом со мной.       — А мне, значит, не нужен? — Чимин сжал пальцы на папке.       — Я считаю, что вы справитесь, — ответил Чонгук.       — Это не аргумент, — отрезал Чимин. — Это удобно вам, но не мне.       Он снова посмотрел на Чонгука.       — Это личное? — спросил он прямо. — Или вы просто решили показать, что можете делать всё, что захотите?       Чонгук усмехнулся.       — Пак Чимин, вы забываетесь! Ничего личного, — спокойно сказал он. — Я генеральный директор. Иногда я принимаю решения, которые кому-то не нравятся.       — Вам это приносит удовольствие, не так ли? — произнёс Чимин медленно.       — Возможно, — Чонгук не стал отрицать. — Вы слишком живо реагируете.       — Потому что мне не всё равно, — резко ответил Чимин. — Потому что это моя команда и моя ответственность.       — А это моя компания, — напомнил Чонгук. Его забавляла такая реакция Чимина.       Повисла тяжёлая пауза. Чимин выдохнул, явно сдерживаясь.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Я понял. Возражений нет.       — Хосок, удачи, — добавил он сухо. — Надеюсь, вам понравится варить кофе гендиректору.       — Господин Пак, — окликнул его Чонгук.       Чимин обернулся.       — Милан, надеюсь ошибок не будет? — сказал Чонгук. — Я жду результат.       — Вы его получите, — ответил Чимин. — Несмотря ни на что.       Он вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. Хосок неловко задержался.       — Я… — начал он.       — Иди, — сказал Чонгук. — Мы позже всё обсудим.       Когда дверь закрылась, Чонгук позволил себе улыбнуться. Ему действительно нравилось видеть Чимина таким злым, живым, неравнодушным. Это будило интерес куда сильнее, чем любая покорность.       Хосок догнал Чимина, и они прошли по коридору молча. Чимин шёл быстро, почти резко, будто каждый шаг был способом не вернуться назад. Хосок держался рядом, не отставая, но и не пытаясь его остановить. Он знал этот ритм. Знал, что сейчас лучше дать Чимину выговориться, чем лезть с вопросами.       Когда они свернули за угол, подальше от чужих ушей, Чимин наконец остановился.       — Нет, ну ты видел это вообще? — выдохнул он, резко разворачиваясь к Хосоку. — Ты видел, с каким лицом он это сказал? Как будто речь шла не о живом человеке, а о скрепке, которую можно переложить из одного ящика в другой.       Он провёл ладонью по волосам, сбив идеальную укладку, и нервно усмехнулся.       — «Мне нужен помощник», — передразнил он Чонгука. — Конечно, нужен. А ничего, что у него под носом целая компания людей, которые годами мечтают сидеть у него под дверью и ловить каждый взгляд? Нет, ему понадобился именно ты.       Хосок отвернулся на секунду, будто проверяя что-то на стене, и с трудом сдержал улыбку. Не потому что ему было смешно от злости Чимина, а потому что тот попадал в точку с пугающей точностью.       — Он нарочно, — продолжал Чимин, не останавливаясь. — Ему нравится выводить меня из себя. Он сидит там, такой спокойный, уверенный, и просто наблюдает, как у меня внутри всё закипает. И самое мерзкое, ему это действительно нравится.       Он замолчал, глубоко вдохнул, потом добавил уже тише, но с ещё большим напряжением:       — Я не его игрушка. Я не обязан доказывать, что могу работать без рук, без команды, без поддержки, только потому что ему так захотелось.       Хосок наконец повернулся к нему полностью.       — Ты это знаешь, да? — сказал он спокойно. — Что ты не обязан.       — Знаю, — резко ответил Чимин. — Но сделать всё равно придётся.       — Придётся, — согласился Хосок.       Он выдержал паузу, а потом добавил уже мягче:       — И именно поэтому я никуда от тебя не денусь.       — В смысле? — нахмурился Чимин.       — В прямом, — сказал Хосок, и в его голосе впервые прозвучала та самая сдержанная улыбка, которую он всё это время прятал. — Я теперь формально у него. Да. Но это не значит, что я перестану помогать тебе.       — Хосок, — Чимин посмотрел на него внимательно. — Он тебя сожрёт. Он тебя загрузит так, что ты забудешь, как тебя зовут.       — Возможно, — пожал плечами Хосок. — Но я умею распределять силы.       Он наклонился чуть ближе, понизив голос:       — Я буду скидывать тебе всё, что смогу: тайминги, правки, его замечания, его настроение. Всё, что может помочь тебе подготовиться к показу.       Чимин замер, переваривая услышанное.       — Ты это серьёзно?       — Абсолютно, — кивнул Хосок. — Мы команда. Это решение Чонгука, не наше. И если он думает, что, забрав меня к себе, он тебя ослабит — он очень ошибается.       Чимин выдохнул, на этот раз медленнее. Напряжение в плечах немного спало.       — Ты вообще понимаешь, как я тебе благодарен? — сказал он наконец.       — Понимаю, — ответил Хосок с лёгкой усмешкой. — Но не делай из этого трагедию. Мы не расстаёмся. Мы просто меняем формат.       Чимин усмехнулся, но в этой усмешке уже не было злости — только усталость.       — Ненавижу его, — признался Чимин, глядя куда-то мимо, будто там было проще говорить. — Я хочу послать его так, чтобы стены дрогнули — но он даже не повышает голос, и от этого бесит ещё сильнее.       Хосок тихо усмехнулся — не насмешливо, скорее сочувственно.       — Не получится, — сказал он. — И Чон это знает.       — Вот именно, — фыркнул Чимин. — И пользуется этим.       Тишина повисла между ними на пару секунд. Не неловкая — рабочая, такая, в которой слышно собственное дыхание и шум здания за стенами. Чимин сжал пальцами переносицу, потом отпустил, выравнивая голос.       — Если он тебя доведёт, — сказал он уже спокойнее, — ты мне скажи, я тогда точно его пошлю.       Хосок кивнул сразу, без паузы.       — Обязательно. — И добавил мягче: — А если он доведёт тебя — ты тоже говори. Не носи это один.       Чимин посмотрел на него внимательнее, будто проверяя: это правда не просто слова. Потом коротко кивнул — почти благодарно.       — Тогда работаем, — сказал он. — Несмотря ни на что.       Хосок улыбнулся шире, уже не пряча этого — как человек, которому важнее не идеальные условия, а рядом стоящий союзник.       — Несмотря ни на что.       И оба понимали: впереди десять дней, которые выжмут из них всё — сон, нервы, силы. Но пройдут их они не поодиночке.       

