искушение

Шаги настоятеля раздались по библиотечному залу громко и тяжело. Он ввалился в дверной проём, за ним словно тянулось торжество приговора — три монаха, готовые исполнить волю старшего. Настоятель обвёл взглядом комнату, его холодные глаза уперлись в них обоих. — Что это значит?! — голос настоятеля ударил громче колокольного звона. Минхо отпрянул, но было поздно. Лицо старшего было налито гневом, глаза сверкали, как раскалённое железо. — Под моей крышей! — выкрикнул он. — В святом месте! — Отче… — начал Минхо, но слова застряли в горле. — Молчать! — отрезал настоятель. — Уведите его. Монахи шагнули вперёд, схватили Минхо за руки. Он пытался сопротивляться, но их было слишком много. Его выволокли в коридор, за которым начиналась узкая каменная зала, обычно используемая для наказаний. Воздух там был спертым, пахло сыростью и старым деревом. — Держите крепче, — приказал старший. — Сегодня брат Минхо получит урок, который запомнит навсегда. Кто-то протянул длинные палки, гладко обструганные — такие использовали, когда наказывали послушников за проступки. Сердце Минхо ушло в пятки, но он сжал зубы. Первый удар расколол воздух. Боль полоснула по спине, дыхание вырвалось рывком. Второй — по плечам, третий — по ногам. После он перестал считать, только слушал гул в ушах и собственное сбивчивое дыхание. — Хватит! — голос Джисона прорезал шум. Он ворвался в зал, сбивая с ног одного из монахов, что держал Минхо. Его глаза горели. — Вы называете это верой? — крикнул он. — Это трусость. — Уведи этого щенка! — рявкнул настоятель. Один из монахов замахнулся палкой и ударил Джисона по лицу. Удар был сильным. Он поднял голову, губы были разбиты, но голос звучал твёрдо. — Ещё раз поднимете руку на него — и я закричу так, что услышит весь город. Эти слова, дерзкие и полные вызова, повисли в тишине. Настоятель на миг растерялся, но махнул рукой. — Ударьте ещё раз, чтобы знал своё место! Палка свистнула снова. Джисон зашипел от боли, но остался стоять, смотря прямо в глаза настоятелю. И тогда в Минхо что-то сорвалось. До этого он терпел, позволял им бить себя, лишь бы не усугубить ситуацию. Но увидеть, как Джисон сдерживает удары ради него, было невыносимо. В груди поднялась ярость — такая, какой он ещё не знал. — Прекратите! — крикнул он, вырываясь из рук монахов. Его голос эхом прокатился по каменным стенам. — Не смейте прикасаться к нему! Он толкнул ближайшего брата, тот отшатнулся. Минхо был измучен, тело болело от каждого движения, но ярость придала ему силы. В глазах настоятеля мелькнуло нечто похожее на удивление. Тот не ожидал, что смиренный ученик, покорно склонявший голову, сможет так закричать. — Слышали его? — процедил брат Матфей. — Он угрожает! — Он забыл смирение, — добавил другой, хмурясь. Настоятель шагнул ближе. Его тень легла на Минхо, и взгляд был холодным, как лезвие ножа. — Ты думаешь, что крик сделает тебя правым? Что эмоции важнее закона в этих стенах? Минхо дышал тяжело. На лице кровь от рассечённой губы, но взгляд горел. — Я думаю, что человечность и право чувствовать важнее, чем попытка угодить каждому из вас. В зале зашумели голоса. Монахи переглядывались, одни шептали «богохульство», другие молчали, не решаясь вмешаться. — Довольно, — твёрдо произнёс старший. — Ты опозорил братство. Наказание ты уже получил. Но твоё дерзновение требует большего. Завтра на совете будет решено: изгнание или покаяние. — Изгнание?! — Джисон шагнул вперёд, его голос дрожал не от страха, а от ярости. — За то, что он осмелился чувствовать? За то, что не хочет быть вашим рабом? Один из монахов толкнул его в грудь. — Замолчи, чужак! Ты и так слишком много говоришь. — Пусть говорит, — поднял ладонь настоятель. — Его слова лишний раз докажут, что узы греха сильны. Минхо сжал кулаки от злости, пристально смотря на того, кого раньше считал безмерно мудрым. На того, за кем всегда следовал. — Ты не понимаешь, что творишь. Всё, что у тебя есть, дал тебе монастырь. И ты готов бросить это ради… — старший обернулся к Джисону с презрением, — ради улыбки чужака? — Ради того, кто делает меня живым. — В кельи. Немедленно. Завтра решим вашу судьбу. Монахи двинулись исполнять приказ, но их лица были разными. Одни горели осуждением, другие — сомнением. А в воздухе повисло ощущение, что вчерашний Минхо уже не существует. Оно и хорошо.

