Под стать

      Каждое утро рабочего дня ровно в семь утра тридцать минут Уильям садится в метро. Протискиваясь сквозь толпу людей, спускаясь по каменным ступеням под землю, где от нехватки воздуха начинает кружиться голова, ожидая на перроне, то ли думая о чём-то, то ли нет, но с каждым разом всё больше надеясь, что хотя бы в этот день всё закончится. Поезд каким-то чудом сойдёт с рельс, перекроют вход из-за заложенной бомбы, которая взорвётся раньше положенного, или его просто кто-то случайно или специально столкнёт навстречу приближающимся фарам.       Он думает так, пока стоит на месте и ждёт, когда придёт поезд, ждёт, когда он остановится, ждёт, когда люди, ругаясь друг на друга, протиснутся в двери, и никто не собирается его толкать под колёса.       Но каждое утро рабочего дня ровно в семь утра сорок четыре минуты он встречает в одном и том же вагоне одного и того же человека.       От станции до станции лишь двадцать две минуты. Четырнадцать из них он просто не думает, потому что не о чем, а оставшиеся восемь – замирает и почти не дышит, в открытую пялясь на незнакомца.       Он выделяется среди остальных людей высоким ростом и габаритами в целом, его чёрные волосы всегда в беспорядке, и Уильям почти уверен, что их просто невозможно уложить.       Когда он хмурится, смотря в окно, за которым ничего нет, а на деле – погружаясь в свои мысли, тянет руку к губам и, замерев на пару секунд, опускает её обратно. Уильям думает, что сигарета в его пальцах и правда была бы привычнее, хотя ни разу её у него не видел.       Иногда он этими пальцами медленно потирает широкий кожаный ремень на сумке. Краска там слегка стёрлась, но вещь от и до в потёртостях, вылезших нитках и маленьких дырках, и смотрится до странного хорошо на человеке, который к опрятности и аккуратности в своём образе даже не пытается стремиться. Наверное, он просыпается незадолго до выхода из дома, у него в запасе достаточно времени, чтобы привести себя в порядок и одеться прилично, но он берёт не глядя из шкафа первое, что попалось на глаза, да так и переступает порог.       Уильям замечает, что у него руки грубые и мозолистые, когда им случается сесть ближе друг к другу. Такие руки бывают от длительной тяжёлой работы. Так и подумалось бы в первую очередь кому угодно, но Уильяму гораздо приятнее думать, что ими он медленно и кропотливо создаёт из раскалённого, жидкого стекла нечто прекрасное и неповторимое.       Однажды он смотрит в экран телефона, хмурится недовольно, прикрывает на несколько мгновений глаза и вздыхает. Будь они знакомы, Уильям бы обязательно спросил, что случилось. А ему бы ответили, что ничего особенного, потому что не водится привычки посвящать кого-то в свои мысли и переживания. И Уильям бы не стал настаивать, только взял бы за эту грубую ладонь, едва погладив мозоли на пальцах и свежие мелкие ранки.       Будь они знакомы, Уильям бы позвал его в бар после работы, пообещав за всё заплатить, и ему бы не отказали, и вечером он бы увидел довольную широкую улыбку и улыбнулся бы ей тоже, так и не сказав, что бары он не любит.       Они бы продолжили общаться, и Уильям бы искренне смеялся над его совершенно нелепыми шутками, учил бы готовить, хотя сам почти не умеет, и в итоге они бы бросили эту затею, потому что абсолютно безнадёжны. Ему бы посоветовали очень глупый, неизвестный и странный фильм, и Уильяму бы понравилось: он тоже не любит то, что у всех на слуху. И через пару месяцев они бы, возможно, пошли на свидание, свиданием это не назвав, и всё бы пошло не по плану, и этот день был бы просто ужасным, но потому и запомнился бы очень надолго. Этот день можно было бы вспоминать с улыбкой через пару лет, рассказывая о нём друзьям-знакомым.       В этот день семь минут он водит взглядом по свежей ране, идущей от изгиба шеи и уходящей под низкий, растянутый вырез белой майки. И впервые ни о чём не думает. Только на восьмую смотрит на людей вокруг, которые так и не взглянули на этого человека, словно его и вовсе не существует, словно он не заполняет собой всё пространство и не приковывает к себе всё внимание.       На девятую минуту в вагоне метро его уже нет.