***

      К пляжу Тэхён вышел уже с напитком в руке. Он не спешил, не искал никого взглядом специально и не пытался настроиться на «правильное» настроение. Вечер просто шёл, музыка играла, люди собирались небольшими компаниями, кто-то смеялся слишком громко, кто-то танцевал прямо на песке, не заботясь о том, как это выглядит со стороны.       Он заметил Сокджина почти сразу не потому, что искал, а потому что тот сам подошёл, уверенно и без колебаний.       — Ты всё-таки пришёл, — сказал Сокджин, слегка улыбаясь.       — Я обещал, — ответил Тэхён. — Хотя думал, что опоздаю.       — Тогда мне повезло, — сказал Сокджин и поднял стакан. — За совпадения.       — За них, — согласился Тэхён и сделал глоток.       Алкоголь был лёгким, тёплым, не бил в голову. Он чувствовал расслабление в плечах, в движениях, в том, как перестал контролировать каждый жест. Это было именно то, что ему сейчас нужно.       Они пошли вдоль пляжа, не торопясь. Разговор не требовал усилий, не было пауз, которые нужно было срочно чем-то заполнять.       — Знаешь, — сказал Сокджин, — я до сих пор не верю, что мы встретились вот так. Пятнадцать лет — и в одном отеле.       — Мир иногда слишком любит совпадения, — ответил Тэхён.       — Или просто решил напомнить, что мы когда-то были знакомы, — усмехнулся Сокджин.       — Не просто знакомы, — заметил Тэхён. — Мы тогда были слишком молоды, чтобы понимать, что вообще происходит.       — Зато сейчас понимаем, — сказал Сокджин. — Ну, по крайней мере, я надеюсь.       Они остановились ближе к центру вечеринки. Музыка была громче, разговоры вокруг — живее. Сокджин наклонился чуть ближе, чтобы не кричать.       — Ты сильно изменился, — сказал он. — Но я не могу понять, в какую сторону.       — Я сам не всегда понимаю, — ответил Тэхён честно.       — Это нормально, — пожал плечами Сокджин. — Было бы странно, если бы через пятнадцать лет всё осталось тем же.       Тэхён усмехнулся и допил напиток. Он поймал себя на том, что ему комфортно. Не потому что кто-то старается понравиться, а потому что ничего не требует.       — Слушай, — сказал Сокджин спустя паузу, — я не собирался делать из этого вечер признаний, но раз уж мы здесь…       — Можешь не продолжать, — сказал Тэхён с лёгкой улыбкой.       — Нет, я всё же скажу, — возразил Сокджин. — В школе ты мне нравился. И знаешь что? Время прошло — а эффект не отменился. Мне просто приятно наконец сказать эти слова.       Тэхён посмотрел на него внимательно. Внутри не было ни тревоги, ни желания отступить.       — Спасибо, — сказал он. — Это приятно слышать.       — Я не жду ответа, — сразу добавил Сокджин. — Просто хочу, чтобы ты расслабился.       — Тогда, считай, что я уже, — усмехнулся Тэхён.       Они снова взяли напитки. Музыка стала быстрее, кто-то рядом громко рассмеялся, задев их плечом. Тэхён поймал себя на том, что смеётся тоже — легко, без причины.       — Ты очень красивый, лёгкий, счастливый, — сказал Сокджин.       — Сегодня я просто отдыхаю, — ответил Тэхён. — И мне это нравится.       — Тогда давай продолжим в том же духе, — добавил Сокджин.       Он сделал шаг ближе. Не резко, давая выбор. Поцелуй получился коротким и спонтанным. Без продолжения и без обещаний. Просто момент, в котором оба понимали границы. Сокджин отстранился первым.       — Всё нормально? — спросил он спокойно.       Тэхён кивнул слишком быстро как будто этим «да» можно было закрыть тему и не дать ей расползтись по лицу. Внутри, однако, вспыхнуло знакомое: лёгкое тепло от чужих губ и тот самый запах прошлого, от которого на секунду перехватывает дыхание. Невинно. Почти случайно. Но именно поэтому опасно, потому что такие моменты легко перепутать с шансом. И всё же вместе с теплом пришёл укол вины. Не перед Сокджином, перед собой. Перед тем, что он позволил воспоминанию коснуться его так близко, когда внутри всё ещё живёт одно имя.       