***

Тьма окутывала келью. Минхо лежал, не в силах уснуть. Тело ломило после ударов, но куда хуже болела душа. Каждый раз, закрывая глаза, он слышал в голове крик настоятеля, видел взгляды братьев. И вместе с этим — вспоминал Джисона, его смелые слова, его глаза, в которых не было ни страха, ни стыда. Скрипнула дверь. Минхо дёрнулся, уже ожидая худшего, но в проёме показался силуэт, знакомый до боли. Джисон. Он проскользнул внутрь, прижал палец к губам и тихо закрыл за собой. В руке — свеча, укрытая ладонью, её свет ложился мягкими бликами на его лицо. — Ты совсем спятил, — прошептал Минхо, поднимаясь с постели. — Если кто-то увидит… — Пусть видят, — дерзко ответил Джисон и сел рядом. — После всего, что произошло, скрывать больше смысла нет. Минхо передвинулся к краю, ощущая боль в спине. — Минхо… — Джисон сел ближе, но не коснулся. Его голос дрогнул. — Скажи… сильно болит? Тот чуть качнул плечом, будто хотел отмахнуться, но дыхание выдало его — неровное, прерывистое. — Неважно, — глухо ответил он. — Пройдёт. Джисон тихо покачал головой и осторожно дотронулся до его руки, словно спрашивая разрешения быть ближе. — Для меня важно. Минхо поднял взгляд, тяжёлый и упрямый. Несколько секунд он молчал, но потом уголки его губ дрогнули — не в улыбке, а в том странном жесте, когда человек впервые признаёт, что его заметили. — Иногда… будто огонь по спине, — выдохнул он наконец. — Но я быстро привыкаю. Поэтому, терпимо. Джисон чуть сжал его пальцы, осторожно, почти незаметно. В его прикосновении не было жалости, только забота — тёплая, тихая, необходимая. — Не должен ты привыкать к этому, — прошептал он. — Не должен. Минхо закрыл глаза. В груди что-то болезненно дрогнуло — от этих простых слов, от того, что рядом наконец оказался человек, которому действительно было не всё равно. В груди поднималась тяжёлая волна. Он хотел обнять его, хотел кричать, хотел исчезнуть. Всё сразу. — Я пришёл сказать, — продолжил Джисон мягче, — что мы можем уйти. Сегодня. Сейчас. Они не оставят тебя в покое, Минхо. Настоятель не простит. А я не позволю им снова поднять на тебя руку. Минхо посмотрел на него с горечью. — Ты говоришь так, будто всё просто. Взять и уйти. Ты не понимаешь… у меня вся жизнь здесь. Всё, кем я был. Если я уйду — я никто. — Нет, — перебил Джисон резко. — Если останешься — ты никто. Просто их тень. Но если уйдёшь… тогда ты станешь собой. Наконец позволишь себе стать собой. В этих словах была чистая правда, от которой у Минхо пересохло во рту. — А если я… — он замялся, сжал кулаки. — А если я и правда неправильный? Если они правы? Всё это — грязь во мне, грех… Джисон наклонился ближе, глаза его блестели от свечи. — Послушай. Я не позволю тебе так о себе думать. Ты не грех. Ты — живой. Ты умеешь чувствовать. Ты умеешь любить. И это не позор, а дар, понимаешь? Слова резали привычные цепи, и Минхо почувствовал, как внутри всё рушится. Он закрыл лицо руками. — Я боюсь. Боюсь признаться даже себе, что хочу этого. Что хочу тебя. Джисон осторожно отнял его руки от лица, удержал ладони в своих. — А я этого не боюсь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я хочу тебя. Слышишь? Я хочу тебя, Минхо. Я не собираюсь молчать. Мир будто качнулся. В груди у Минхо всё сжалось. Но на этот раз это чувство было приятным. Страшно приятным. — Ты даже не знаешь, что говоришь… — прошептал он, но голос дрожал, а глаза блестели от слёз. — Знаю, — перебил Джисон. — Знаю каждое слово. Знаю, что ты мне нужен. Тишина затянулась, свеча трепетала. Минхо смотрел на него, как человек, который слишком долго шёл по пустыне и впервые увидел воду. Его тянуло ближе, и сопротивляться уже не было сил. Он придвинулся, их лбы коснулись, дыхание смешалось. — Если мы сбежим, — сказал Минхо почти шёпотом, — дороги назад не будет. — А если останемся, — ответил Джисон так же тихо, — дороги вперёд не