***

      Каждое утро рабочего дня ровно в семь утра сорок четыре минуты Ями давит в себе раздражение и усталость, входя в двери вагона метро. Напоминает себе, что задыхаться среди толпы людей ему не вечно, что нужно подождать лишь двенадцать минут.       Двадцать минут почти каждое утро и двадцать минут почти каждый поздний вечер каждой недели каждого месяца... Это немного сводит с ума, если задумываться. Но каждое утро рабочего дня ровно в семь утра сорок четыре минуты он встречает в одном и том же вагоне одного и того же человека.       Встречает – громко сказано. Замечает краем глаза, скорее. И последующие восемь минут чувствует этот взгляд на себе кожей.       На Ями никто не обращает внимание, но это и к лучшему, внимание он не любит, оно раздражает, раздражает и то, что на него так открыто пялятся, но он терпел, ему было не до этого. В первый раз. Во второй. В шестой – тоже, но на восьмой, лишь увидев в толпе топорщащиеся во все стороны белые волосы, впервые обратил на него всё своё внимание.       А на него не смотрели.       Он смотрел куда-то в пол, на чьи-то старые, изношенные сапоги, а на деле – погрузился в свои мысли, и худые пальцы мёртвой хваткой держались за смятую лямку рюкзака, и Ями думал, что все остальные вокруг просто идиоты, раз не обращают никакого внимания на живое яркое пятно среди них всех.       Разглядывать людей Ями не любит, неинтересно это и бессмысленно, а в тот момент вышло как-то странно и неправильно: засмотрелся.       Тело будто старательно и тщательно упаковали в идеально выглаженный костюм, единственное, что бросалось в глаза, – совсем немного великоват. Явно был по размеру некоторое время назад, но что угодно начнёт висеть некрасивым мешком, если забудешь о еде и сне: слишком заметны даже на покрывающем пол-лица шраме мешки под глазами. Если приглядеться. Приглядываться, конечно же, никто не хотел.       Шраму бы ужаснуться, по-хорошему. Так было бы логично, правильно, но, может, никто правильно и не поступал как раз потому, что ничего такого в этом и не было. Словно с самого рождения с ним, словно все и каждый это знает, потому и нормально это, подумаешь.       Там, где он рвано переходит в здоровую кожу, красноватые следы от царапин, – подумаешь.       И весь не двигался, замер каменным изваянием, как замер и взглядом, даже не хлопал густыми выгоревшими ресницами и будто не здесь находился.       Ями думал, что было бы, если бы он прямо сейчас поднял глаза. Если бы посмотрел, если бы не сквозь, а прямо на него; если бы, как делает обычно, как уже привык, скользнул взглядом по рукам, плечу и запутался в лохматых волосах, и губы бы, как всегда, тронула едва заметная улыбка, на которую Ями не обращал внимание.       И правда.       Что было бы, если бы он взглянул на него, улыбнулся и перестал так отрешённо и жутко смотреть в никуда?       Да ничего, собственно.       Только знал бы, что всё ещё существует; хотя бы для одного человека. И может, сошли бы навсегда красноватые полосы, видневшиеся в тусклом освещении вагона под расстёгнутым на одну пуговицу воротом рубашки.       А может, этого будет недостаточно, и в какой-то день в семь утра сорок четыре минуты Ями не найдёт его в серой толпе.       В то утро он так и не поднял взгляд, молча вышел, как только мерзкий и громкий женский голос, записанный явно с первого раза на плохой микрофон, озвучил название станции.       А на следующий день всё вернулось на свои места, и Ями снова ощущал на себе пристальный взгляд тёмных фиолетовых глаз, и раздражение от этого больше не зудело под кожей, отвлекая от мыслей, которых в эти моменты не было.       По прошествии пары месяцев Ями сначала в шутку, для себя, просто так, а потом и всерьёз думает, что можно позвать его выпить после работы. Вот так, с порога, даже имени не спрашивая. Возможно, ему откажут, потому что бары не любят. Ями согласится и на что-то другое.       Нужно только выйти на двенадцать минут раньше.