Тэхён поймал себя на мысли: поцелуй не сдвинул ни одной внутренней двери. Ничего не перевернул, не стер. Любовь к Юнги как была — упрямая, тихая — так и осталась на месте, будто ждала, когда он перестанет делать вид, что может «просто жить дальше». Он снова посмотрел на Сокджина и заставил голос звучать ровно:       — Да, — ответил Тэхён.       А сам подумал: всё нормально — это когда не дрожат пальцы и не хочется сразу же проверить, не разбил ли ты случайно то, что всё ещё бережёшь.       Тэхён сглотнул, удерживая лицо спокойным. Внутри же тихо осело простое, ясное, беспощадное: я люблю Юнги. Люблю так, что даже первая любовь не способна сдвинуть эту точку во мне.       Он посмотрел на Сокджина внимательнее — уже не как на шанс, а как на человека, которого нельзя ранить обещанием, которого он всё равно не сможет выполнить. И впервые за долгое время Тэхён перестал искать оправдания.       Они вернулись к вечеринке — к музыке, свету и людям. Разговор снова стал простым, почти дружеским. И Тэхён вдруг понял: именно этого он и хотел. Не драмы, не решений, не объяснений.       Потом… он решит всё потом.       

***

      Тэхён сидел на кровати, опираясь спиной о спинку, с телефоном в руке и полупустым стаканом на тумбочке. Вечер уже давно перешёл в ночь, шум снаружи стал тише, и в номере наконец появилось ощущение закрытого пространства, где не нужно никуда спешить и ничего доказывать. Он только что вернулся, переоделся и позволил себе пару минут тишины, прежде чем набрать номер.       Чимин ответил почти сразу, но голос был хриплым и уставшим.       — Ты живой? — спросил Тэхён.       — Пока да, — буркнул Чимин. — Но если я ещё час просижу здесь, начну ненавидеть всех людей без исключения.       — Ты всё ещё на работе? — уточнил Тэхён.       — Конечно. Где же мне ещё быть? — зло усмехнулся Чимин. — У меня отняли помощника, дедлайны горят, я голодный, злой и уже ненавижу Милан.       — Звучит стабильно, — протянул Чимин в трубку. — Стабильно — это ты уже подружился с пальмой или просто научился красиво смотреть в горизонт?       — И то, и другое, — фыркнул Тэхён. — Хочешь отвлечься?       — Если ты не собираешься рассказывать про ткани и примерки — да. Я и так слышу шорох органзы во сне.       Тэхён усмехнулся — по голосу было понятно, что он сейчас где-то совсем в другой реальности.       — Тогда слушай. Я сегодня виделся со старым знакомым.       — Так, — Чимин тут же оживился и даже выпрямился в кресле. — И что за «старый знакомый»? Не тяни.       — Мы столкнулись днём в лобби. А вечером договорились встретиться.       — Уже лучше, — одобрил Чимин. — Продолжай. Мне нужна чужая личная жизнь, чтобы не сойти с ума от своей.       — Ничего драматичного, — спокойно сказал Тэхён. — Алкоголь, музыка, люди. Просто вечер. Мы много говорили, смеялись. Было… легко.       — Подожди-ка, — Чимин прищурился, будто мог видеть его через телефон. — «Старый знакомый» — это… Сокджин?       — Да, с ним, — подтвердил Тэхён. — Я сам не ожидал. Он реально оказался здесь. Чимин замолчал на секунду. В кабинете было душно: рубашка расстёгнута на пару пуговиц, галстук валялся на кресле, на столе — хаос из эскизов и чашек.       — Это подозрительно, — вынес он вердикт.       — Не начинай, — фыркнул Тэхён. — Я просто отдыхал. Ничего почти не было…       — «Почти» — ключевое слово, — моментально подхватил Чимин.       — …только был поцелуй.              — ЧТО?! — Чимин так резко поднял голос, что сам себя услышал и тут же понизил тон. — Ты сейчас серьёзно?       — Один, — терпеливо уточнил Тэхён. — Короткий. Без продолжения.       Чимин провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть услышанное.       — Ты поцеловался с первой школьной любовью на… — он запнулся, — на Филиппинах, и рассказываешь об этом так, будто купил мороженое.       — Потому что так и ощущается, — ровно ответил Тэхён. — Просто момент. Без обязательств. Без «давай поговорим о будущем».       — Подожди. — Чимин поднялся и начал ходить по кабинету. — Ты сказал «на Филиппинах»… Где именно?       — На Боракай, — спокойно сказал Тэхён. — Остров Боракай.       