будет. Минхо сжал его руки так крепко, что суставы побелели, но отпускать не решался. — Скажи, — прошептал Джисон, — что ты тоже этого хочешь. Хоть раз скажи не им, не Богу, а мне. У Минхо дрогнули губы. Он хотел оттолкнуть, хотел отвести взгляд, но в груди билось одно-единственное: хочу. Оно горело так ярко, что спрятать его уже было невозможно. И прежде чем он успел подумать — он наклонился и прижал губы к Джисону. Сначала резко, почти грубо, будто прорываясь сквозь собственные стены. А потом глубже, настойчивее, как будто боялся потерять его, если отпустит хоть на миг. Никогда не отпустит. Джисон ответил сразу. Его пальцы скользнули к лицу Минхо, обняли, прижали ближе. С нежностью, дабы не причинить боль. Поцелуй стал страстным, обжигающим, дыхание сбилось у обоих. В каждом движении была жадность и освобождение, отчаянная радость от того, что запретное наконец стало реальным. Минхо застонал — тихо, почти сдавленно, как будто сам испугался звука, но не остановился. Его сердце билось так сильно, что казалось, монастырь услышит. Он чувствовал, как губы Джисона податливо открываются, как их дыхания переплетаются, и эта близость была слишком настоящей, чтобы называть её грехом. Когда они наконец оторвались друг от друга, лбы снова соприкоснулись, дыхание было прерывистым, слова путались в горле. — Я… — голос Минхо сорвался, и он закрыл глаза. — Я хочу тебя. Я всегда хотел. Наконец смог признать. Он снова поцеловал Джисона. Теперь ещё увереннее, с огнём в крови, словно признавался не только в желании, но и в решимости. Этот поцелуй был их клятвой, их ответом монастырю, их правдой, которую уже невозможно спрятать. Минхо чувствовал, как тело под ним отзывается на каждое движение. Джисон не отстранялся, не сомневался, а наоборот — притягивал его ближе, крепче, жаднее. Их дыхание срывалось на резкие вздохи, пальцы путались в волосах, царапали плечи, хватались за ткань робы, пытаясь стянуть её. Минхо вцепился в его талию, пальцы сжали ткань так, что та чуть не порвалась. С каждой секундой страх становился слабее. Он впервые позволял себе идти дальше. Джисон, задыхаясь, прошептал между поцелуями: — Не останавливайся… прошу. Эти слова сорвали последние оковы. Минхо повалил его на постель, сам навис сверху, чувствуя под собой его тепло, его дрожь. Губы скользили по шее, по ключицам, оставляя горячие следы. Джисон запрокинул голову и застонал так тихо, что звук был похож на молитву. В этот миг Минхо осознал: всё, что называл грехом, всё, что пытался убить в себе, — на самом деле жизнь. Часть его самого. Его собственное сердце, его собственное тело, его выбор. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он, срываясь на хрип. — Но я не могу остановиться. — И не нужно, — ответил Джисон, цепляясь за него, будто боялся, что тот исчезнет. Одежда смещалась, пряжки и складки мешали, но руки находили друг друга под тканью, кожа к коже — горячая, дрожащая, жадная. Каждый поцелуй становился глубже, каждое движение — откровеннее. Их дыхание сливалось в одно, тела искали близости, которой оба были лишены всю жизнь. Минхо впервые в жизни позволил себе забыть о стенах, о взглядах, о наказании. С каждым прикосновением он ломал старые цепи, с каждым стоном — освобождался. Он больше не чувствовал ни вины, ни стыда. Только желание быть ближе, раствориться в этом миге, где они были одни, и никто не имел права назвать это грехом. Когда они отстранились хотя бы на вдох, Джисон провёл ладонью по его щеке, задержался на губах. Его глаза блестели от слёз и страсти. — Теперь ты понимаешь? — прошептал он. — Что нет ничего неправильного в том, чтобы любить. В том, чтобы чувствовать. Минхо закрыл глаза, прижимаясь лбом к его лбу. — Понимаю, — выдохнул он. — И если завтра придёт конец… я не пожалею. Они снова слились в поцелуе, который был не просто вожделением, а обещанием: до конца. И только вместе.

