Не опоздать

Тихий щелчок замка был единственным звуком, нарушившим покой моей квартиры. Я сбросила туфли у порога, чувствуя огромное облегчение от того, что наконец-то вернулась домой, в свое убежище. В безопасное пространство, где не нужно было играть роль и улыбаться, когда не хочется. Воздух был пропитан знакомыми запахами — моим парфюмом, кофе и чем-то неуловимо сладким, что всегда приносила с собой Лиса. Я уже собиралась окликнуть ее, как до меня донеслись тихие, ритмичные звуки музыки. Они доносились из гостевой комнаты, которую мы на время отпуска превратили в подобие танцевального зала, просто отодвинув всю мебель к стенам. Я на цыпочках подошла к приоткрытой двери. И замерла. В центре комнаты, в мягком свете единственного торшера, танцевала Лиса. Она была в простой серой футболке и шортах, босиком. Это был не тот танец, который мы репетировали для сцены — отточенный, выверенный, предназначенный для тысяч глаз. Это было нечто совсем другое. Ее движения были плавными, тягучими, как мед. Каждое движение руки, каждый поворот головы, каждый изгиб спины был пропитан историей. Это была не хореография. Это был разговор ее души с музыкой. Я стояла, прислонившись к косяку, и не могла отвести взгляд. Я видела ее танцующей тысячи раз, но никогда — такой. Такой уязвимой и такой сильной одновременно. Свет выхватывал из полумрака ее силуэт, очерчивая линию плеч, тонкую талию, длинные ноги. Она была похожа на произведение искусства, ожившее лишь на несколько минут в этой тихой комнате. Все мои запутанные мысли о «правильном» и «неправильном», о планах и чувствах, растворились. Осталось только чистое, почти благоговейное восхищение. В этот момент она была не мировой звездой Лалисой Манобан. Она была просто Лисой. Моей Лисой. И она была самым прекрасным, что я когда-либо видела. Музыка стихла, и она замерла, тяжело дыша. Наверное, я невольно вздохнула, потому что она резко обернулась. Ее большие глаза расширились от удивления. «Дженни? Ты уже вернулась?» — ее голос был немного смущенным, как у ребенка, которого застали за чем-то очень личным. «Да», — тихо ответила я, выходя из тени. — «Не хотела тебе мешать. Это было… невероятно красиво». Она смущенно улыбнулась и вытерла пот со лба. «Да так, просто… нужно было размяться». Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, а она села за стол, обхватив руками кружку с остывшим чаем. Некоторое время мы молчали, а потом она подняла на меня взгляд, и в нем была смесь любопытства и чего-то еще, чего я не могла прочитать. «Ну… как все прошло?» — спросила она так осторожно, будто боялась наступить на тонкий лед. И я, все еще находясь под впечатлением от ее танца и отчаянно желая отогнать свои собственные сомнения, начала рассказывать. Я рассказывала с энтузиазмом, возможно, даже слишком преувеличенным. «Знаешь, очень хорошо! Мин-джун такой умный, с ним так интересно говорить о музыке, о работе. Мы просидели почти два часа, и я даже не заметила, как пролетело время. Он очень милый». Я говорила и говорила, а Лиса слушала. Она кивала, улыбалась в нужных местах, но я видела, как эта улыбка дается ей с трудом. Она не доходила до ее глаз. Я видела, как она крепче сжимает свою кружку, когда я упоминала, какой он обаятельный. Но я, в своем эгоистичном желании убедить саму себя, что все было прекрасно, продолжала. «Он предложил встретиться снова, может, поужинать как-нибудь», — закончила я на веселой ноте. «Это… это здорово, Дженни», — тихо сказала она, наконец поднимая на меня взгляд. Ее глаза были как темные озера, и в их глубине мне на секунду померещилась такая боль, что у меня сжалось сердце. Но она тут же моргнула, и наваждение прошло. — «Я очень рада за тебя. Правда». Она встала, чтобы ополоснуть свою кружку, и повернулась ко мне спиной. И в этот момент я почувствовала себя ужасно. Я была так поглощена своими переживаниями, что не подумала о ней. Конечно, мой рассказ о почти идеальном свидании был как соль на ее собственную рану. Ей, должно быть, было очень тяжело это слышать. Я была ужасной подругой. Кухня вдруг показалась слишком тесной, а молчание — слишком громким. Я видела, как она отвернулась к раковине, и чувствовала себя виноватой, словно только что хвасталась едой перед голодным. «Пойдем в гостиную», — тихо предложила я, желая сменить обстановку, развеять это неловкое напряжение. Она