Чимин остановился, будто споткнулся об слово.       — Бо-ра-кай? — повторил он медленно, смакуя слоги, как дорогой мат. — Боракай.       — Тэхён, ты сейчас реально произнёс «Боракай»? Тот самый, где вода как в рекламе зубной пасты и люди выглядят так, будто у них нет работы?       — Примерно так, — в голосе Тэхёна слышалась улыбка.       — Прекрасно, — выдохнул Чимин. — Я тут среди выкроек, паники и нервов, а ты — на Боракай. Я сейчас начну ненавидеть тебя.       Тэхён тихо рассмеялся.       — Если тебе легче, то мне тоже не легко, — сказал он. — Я понимаю, как это звучит. Поэтому и рассказываю тебе.       Чимин выдохнул, пытаясь собрать себя обратно.       — Ладно. Хорошо. Если тебе хорошо — я рад, — сказал он честно. — Правда.       — А ты? — спросил Тэхён. — Судя по голосу, тебя кто-то довёл.       — КТО БЫ ЭТО МОГ БЫТЬ… — прошипел Чимин. — Этот козёл. Прости, но иначе я его назвать не могу.       Он пошёл по кабинету туда-сюда, как по клетке.       — Он забрал Хосока, Тэхён! Просто поставил перед фактом. Как будто я мебель. Как будто моя работа, это не работа, а хобби! С утра ничего не ел, у меня мозг кипит, показ скоро, а он ходит с видом «ну и что». Бесит он меня.       Мимо стеклянной перегородки скользнула тень. Чимин краем глаза уловил движение, но продолжил, слишком разогнался.       — Я клянусь, если бы он не был генеральным директором, я бы давно его…       — Чимин, — мягко перебил Тэхён. — А ты не думал, что он тебе просто нравится?       — ЧТО? — Чимин так резко остановился, что чуть не уронил телефон.       — Я серьёзно, — спокойно продолжил Тэхён. — Ты слишком эмоционально реагируешь. Слишком много внимания. Ты так не бесишься на людей, которые тебе безразличны.       — Пошёл ты, — без раздумий отрезал Чимин. И тут же добавил, чуть тише, ядовито: — На… как там? На Бо-ра-кай. Кстати, звучит как проклятие. «Будь ты проклят на Боракае!» — съехидничал он. — А, ой. Прости, ты же уже там.       Тэхён хмыкнул.       — Ты сейчас злишься, — отметил он.       — Я сейчас голодный, уставший и на грани, — отрезал Чимин. — И не надо мне тут психоанализ устраивать.       Он замолчал и снова посмотрел на стеклянную дверь. Коридор был пуст. Тень исчезла.       — Странно… — пробормотал он.       — Что? — спросил Тэхён.       — Да показалось, — отмахнулся Чимин, выдыхая. — Ладно. Ты там отдыхай. Целуйся дальше. А я пойду искать еду, иначе кого-нибудь убью.       — Ты справишься, — спокойно сказал Тэхён.       — Как всегда, — буркнул Чимин и сбросил звонок.       Чонгук стоял по ту сторону стеклянной двери чуть дольше, чем следовало. Он и правда не собирался подслушивать, шёл к Юнги, потому что тот уже слишком долго зависал в своём «ничего не происходит». Чон слушал не специально, просто так совпало: голос Чимина сам врезался в тишину коридора. Сначала раздражённый, потом усталый, потом почти сорвавшийся. Чонгук уловил знакомые обороты, язвительность. И вместе с этим слова про него. «Козёл».       Чонгук на мгновение застыл, словно кто-то коротко ударил по груди не больно, но достаточно, чтобы дыхание сбилось. Первой реакцией было почти автоматическое: холодное «серьёзно?» и следом желание открыть дверь, зайти и одним спокойным тоном поставить всё на место. Не из обиды даже из контроля, из привычки держать границы.       Потом он услышал, как Чимин ходит по кабинету, как срывается на голоде и бессилии, как цепляется за мелочи, потому что иначе развалится. И раздражение внутри Чонгука не исчезло просто стало… вторичным. Отложенным.       Потом, коротко отметил он про себя. Разберусь потом.       Сначала — друг.       И слова сами зацепили слух: раздражённый голос Чимина, усталые смешки Тэхёна, обрывки вроде «Филиппины», отчётливое «остров Боракай» — и затем, почти между делом, «поцелуй».       Имя он не разобрал: то ли звук кондиционера, то ли дистанция, то ли собственное нежелание слушать дальше. Чонгук тихо выдохнул, отвёл взгляд от стекла и пошёл по коридору дальше уже быстрее, чем собирался.