***

Минхо лежал неподвижно, ощущая, как кожа Джисона ещё хранит следы их близости. С каждым вздохом он будто всё глубже осознавал, что произошло — и всё же внутри не было ни капли стыда. Только странная лёгкость, будто он наконец позволил себе дышать полной грудью. Но слова Джисона прорезали эту тишину, как тонкий нож. — Мы должны уйти, — напомнил он. Пальцы медленно поглаживали ладонь Минхо, будто боялись потерять контакт. — Если останемся здесь, нас сломают. Тебя сломают. Минхо напрягся. Он слышал, как ветер треплет ставни, и в этом свисте мерещилось эхо шёпотов монахов, их осуждающих взглядов. — Куда? — спросил он наконец, глухо. — Мы не можем просто шагнуть в темноту и надеяться, что она нас примет. Джисон сел, облокотившись на локоть, и наклонился ближе. Его голос стал чуть более оживлённым, почти взволнованным. — К северу отсюда, в двух лигах, есть пристань. Старый порт, куда давно уже не ходят стражи. Рыбаки говорят, что оттуда до побережья можно добраться на лодке за ночь. А там… — он сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Минхо. — Там Вирелль. И там всё иначе. Люди приходят и уходят, никто не спрашивает, откуда ты. На улицах говорят на десятках языков. Можно раствориться, можно начать заново. Я слышал от купцов, что там даже есть гильдии, где берут на службу переписчиков и писцов. Я смогу работать. И мы… — он запнулся, но его глаза сверкнули, — мы сможем быть вместе. Он замолчал, и в келье повисла тишина, нарушаемая только их дыханием. Минхо повернулся к нему лицом. Его взгляд метался между страхом и жгучим, мучительным желанием верить. — А если нас схватят по дороге? — голос его дрогнул. — Если лодки не будет? Если всё это окажется лишь слухами? Джисон провёл рукой по его щеке и шепнул с такой уверенностью, что у Минхо задрожали пальцы. — Хуже, чем здесь, уже не будет.

***

Минхо сидел на краю постели, опустив голову. Его пальцы невольно сжимали край одеяла, будто держались за последнюю нить привычного. Когда дверь чуть дрогнула и в темноту скользнула тень Джисона, сердце у него ударило сильнее. Джисон присел рядом, осторожно коснулся его плеча. В руках у него был свёрток. — Здесь хлеб, пара сухих яблок, бурдюк, — почти неслышно сказал он. — Больше взять не смогу, заметят. Минхо кивнул. Губы его дрожали, но он молчал. Медленно поднялся, стараясь не шуметь. Половицы могли предательски застонать под ногами. Они ещё раз огляделись — скудная келья, серые стены, низкий потолок. Всё, что знали до сих пор, оставалось позади. Они двинулись вглубь коридоров. Тишина здесь была иной, настороженной, гулкой. Иногда казалось, будто тёмные арки сжимались вокруг них, не желая отпускать. Минхо держал свёрток прижатым к груди, словно щит. Джисон шёл рядом, в руке он сжимал маленький мешочек — в нём звякали несколько монет. Всё их богатство. Чем глубже они спускались вниз, тем холоднее становился воздух. Каменные ступени под ногами были влажны, стены покрыты плесенью. Их дыхание отдавалось глухим эхом. Вдруг где-то сверху хлопнула дверь — звук прошёл по коридорам, будто удар колокола. Они замерли, вжались в тень, слушая. Шагов не последовало. Только тогда Джисон повёл Минхо дальше — к винному хранилищу. Здесь было темно, как в могиле. Ряды бочек возвышались, словно чёрные столбы, и пахло кислыми остатками старого вина. В углу, под кучей ветоши, скрывался люк. Джисон присел, сдёрнул тряпки. Железное кольцо тускло блеснуло. Минхо поставил свёрток на пол. На миг он застыл, глядя на люк: чёрный вход в иной мир, в опасность и надежду сразу. — Здесь, — выдохнул Джисон. С облегчением. И посмотрел на Минхо так, будто спрашивал: ты готов? Воздух был тяжёлым, сырость забивала грудь. И всё же он кивнул. Минхо положил ладонь на железное кольцо. Оно было холодным, будто лёд, и на миг