Под стать

      Первое, что сделал Уильям, когда Ями под вечер заявился в его комнату, — через окно, конечно же, — поцеловал.       Не став слушать ни вопросов, ни возможных просьб, ни даже объяснений, зачем вообще он пришёл. Просто захотелось — очевидно ведь. За день до сражения, которое может унести сотни и тысячи жизней, так поздно, почти в последний момент, прийти можно лишь по этому поводу.       Уильям тоже хотел его увидеть. Не зная, что их ждёт завтра, выйдут ли они с поля битвы живыми, — хотел увидеть. Сказать без слов, что любит. Услышать в ответ, — так же беззвучно, лишь через крепкие объятия и глубокий поцелуй, — что его любят тоже.       Пока горячие ладони ныряют под мундир и обжигают спину, Уильям жмётся губами к широкой шее, очерчивая ими контуры старых шрамов. Слышит, как Ями усмехается: это было смело; обычно он не позволяет касаться шеи. Но сейчас — можно. Сейчас вряд ли что-то «нельзя», это слово даже в мыслях, не то что на языке, ощущается странно, инородно и дико.       Как быть, если «нельзя»?       А если до «можно» они и не доживут?       А если, если, если?..       Поэтому сейчас стоит взять всё. Не максимум, не сколько получится, не сколько успеется — всё.       Уильям никогда не был напористым и наглым, а сейчас не позволяет Ями отстраниться даже на несколько сантиметров, льнёт к нему всем телом, целует-кусает везде, докуда только может дотянуться, и знает-чувствует: Ями эта жадность нравится. Ями бы, возможно, хотел, чтобы Уильям был таким чаще.       Уильям, возможно, и будет. Возможно, позволит себе это.       Потом.       Если они выживут.       А пока ещё живы, пока дышат и чувствуют — отдают всё и забирают без остатка.