***

      Юнги сидел в своём кабинете в темноте, уставившись в экран телефона, который давно погас. Он не двигался, не листал, не писал. Просто сидел — будто если замрёт достаточно надолго, внутри тоже всё остановится.              Дверь открылась без стука.       — Так, — сказал Чонгук, заходя и аккуратно закрывая за собой. — Всё. Хватит.       Юнги медленно поднял взгляд. В полумраке его лицо казалось вырезанным из тени.       — Я похож на человека, с которым можно говорить? — спросил он глухо.       — Ты похож на человека, которого нужно вытаскивать, — спокойно ответил Чонгук. Он прошёл к столу, не торопясь, но уверенно, как будто принял решение ещё до того, как вошёл. — Пойдём выпьем.       — Я не хочу, — коротко сказал Юнги и снова опустил глаза — не на телефон даже, а куда-то сквозь него.       — Именно поэтому пойдём, — отрезал Чонгук.       Он остановился у стола, наклонился и, не спрашивая, мягко закрыл раскрытую папку с бумагами — щелчок прозвучал слишком громко в тишине. Затем отодвинул телефон чуть дальше, чтобы он не лежал под рукой, как соблазн.       Юнги усмехнулся уголком губ без юмора. — Ты решил мне помочь? — тихо спросил он.              — Я решил, что смотреть на это больше не могу, — ответил Чонгук. В голосе не было ни жалости, ни морали — только усталое упрямство. — Так что вставай.       — Чонгук…       — Юнги, — перебил тот и впервые подошёл ближе. Он положил руку ему на локоть — не давил, не тянул силой, просто зафиксировал контакт, как якорь. — Давай. Не геройствуй сейчас.       Юнги на секунду напрягся, будто хотел вырваться… но не сделал этого. Только медленно выдохнул, и плечи чуть опустились.       Чонгук кивнул, будто этого выдоха ему хватило как согласия. Он обошёл кресло, взял со спинки пальто Юнги, встряхнул его и подал, придерживая за ворот.       — Надевай. В темноте красиво страдать — это, конечно, стиль, — буркнул он, — но ты уже перебрал.       — Я не пил, — глухо сказал Юнги.       — Я про страдания, — парировал Чонгук и помог ему попасть рукой в рукав, почти машинально как будто делал это уже сто раз. Потом выключил настольную лампу окончательно, щёлкнул выключателем у двери, оставив кабинет совсем пустым и темным. — Всё, закрыли смену.       Юнги поднялся не сразу, как будто тело тяжело вспоминало, что оно вообще умеет двигаться. Но поднялся.       Чонгук чуть подтолкнул его плечом к выходу, не отпуская локоть.       — Пошли, — сказал он мягче. — Нам есть о чём поговорить.       Юнги посмотрел на закрытую папку, на телефон, лежащий теперь не на ладони, а просто на столе. И, наконец, перевёл взгляд на Чонгука.       — А если я не хочу говорить? — спросил он почти шёпотом.       — Тогда просто выпьешь, — ответил Чонгук. — И помолчишь рядом. Тоже вариант.       И, не дожидаясь нового возражения, повёл его к двери спокойно, уверенно, как будто выход из этой темноты уже решён.       

***

      Бар жил своей ночной жизнью, тихой и вязкой. Здесь не было резкого света, не было громких разговоров — только приглушённый гул, в котором слова теряли чёткость и становились менее опасными. Несколько столиков были заняты: кто-то сидел близко друг к другу, кто-то, наоборот, держал дистанцию, словно пришёл сюда не за компанией, а за возможностью не разговаривать вовсе. Бармен протирал стойку медленно, не торопясь, как человек, который видел слишком много чужих разговоров и научился не задерживаться ни на одном из них.       Чонгук сел сбоку, так, чтобы не быть в центре внимания. Снял куртку, положил её на спинку стула и заказал два напитка, даже не уточняя он знал, что Юнги возьмёт именно это. Юнги подошёл позже, сел тяжело, будто дорога от офиса до бара вытянула из него последние силы. Он не стал осматриваться, не стал искать глазами выход. Взял стакан и сделал глоток сразу, без паузы.       — Ну, — сказал Юнги спустя пару минут, когда стаканы появились перед ними. Он взял свой, покрутил лёд, прислушиваясь к тихому звону. — Ты же не просто так меня сюда притащил.       Чонгук сделал глоток, но сразу поставил стакан обратно, будто вкус его не интересовал.       — Я слышал разговор, — сказал Чонгук наконец, не глядя в стакан, но и не поднимая глаз на Юнги.       Юнги повернул голову медленно. Без удивления — только внимательнее, собраннее.       — Чей именно? — спросил он ровно. Он уже догадывался, но позволял Чонгуку произнести вслух.       — Чимина и Тэхёна.       Уголок губ Юнги дрогнул, намёк на усмешку вспыхнул и тут же погас.       — Ты теперь ещё и подслушиваешь? — сказал он лениво. — Или это входит в обязанности генерального директора — знать всё обо всех?       — Я не подслушивал, — жёстко ответил Чонгук. Слова прозвучали чуть громче, чем нужно, и он сам это понял: опустил голос на полтона. — Я шёл к тебе. Он говорил по телефону. Я просто… услышал.       Юнги сделал глоток, будто этим можно было закрыть тему.       — И ты решил, что это достойно отдельного вечера с алкоголем?       — Не интересно — ну и ладно, — буркнул Чонгук, но потом, как будто из вредности, забавно надул губы и отвёл взгляд в сторону.       Юнги хмыкнул — коротко. — Ладно, — согласился он спокойнее. — И что именно ты услышал такого, что решил меня напоить?       Чонгук сжал пальцы вокруг стакана сильнее, чем требовалось. Костяшки побелели. Он сделал глоток, словно собирался с духом.       — Тэхён не на Чеджу.       Фраза легла между ними тяжёлой монетой. Юнги замер. Сначала — просто перестал улыбаться. Потом медленно поставил стакан на стойку. Лёд звякнул — тонко, неуместно весело.              — Повтори, — попросил он негромко.       Чонгук не отвёл взгляда.       — Он на Филиппинах. — И добавил, будто уточнение могло сделать удар мягче: — Остров Боракай.       Несколько секунд Юнги молчал. Смотрел прямо перед собой, будто там, в тёмном стекле бутылок, можно было найти логическое объяснение. Взгляд стал пустым и точным одновременно — как у человека, который старается не выдать, как именно ему больно.       — То есть… — начал он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Он мне сказал, что на Чеджу. И даже не удосужился…       Он не закончил. Усмешка мелькнула снова — уже жёсткая, сухая.       — Отлично, — сказал он. — Просто… отлично.       Он взял стакан и сделал большой глоток — так, как будто пытался не напиться, а запить раздражение, чтобы оно не поднялось к горлу. Чонгук молчал. Не торопил. Дал ему проглотить, отдышаться, собрать лицо обратно.       Юнги выдохнул через нос, коротко, и повернулся.       — Продолжай, — сказал он. — Потому что я чувствую: это ещё не всё.       Чонгук кивнул. Никакой драматической паузы — только прямота, от которой ещё хуже.       — Он там не один.       Юнги повернул голову медленнее, чем раньше. Взгляд стал острее.       — А вот теперь стало интересно, — произнёс он и скосил глаза на Чонгука. — С кем?       Чонгук коротко выдохнул — так, будто сам не хотел залезать в это, но уже залез и назад не выползти.       — Имени я не услышал, — сказал он честно. — Там было… «старый знакомый». И всё. Дальше — только то, что был поцелуй.       Юнги хмыкнул. На этот раз — зло. Без капли веселья.       Он поднял стакан и выпил до дна так, будто хотел заглушить не вкус алкоголя, а собственные мысли. Затем поставил пустой стакан на стойку и не глядя махнул бармену — жестом, который не требовал слов.       Бармен кивнул, привычно, без лишнего интереса. Через секунду на стойку опустился новый стакан. Лёд снова звякнул о стекло — спокойный, равнодушный звук, который резал слух.       Юнги даже не посмотрел на напиток. Он смотрел на Чонгука — так, будто пытался понять, это он сейчас услышал или ему показалось.       — Был поцелуй, — повторил он тише, как будто проверял фактуру. — И «старый знакомый».       — Да, — подтвердил Чонгук.       Юнги медленно кивнул — не в знак согласия, а как человек, который отмечает: понял. Челюсть напряжённо работала, будто он пережёвывал не слова, а что-то более острое.       — И он мне врал, — произнёс он наконец. Спокойно. Слишком спокойно. Чонгук не стал спорить и не стал оправдывать никого. Только поднял стакан и сделал маленький глоток.       Юнги взял новый, не торопясь, и прокрутил его на стойке лёд поехал по кругу, оставляя на стекле мокрый след.       — Знаешь, что самое смешное? — спросил он почти без интонации. — Я бы… я бы пережил Филиппины. Я бы пережил «старого знакомого». Даже поцелуй, если бы он нашёл в себе хоть каплю смелости сказать мне правду.       Он замолчал. Слова явно просились дальше, но он прикусил их, как привычку.       — Юнги… — Чонгук чуть наклонился вперёд.       — Не начинай, — перебил Юнги тихо, но так, что Чонгук остановился. — Дай мне минуту. Просто… дай.       Он сделал глоток — уже медленнее. И впервые за весь вечер в его взгляде мелькнуло не раздражение, а то самое, опасное: растерянность, которую он ненавидел.       — Ладно, — сказал он, ставя стакан обратно. — Значит, поцелуй. «Старый знакомый». Боракай.       Он поднял глаза на Чонгука — сухо, резко.       — И ты уверен, что слышал всё правильно?       Чонгук выдержал взгляд.       — Я уверен в том, что услышал, — ответил он. — В остальном — нет. Поэтому мы и здесь.       