Квантор единственности

      Она осознаёт себя в тот момент, когда с её лица исчезает подушка, и лёгкие, наконец, наполняются воздухом. Энвер видит над собой склонившуюся в рыданиях маму, где-то в стороне звучит пропитанное ужасом папино «Салли, что ты делаешь?», и ей вдруг становится так жалко, что тоже хочется расплакаться. Она слышит, как мама падает подле кровати на колени, заглушая всхлипы ладонями, но в Энвер всё ещё слишком мало кислорода, чтобы хоть как-то отреагировать. Из-за этого они оба впоследствии решают, что она этого не помнит, и, оставшись со своим первым воспоминанием один на один, Энвер иногда путает его со сном. Она всегда старается сбегать из дома ранним утром и возвращаться только глубокой ночью, лишь бы её снова не припекли к работе в лавке, беспризорницей слоняется по улицам Врат Балдура и тащит в карман всё, что плохо лежит, — не всегда удачно. В том, что собственный мозг пытается её обмануть, Энвер убеждается, когда её секут за украденное на рынке яблоко с такой силой и такой самоотдачей, что сидеть она явно не сможет ещё несколько дней. Недоеденный пожелтевший плод брошен на пол прямо перед её лицом, и обиднее всего Энвер от того, что он оказался отвратительно-кислым на вкус и не стоил ни потраченных усилий, ни тем более её посиневшей от ремня задницы.       Энвер это не останавливает от того, чтобы собирать разного рода полезные в перспективе вещи, которые мама мать постоянно выбрасывает, если находит, называя их «мусором», а её «мерзкой маленькой гадюкой», поэтому навык приходится стремительно развивать. Так первые годы своей жизни она тратит на то, чтобы учиться распознавать по звуку шагов, кто из них поднимается по лестнице наверх, чтобы успеть спрятать украденную на центральной площади у какого-то невнимательного волшебника книжку и притвориться спящей, если это ночь, или занятой натиранием изготовленных отцом башмаков, если это день, и это злит своей бессмысленностью и тем, как отвлекает внимание от действительно важных по её мнению вещей. Ей постоянно поступают противоречивые сигналы о том, что она им мешает, когда она почти всегда сама по себе, и Энвер пытается понять, зачем им вообще нужно было её рожать, но в каждой оплеухе, каждом обзывательстве, каждом наказании за снова-непонятно-что ей видится, что тем же вопросом постоянно задаются они оба и ответа на него ей не дадут, и отсутствие смысла в этом злит её тоже.       Однажды в приступе какой-то невиданной щедрости мать мама берёт её с собой на городскую ярмарку, даже не оскорбив перед этим с утра за завтраком за то, что она слишком много ест (она вечно голодная), и пока Энвер держится за её руку, шагая рядом, они выглядят почти нормально. Энвер молча искоса смотрит на неё снизу вверх, пристально отслеживая любую перемену в настроении, чтобы чуть что быть наготове. Та ловит её взгляд, вдруг улыбнувшись, и одаривает её тихим и ласковым «вот бы ты всегда была такой». Энвер молчит в ответ, сомневаясь, стоит ли спрашивать, что она имеет в виду, но это становится не важно, когда её взгляд цепляется за вывеску с изображением шестерёнки на одной из ярмарочных палаток. Из зазывающей речи владельца она узнаёт, что это символ бога-чудотворца, но её это интересует не так сильно, как набор механических игрушек самых разных мастей на его прилавке. Уличив момент, когда мама отвлекается на торговца овощами и отпускает её руку, Энвер осторожно отходит в сторону шестерёночника. Возле его стола уже стоит толпа других детей, канючащих о том, чтобы отцы и матери купили им «солдатика», поэтому всё, что Энвер может, это разглядывать то, на что хватает её роста. Это, впрочем, оказывается провальной задачей, так что она с разочарованным вздохом опускается с мысков на пятки и решительно лезет вперёд. Расталкивая всех вокруг и игнорируя их жалобы на её наглость и невоспитанность, Энвер добирается до первого ряда и видит на прилавке миниатюрное подобие Огненных Кулаков — засранцев, то и дело ловящих её руку в чужом кармане и с удовольствием стучащих об этом двум мучителям дома, — в виде механизмов, умеющих двигать конечностями по приказу дистанционного пульта управления. Это потрясает её, и она завороженно смотрит на изобретение, пытаясь понять принцип его работы. Гораздо позже она узнает, что это были прототипы аутоматона, новейшего проекта гондийских изобретателей, находящегося на тот момент на ранней стадии разработки и выставленного на ярмарке в виде детских игрушек с целью привлечь внимание города к финансированию литейной и Зала Чудес. Сейчас же она только запоминает крепления механизмов, чтобы попробовать повторить основную структуру дома из подручных материалов — тех, что имеются у отца среди инструментов для изготовления обуви, — и презрительно окидывает взглядом толпу ноющих о покупке детей, уверенная, что у неё получится гораздо лучше. Её разглядывания прерывает мама, с криком «вот ты где!» больно хватая за руку и уводя прочь под громкое «можешь ли ты послушаться меня хоть иногда» на всю улицу, но Энвер даже не слишком капризничает в этот раз в ответ, поглощённая целью воплотить задуманное.       