молча кивнула. Мы устроились на большом диване, но не так, как раньше — с ногами, закинутыми друг на друга. Между нами оставалось почтительное расстояние, маленький островок ничейной территории. За панорамным окном раскинулся ночной Сеул, сияющий миллионами огней, но внутри нашей гостиной царил уютный полумрак. «Странно, да?» — начала я, глядя на город. — «Никакого расписания на завтра, никаких репетиций… Целых два месяца впереди». «Ага», — тихо отозвалась Лиса. Я повернулась к ней. Ее профиль в мягком свете торшера был таким красивым и таким печальным. Я не могла этого выносить. Я должна была ей помочь. «Знаешь, — начала я осторожно, — у тебя теперь столько свободного времени… Может, это знак?» Она непонимающе посмотрела на меня. «Ну, для той девушки», — пояснила я, и на моем лице невольно появилась ободряющая улыбка. — «Это же идеальный момент! Никакой суеты, никаких камер. Ты могла бы… просто написать ей. Пригласить на кофе. Или в кино. Или просто погулять. Что-нибудь простое, без давления». Каждое мое слово было произнесено с искренним желанием поддержать ее, но я видела, как она съеживается. Ее плечи напряглись, а взгляд снова уперся в сложенные на коленях руки. «Я… я пока не готова, Дженни», — ее голос был едва слышен. Ее страх был почти осязаем, и я почувствовала новый приступ вины. Я слишком на нее давлю. Она только-только мне открылась, а я уже толкаю ее на амбразуру. Нужно было сменить тему. Срочно. И тут мне в голову пришла совершенно дурацкая, детская идея. Мое лицо тут же изменилось, мрачные мысли улетучились, а глаза, я уверена, загорелись тем самым детским, озорным блеском, который Лиса так хорошо знала. «Ладно, проехали! У меня есть идея получше!» — объявила я громко. Она с удивлением подняла на меня глаза. «А помнишь, мы всегда хотели сходить в KidZania? — выпалила я на одном дыхании. — Еще когда были трейни! Притвориться пожарными или пилотами, печь пиццу и получать за это зарплату игрушечными деньгами! Мы же так и не сходили!» При упоминании парка детских профессий ее брови поползли вверх, а в уголках губ промелькнула тень улыбки. Это был первый проблеск настоящего веселья в ее глазах за весь вечер. «KidZania? Серьезно?» — в ее голосе прозвучало недоверие, смешанное с любопытством. «Абсолютно! — я подсела ближе, нарушая границу на диване. — Нам нужно развеяться! Вспомнить, каково это — быть детьми, у которых нет никаких проблем, кроме выбора между профессией врача и кондитера. Это же гениально!» Я смотрела на нее с таким энтузиазмом, что она невольно улыбнулась уже по-настоящему. Эта улыбка была слабой, усталой, но она была. И для меня это было победой. «Сегодня мы уже не успеем, — деловито заключила я, взглянув на часы. — Но завтра! Поехали завтра, а? Ну пожалуйста!» Лиса смотрела на мое воодушевленное лицо, и ее улыбка стала шире. Она медленно покачала головой, словно не веря своим ушам, и в ее глазах впервые за вечер появился озорной огонек. «KidZania? Дженни-я…» — протянула она, и в ее голосе зазвучали дразнящие нотки. — «Мне двадцать четыре. Тебе, между прочим, уже двадцать пять. Мы будем там самыми старыми "детьми". Вокруг нас будут бегать десятилетки, а мы будем пытаться втиснуться в маленькую форму пожарного». Она усмехнулась, представив эту картину, и я невольно улыбнулась вместе с ней. Ее подкол не сбил мой настрой, а только раззадорил. «И что?» — я театрально взмахнула рукой, подсаживаясь еще ближе и заглядывая ей в глаза. — «Для веселья возраст не помеха! Ты что, не хочешь хотя бы на один день забыть обо всем? Никаких диет, никаких графиков, никаких… взрослых проблем». Я сделала многозначительную паузу, и она поняла, на что я намекаю. «Представь себе, — заговорщицки прошептала я, — мы будем самыми крутыми кондитерами в истории KidZania! Или самыми гламурными пилотами! Кто нам что скажет? Наоборот, все дети будут нам завидовать!» Лиса смотрела на меня, на то, как горят мои глаза, на то, с какой отчаянной надеждой я пытаюсь вытащить ее из раковины печали. Ее смех был тихим, но искренним. Она сдалась. «Хорошо», — выдохнула она, все еще улыбаясь. — «Ладно. Поехали». Она прикрыла глаза на секунду, а потом добавила с обреченным смешком: «Это будет катастрофа». «Это будет лучшая катастрофа в нашей жизни!» — победоносно заявила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Лед тронулся. Хотя бы на сегодня.