Юнги кивнул ещё раз — коротко.       — Тогда… — он взял стакан, но пить не стал. — Тогда рассказывай дословно. Как он это сказал. Какими словами.       И только по тому, как Юнги держал стекло — слишком крепко, слишком неподвижно — было видно, что внутри у него уже не «просто интересно». Внутри у него рушится что-то, что он очень долго старался удержать на месте.       Чонгук наблюдал молча. Он видел, как у Юнги меняется лицо — почти незаметно, но слишком знакомо для того, кто знает его много лет: уходит маска спокойствия, появляется эта сухая, колючая линия в скулах, в губах, в том, как он держит плечи. Он не спрашивал, не подталкивал. Понимал: сейчас другу нужно время, чтобы переварить, иначе он либо взорвётся, либо просто закроется.       Юнги взял новый стакан, покрутил его в пальцах и на секунду задержал взгляд на льду. Смешно — лёд был спокойнее него.       Внутри шла драка.       С одной стороны — Тэхён. Тёплый, живой, настоящий. Тот, кто имел полное право жить свою жизнь, смеяться, целоваться, быть не в ожидании, а в моменте. Тэхён, который уехал не «в отпуск», а чтобы выжить.       С другой — он сам. Юнги. С его «не усложнять». С его «без обязательств». С его трусостью, которую он столько времени называл логикой.       И где-то между ними — это мерзкое чувство, которое скребёт, как ложкой под сердцем.       Сука, как же скребёт.       Потому что Тэхён там, на Боракай, развлекается. Потому что он соврал ему про Чеджу. Потому что он не сказал Юнги правду. И Юнги понимал: он не имеет права предъявлять. Он сам первым построил эти границы. Сам сделал вид, что “так проще”. Сам дал человеку понять, что его можно не впускать глубже, потому что глубже всё равно будет холодно.       Юнги сделал глоток — медленно, уже не залпом. Почувствовал, как алкоголь обжигает горло, и это было почти приятно: хотя бы что-то ощущается конкретно.       Он улыбнулся криво, почти сам себе.       — Представляешь? — сказал он тихо, не отрывая взгляда от стакана. — Меня не бесит поцелуй. Меня бесит, что я… ревную, как идиот. Как будто у меня есть на это право.       Чонгук не ответил. Только чуть сильнее сжал пальцы вокруг своего стакана и остался на месте — рядом, ровно настолько, чтобы Юнги не чувствовал себя одному.              — Он мне соврал, — выдохнул он. — Про Чеджу. Про всё. А потом я вспоминаю, что это я научил его молчать со мной.       Он поднял глаза на Чонгука — впервые за весь разговор. Взгляд был усталый, голый, без защиты.       — Я сам довёл до этого, да?       Чонгук наконец ответил — коротко и без жалости, потому что иначе Юнги бы не поверил.       — Да, — сказал он. — Но это не конец. Это последствия. И ты всё ещё можешь их исправить, если перестанешь прятаться.       Юнги снова опустил взгляд. Лёд в стакане тихо стукнулся о стенку, будто поставил точку.       Он молчал ещё несколько секунд, а потом выдохнул:       — Я не могу просто ворваться в его жизнь.       — Можешь, — жёстко сказал Чонгук. — Если идёшь не забирать, а отдавать. Если ты едешь не возвращать «как было», а говорить правду, даже если она тебя сломает.       Юнги долго молчал. Внутри боролись страх и желание. Желание было сильнее, но страх привычнее.       — А работа? — наконец спросил он. — Милан. Компания.       — Компания переживёт два дня без тебя, — отрезал Чонгук. — А вот ты — нет, если упустишь этот шанс.       Он сделал паузу и добавил уже тише:       — Я не буду тебя тянуть за руку. Но если ты через два дня всё ещё будешь сидеть здесь, я приму это как твой выбор. И больше вмешиваться не стану.       Юнги поднял голову. В глазах впервые за вечер появилось что-то живое — не надежда, а решимость, которой давно не было.       — Ты серьёзно? — спросил он.       — Абсолютно, — ответил Чонгук. — Потому что смотреть, как ты медленно сдаёшься, мне надоело.       Юнги выдохнул глубоко, будто впервые за ночь вдохнул по-настоящему.       — Два дня, — повторил он.       — Два дня, я возьму часть решений на себя — подтвердил Чонгук.       Они допили молча. Не чокаясь. Без слов поддержки. Всё уже было сказано. Когда они поднялись, Юнги двигался иначе — всё ещё уставший, но собранный. Как человек, у которого наконец появился вектор.       — Спасибо, — сказал он на выходе.       — Не благодари, — ответил Чонгук. — Просто не просри это.       И в этот момент Юнги понял: либо он поедет и рискнёт всем, либо потеряет Тэхёна окончательно. Третьего варианта больше не существовало.       Бар вокруг продолжал жить — смех, разговоры, чьи-то руки на чьих-то коленях, музыка, ночь.       