он ощутил, как внутри всё сжалось. Джисон склонился рядом, его дыхание обжигало щёку. С усилием, стараясь не скрипнуть, Минхо потянул. Доски люка застонали, будто жаловались, но поддались. Из щели пахнуло сыростью и землёй. Чёрная дыра распахнулась под их ногами, и воздух там был такой густой и холодный, что хотелось отпрянуть. Каменные ступени уходили вниз, неровные, покрытые мхом. — Дай я первым, — шепнул Минхо, и сам удивился твёрдости своего голоса. Он взял свёрток, прижал к груди и начал спуск. Камень под ногами был скользким, и сердце билось в горле от страха упасть. Когда он достиг пола, Джисон осторожно прикрыл люк и спустился следом. Ход был тесный, стены сжимали с обеих сторон, пахло плесенью и старой водой. Капли падали где-то впереди, каждое эхо звучало слишком громко, как предостережение. Минхо шёл первым, чувствуя, как камень холодит ладонь, когда он касался стены для опоры. Джисон держался рядом, чуть позади, но его плечо иногда касалось плеча Минхо. Это было единственным живым и тёплым в этом каменном чреве. Они шли долго. Время растворялось — только шаги, только капли, только их дыхание. Иногда Минхо казалось, что они идут не к выходу, а в самую глубь земли, в чью-то древнюю гробницу. Но потом впереди мелькнуло что-то иное. Серебристый проблеск. Сначала слабый, как игра воображения, а затем явный. Сквозь заржавевшие прутья решётки пробивался свет ночи. Впереди был выход. Минхо остановился перед решёткой. Он прижал ладонь к холодному металлу, пальцы ощущали шероховатость ржавчины. Джисон присел на корточки. Серебристый свет ночи пробивался сквозь трещины решётки, тонкая полоска свободы, которая манила, но казалась такой далёкой. — Аккуратно, — прошептал Джисон, почти беззвучно. Его пальцы сомкнулись на кисти Минхо. — Ты готов? Минхо кивнул, хотя внутри всё трепетало. Боль в спине отдавалась каждый раз, когда он наклонялся к решётке, но он сжал зубы, чтобы не выдать слабость. Эта ночь требовала решимости. Они вдвоём потянули за старые засовы. Металл скрипнул, и сердце Минхо подпрыгнуло — звук эхом разнесся по коридору. Медленно, с усилием, решётка приподнялась. Проём открывался всё шире, и в него хлынул холодный ночной воздух, смешанный с запахом свежести и моря. Минхо вдохнул полной грудью — это был запах свободы, запах мира за пределами камня и осуждающих глаз. — Почти… — прошептал Джисон. Его взгляд был напряжён, но в нём сияло облегчение. Он обнял Минхо за плечо, слегка прижимая к себе. Минхо медленно всмотрелся в полосу неба. Луна висела низко, серебристая и хрупкая, отражаясь в мокром камне под их ногами. Ветер трепал волосы и плащи, принося с собой запахи города, открытой воды и возможностей, о которых они мечтали. — Наконец-то, — тихо сказал Джисон. Не требовалось громко произносить слова. Они сами ощущали, что это их момент, момент, когда всё прошлое остаётся позади, а впереди — неизвестность, полная свободы. Минхо приложил руку к плечу Джисона, а затем к его щеке. Он почувствовал тепло, слышал учащённое дыхание, видел, как глаза Джисона ловят свет луны. И в этот миг всё стало ясным: шаг назад невозможен. Они медленно продвинулись к решётке, осторожно, чтобы металл не заскрипел слишком громко. Минхо первым просунулся наружу, холодный ветер ударил в спину, сжимая плечи, но сердце горело теплом Джисона рядом. Джисон следовал за ним, держа руку на его спине, направляя, поддерживая. Никакие стены, никакой монастырь больше не будут им диктовать условия. Когда они полностью оказались на свежем воздухе, Минхо сделал глубокий вдох. Ночь была тёмной, но полная жизни. — Свобода… — выдохнул он, и это слово не звучало как мечта, а как реальность. Джисон улыбнулся, едва коснувшись губами его виска. — Да. Только мы вдвоём. И больше никто не скажет нам, кем мы должны быть.