Основной проблемой того, что у неё в итоге получается, после того как они возвращаются домой и Энвер незаметно тащит с отцовского рабочего стола материалы, оказывается неспособность двигаться и выполнять приказы, но это уже что-то — может, даже оценил бы тот чудной чудотворный бог, если бы увидел, и от этой мысли Энвер распирает от гордости за саму себя. Подкрутив конечности понадёжнее, она бежит вниз похвастаться родителям, но на полпути с лестницы замечает, как мама вновь плачет, сжимая в руке какую-то бумажку, пока отец стоит рядом, в утешающем жесте положив руку ей на плечо. Энвер становится неприятно-жалко, но она решает попробовать её обнять — сегодня на ярмарке она много раз видела, как дочери обнимали матерей, и вроде это нормально. Однако её вдруг лупят с такой силой, что она отшатывается и падает на пол под вопль о том, что «всё это» из-за неё. Когда отец вместо того, чтобы заступиться — хотя, чего она ждала? — хватает её за ухо, чтобы поднять, и видит в руке «испорченные инструменты», то даёт ей новую пощёчину, и Энвер корит себя за глупость в лице ослабления бдительности, смаргивая набухающие в уголках глаз слёзы обиды. В спину ей летит тарелка, синхронно выпаленное «дармоедка» и «лучше бы ты никогда не рождалась», и все три разбиваются о дверной косяк, за которым она успевает скрыться.       Теперь Энвер учится быть ещё более внимательной, когда мама мать в хорошем настроении, не веря её улыбкам и всем прикосновениям, которые не очередной удар. Чувство жалости же к плохому настроению, которое та демонстрирует куда чаще, со временем начинает вызывать у Энвер привыкание, и она перестаёт реагировать. В конце концов на смену ему приходит отвращение, так что когда в очередной раз та её отчитывает за побег в город на целый день, лишь бы не помогать отцу в лавке, Энвер лишь закатывает глаза и передразнивает её, так постаравшись, что даже сама удивляется, насколько выходит похоже. Она незамедлительно получает за это подзатыльник, от силы которого у неё рябит в глазах, и угрозу остаться сегодня без ужина, но приобретает куда больше этого: злоба растёт в её маленьком чреве, ладонь ложится на пульсирующий от боли затылок, и ей хочется мстить.       Она им покажет. Она им всем покажет.       Перед сном Энвер часто мечтает о том, чтобы они оба исчезли из её жизни вместе с этой проклятой обувной лавкой, и в итоге узнаёт о необходимости всегда формулировать свои желания как можно чётче, когда на пороге их дома появляется странного вида покупатель. Слишком хорошо одетый для Нижнего города, он представляется бродячим колдуном, но Энвер всем естеством чувствует исходящую от него угрозу — в сути своей такую же, какую постоянно чувствует от матери, только во много раз сильнее. Та, в свою очередь, наоборот цепляется за «удачного клиента» руками и ногами, поражая Энвер своей глупостью и тем, насколько жалко это выглядит. Оба мучителя из кожи вон лезут, чтобы продать «колдуну» товар, вот только тот не сводит глаз с сидящей в тени угла Энвер и в конце концов ласкает слух отчаявшихся и погрязших в долгах горе-дельцов предельно учтивым «я бы хотел купить её». До них обоих не сразу доходит, что он имеет в виду, а вот Энвер мгновенно прирастает к стулу от сковавшего её животного страха. Когда мать осознаёт, куда указывает рукой их очень-скоро-самый-лучший клиент, Энвер отказывается верить, что вместо шокированного «простите, но это наша дочь» или хотя бы берущего под защиту «она не продаётся» с её губ после недолгих раздумий срывается полное надежды «за сколько?».       