***

      Чимин сидел в своём кабинете уже так долго, что время перестало быть цифрами и стало ощущением тяжёлым, липким, как ткань, которую не получается расправить, сколько ни тяни. Лампа над столом светила жёлтым пятном, остальное помещение тонуло в полумраке. За стеклянной перегородкой коридор был пустой, будто весь офис вымер, оставив его одного вместе с эскизами и рулонами ткани.       Папка лежала раскрытой. Лист за листом, линии, разметки, пометки, заметки на полях. Он смотрел на них и ловил себя на том, что глаза будто не фокусируются. Как будто мозг говорит: «Я не могу больше», а руки всё равно продолжают работать, потому что иначе никак. Он потёр лицо ладонью и на секунду закрыл глаза.       — Ну всё, Пак Чимин, — пробормотал он себе под нос. — Ещё чуть-чуть — и ты реально начнёшь кусать людей.       В животе неприятно тянуло. Он вспомнил, что с утра толком не ел, и раздражение тут же вернулось волной, острое, почти злое. Чимин открыл ящик, нашёл мятую шоколадку, разломал пополам и машинально сунул кусок в рот. Сладкое оказалось противным, потому что он хотел не сладкое, а нормальную еду и нормальную жизнь. Но нормальной жизни ему сегодня не дали.       Перед глазами всплыло лицо Чонгука — спокойное, ровное, слишком уверенное. И тот тон, которым он сказал: «Хосок теперь работает со мной». Будто речь шла не о человеке, а о папке. Будто помощника можно просто взять и переставить, как степлер. Чимин стиснул зубы так, что челюсть свело.       — Заносчивый… — прошипел он и осёкся: дальше в голове уже разворачивалась полноценная обсценная поэма. Такая, что, если бы её можно было распечатать, офис сгорел бы от стыда.       Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. «Конечно. Тебе нужен помощник. Тебе, блин, всё нужно. Тебе нужно, чтобы всё было по-твоему чтобы люди жили по твоему расписанию, дышали по твоей команде и падали в обморок по твоему желанию».       Мысли проносились вихрем: он не успевал ни зацепиться за одну, ни удержать следующую. Они просто меняли траекторию, сталкивались, искрили.       Чимин резко выдохнул и поднялся. Стул скрипнул так, будто тоже был недоволен происходящим. Он прошёлся по кабинету медленно, туда-сюда — не потому, что ему нужно было ходить, а потому что стоять было опасно: стоит остановиться, и злость начнёт прожигать его изнутри.       Взгляд упал на пустое место у стола — там, где обычно сидел Хосок, когда они вместе превращали хаос в понятные блоки. Там, где лежал его ежедневник, где звучало спокойное: «Всё успеем, просто сделаем по шагам». Теперь — пусто. И именно эта пустота бесила сильнее всего.       — Да пошёл ты, Чон Чонгук, — сказал Чимин в пространство и даже не заметил, что произнёс вслух. — Ты думаешь, я развалюсь? Думаешь, я побегу умолять? Думаешь, я не справлюсь?       Он подошёл к столу, взял карандаш… и тут же бросил, схватив маркер: рука требовала действия хоть какого-то.       — Я тебе так нос утру, что ты в зеркало смотреться перестанешь, — процедил он, наклоняясь над эскизом. — Увидишь. Со своим спокойным лицом. Со своим «я жду результат».       Он провёл линию по контуру, остановился, нахмурился. Нет. Не так. Слишком тяжело. Слишком «в лоб». Он стёр, снова нарисовал — легче, точнее. Так, чтобы ткань «дышала». Так, чтобы силуэт был не просто красивым, а узнаваемым. Чимин поймал себя на том, что злость — единственное топливо, которое ещё держит его на ногах.       Он взял другой лист. Перелистнул. Ещё один. С каждой страницей всё яснее видел коллекцию целиком: не отдельные образы, а линию. Настроение. Переходы. Логику. Он всегда так работал, собирал по кусочкам, как пазл, пока не щёлкнет внутри: «Вот оно».       Чимин замер над листом, глядя на идею, которая вдруг стала очевидной. И почувствовал слабое, почти смешное облегчение — как будто кто-то на секунду приоткрыл окно в душной комнате.       — Да… — прошептал он. — Вот так.       Он быстро начал делать пометки: ткань — легче, цвет — глубже, акцент — на линию плеч, а здесь — наоборот, убрать всё лишнее. Писал коротко, чтобы не потерять: «переход», «свет», «свободнее», «собрать в талии».       Снаружи было тихо. Ночь вползала в офис, как в чужую квартиру — бесшумно и уверенно. А он, вместо того чтобы спать, воевал с линиями и собственным упрямством. Чимин устало усмехнулся.       — Вот же я псих… — пробормотал он. — Нормальные люди сейчас целуются на пляжах и едят что-нибудь нормальное, а я тут… рисую тебе победу, козлина.       Он снова вспомнил Чонгука — и снова захотелось материться. Но теперь злость была другой: не только «убью», а «докажу».       Чимин сел обратно, вытянул ноги, чтобы хоть немного снять напряжение из спины. Взял телефон. Экран вспыхнул уведомлениями — он не открыл ни одно. Не сейчас. Сейчас — только работа. Только Милан. Только результат.       Потому что, если честно, именно это и держало его на плаву: мысль о том, как он войдёт в зал с готовой коллекцией. Как покажет. Как не даст никому сказать: «Он не справился». И как Чонгук — спокойный, уверенный, раздражающий — будет вынужден признать хотя бы взглядом: «Да».       Чимин почти видел этот момент. Почти слышал, как внутри него что-то выпрямляется. Он наклонился к столу и лбом коснулся бумаги. Пару секунд просто дышал.       — Ладно, — тихо сказал он себе. — Давай по шагам. Давай, как всегда. Ты не развалишься.       Он поднял голову. Глаза щипало. Чимин моргнул несколько раз и продолжил. Ещё один эскиз. Ещё одна правка. Ещё одна маленькая победа.       И он правда не знал — пока ещё не мог знать — что Чонгук, забрав у него Хосока, не «обрезал крылья», а… по-своему, по-уродски, по-чонгуковски пытался выстроить систему так, чтобы Чимин дотянул до Милана и не сгорел. Что за этой заносчивостью было не только «могу», но и «верю».       Сам Чонгук тоже пока не признался бы в этом. Даже себе.       Но это будет позже.       А сейчас Чимин сидел в своём кабинете — злой, голодный, уставший и страшно живой. С маркером в руке. С идеей в голове. С упрямством, которое, кажется, могло вытянуть целую коллекцию на одних зубах.       — Утру нос, — повторил он тихо, уже без истерики. — Вот увидишь.