***

Они шли вдоль извилистого тропа, который выводил на пригорки и луга. Лесные заросли шумели листьями, кусты были влажными от росы, каждая травинка блестела в лунном свете. Стежки земли под ногами мягко отдавали под шагами, а лёгкий запах хвои и земли смешивался с солёным ароматом воды, всё ближе и ближе. — Смотри, — сказал Джисон, указывая вперёд, где низкие холмы сменялись полем, на котором блестела роса. — Там — пристань. Вижу огоньки, рыбаки оставили факелы у лодок. Минхо кивнул, ощущая в груди странную смесь усталости и восторга. Он позволил взгляду скользнуть по холмам, темным, но мягко очерченным светом луны, по извилистой тропинке, уводящей к воде, по темно-зелёным кронам деревьев, дрожащим в ночном ветру. — Всё это… — начал он, но Джисон ободряюще положил руку на его плечо. — Не нужно слов, — прошептал тот. — Мы идём вместе, и это важнее всего. Они шли молча, наслаждаясь каждым мгновением. Холодный воздух обжигал щеки, роса щекотала пальцы ног сквозь мягкую ткань сапог, а ночь раскрывала перед ними мир, который был одновременно таинственным и приветливым. Когда они приблизились к берегу, шум воды стал отчетливее. Лёгкие волны бились о старые деревянные причалы, отражая лунный свет в серебристых бликах. Лодки стояли тихо, покачиваясь на воде, готовые принять новых пассажиров. Минхо почувствовал лёгкость в плечах — наконец-то они здесь, наконец-то шаг к свободе был пройден. Джисон встал ближе к воде, оборачиваясь, чтобы убедиться, что Минхо рядом. Их глаза встретились, и без слов они понимали: всё, что было до этого, осталось позади. Теперь дорога лежала только вперёд — к новой жизни, к Виреллю, к свободе. Деревянные доски причала скрипели под каждым шагом, а слабый ветер доносил запах соли и сырой древесины. Минхо встал рядом с Джисоном, ощущая, как его пальцы скользят по холодной мокрой верёвке, а сердце по-прежнему бьётся учащённо — не от страха, а от напряжения и восторга. — Кажется, никто нас не видит, — прошептал Джисон, прислушиваясь к звукам порта. — Только море, лодки… и ночь. Минхо кивнул. Наклонился к Джисону, тихо провёл рукой по его спине. Всё вокруг казалось затихшим, словно сам город замер, наблюдая за ними, предоставляя им это мгновение. Они осторожно вскарабкались в одну из лодок. Джисон опустился первым, затем протянул руку Минхо. Тот ухватился, и их пальцы сомкнулись, придавая уверенности. — Ты держишься? — тихо спросил Джисон. Его глаза блестели в лунном свете. Донельзя красиво. Минхо замер, едва дыша. Лунный свет ложился на черты Джисона, делая глаза глубже, а губы — мягче, почти уязвимо красивыми. Он понял, что не может больше держать свои чувства при себе. — Ты… — начал он тихо, но голос сорвался. — Что? — спросил Джисон, слегка наклонив голову, улыбка скользнула по губам. — Ты… так красив… — выдохнул Минхо, и слова потеряли смысл, растворившись в том, что он чувствовал. Его ладонь сама поднялась к щеке Джисона, осторожно касаясь кожи. — Минхо… — Джисон шёпотом пригласил его ближе, и глаза его блестели мягким светом. Минхо не удержался. Он наклонился ближе, губы его коснулись Джисона мягко, осторожно, едва ощутимо. Поцелуй был тихим, почти робким, словно проба, но в нём заключалась вся его нежность, вся благодарность и восхищение. Джисон слегка дрогнул, а потом обвёл плечи Минхо руками, не отталкивая, а принимая, позволяя этому моменту быть. Их дыхание смешалось, глаза на мгновение закрылись, и мир вокруг перестал существовать. Лодка скользнула по темной воде, и с каждым гребком Джисон всё увереннее рассекал отражения луны. Минхо сидел напротив, прислонившись плечом к его, чувствуя ритм движений, слыша плеск воды и скрип лодки. Ветер играл в его волосах, а холодная ночь обнимала их снаружи, в то время как внутри лодки было тепло, тихо и почти священно. Минхо не отводил глаз от Джисона. Он наблюдал, как свет луны падает на его плечи, на руки, которые ловко и спокойно держат весла, как лицо освещается серебристой водой. Каждое движение Джисона казалось ему удивительно гармоничным, почти танцем, в котором они оба участвовали, даже не произнося слов. — Скоро увидим огни города, — пробормотал Джисон, не отрывая глаз от Минхо, словно проверяя, всё ли в порядке. — Там… будет безопасно. Там начнётся наша история.