Дальше Энвер не слушает, Энвер совершает усилие над своим одеревеневшим телом и срывается с места, чтобы воспользоваться привычным уже способом спастись от них, выбежав из дома, но её с лёгкостью ловит отец и заламывает руки. По её щекам льются постыдные слёзы беспомощности, пока мать, наверное, вообще впервые в жизни расхваливает её перед кем-то, с гордостью называя «умницей» и обещая, что он «не пожалеет», что «так будет лучше для всех», и Энвер чувствует себя чем-то хуже пары самой ничтожной когда-либо изготовленной ими обуви. Последнее, что она видит перед тем, как запах серы окутывает её со всех сторон, от чего щиплет и без того мокрые от слёз глаза и с трудом дышится, — это мешок с деньгами у матери в руках и её изогнутые в широкой улыбке губы. «Колдун» — дьявол, как выясняется, — треплет Энвер по волосам, и она осознаёт, что находится в аду в буквальном смысле этого слова. Дьявол с упоением рассказывает ей про заключённую здесь в оковы Надежду, чтобы она даже не надеялась сбежать, нескрываемо довольный своим остроумием, но в этом для неё нет ни интереса, ни логики, ни смысла, потому что Энвер в надежде больше не нуждается — она остаётся одна.       У дьявола самомнение до потолка, бесталанные стишки и личный инкуб, после его утех с которым нужно отстирывать простыни от спермы и пополнять флаконы со смазкой в будуаре, и всё это, в принципе, было бы даже терпимо, если бы не Нубалдин — среднее арифметическое между крысой и квазитом. Проклятый гном, в подчинение к которому она попадает, за любую провинность бьёт её по рукам, пинает под рёбра, дёргает за уши — как будто бы дома этого было мало. Время в аду словно застывшее, вялотекущее: Энвер улавливает его счёт лишь когда замечает, что её покрытое новыми синяками и ожогами тело постепенно меняется, становится менее удобным, и из него раз в месяц хлещет сопровождаемая болью кровь. Гном с радостью хватается за это как за ещё один повод над ней поиздеваться, макает лицом в ведро и называет отвратительной. С отражения в грязной воде на неё смотрит сильно помолодевшая мама, и Энвер терпит, отвлекая себя на мысль о том, что, может быть, они скучают, может, выбора действительно не было, может... Ещё одно «может» прерывается пинком под охваченный спазмом живот, и Энвер с силой кусает собственный язык, чтобы не закричать, глядит загнанным зверем и сжимает мокрую тряпку до белизны в костяшках. Злость провоцирует её предпринять первую не слишком хорошо продуманную попытку сбежать, которая ожидаемо терпит крах, и по приказу дьявола маленький уродец в качестве наказания с редкостным наслаждением ломает ей ногу. Когда он после этого хватает её за отросшие волосы и тащит в темницу, чтобы запереть там вместе с Надеждой на время срастания костей, Энвер вспоминает, какой впервые по-настоящему счастливой выглядела мама мать, когда дьявол бросил ей в руки мешок монет, и в ней вздымается такая обида, что перед взором становится темно.       Она считает дни, складывает друг с другом, чтобы не сойти с ума, изучает коридоры дьявольского дома, когда ползает на саднящих коленках, оттирая полы, запоминает местонахождение комнаты с порталами. Впоследствии, когда она переступит её порог и упадёт в траву где-то недалеко от притока Чионтара, она, наконец, поставит знак равно и получит десять лет, три месяца и шесть дней. В отчаянном желании приблизиться к этому моменту, в очередной раз избитая, с кровью из сломанного носа, запёкшейся и противной, она лежит на полу подле самой Надежды, обнимает себя за плечи и просит: Чудотворца, Бдящего, Госпожу Удачи, вновь Чудотворца, — всех, кого помнит, всех, чьи статуи украшали Киот Штормового Берега, и раз за разом получает в ответ лишь тишину. Энвер начинает сбиваться со счёта прошёптанных в пустоту молитв, как в один день, прервав сон, в котором она почти закончила перерезать матери горло, ей вдруг отвечает мёртвый бог — единственный из всех.       Мёртвый бог ставит её на ноги, бросает чёрные волосы на глаза, выводит живой из ада. Мёртвый бог даёт ей в руку оружие: вкрадчивый тон, ровную походку, взгляд — прямой и острый, взамен требуя навести этой рукой порядок. Впервые получив что-то вперёд, Энвер не ждёт, с расчётом на взаимовыгодное и долгосрочное сотрудничество возрождает его церковь во Вратах Балдура, берёт себе новое имя, более звучное, более прочное, заключает первые сделки, в частности с собой: ей нужны деньги и крыша над головой, а богатой вдове — молоденькая любовница; ей нужны поставки стали для первой контрабанды оружия, а знатному извращенцу с седыми яйцами — подтверждение того, что он всё так же желанен для юных дев, как в молодые годы. И пусть Горташ далека от прекрасных светловолосых эльфиек с тонкими пленяющими слух голосами, старый извращенец всё равно жадно облизывает поцелуями её испещрённое шрамами лицо, стоит только состроить восхищённый вид на его демонстрацию откровенно говоря скудных познаний о богах Фаэруна и сделать голос выше на октаву. Отвращение от пальцев, которые он в неё после этого суёт, она перебивает мыслями о стали, о том, как и где наиболее выгодно продать подаренное вдовой кольцо стоимостью приблизительно с поместье — не меньше; о том, как подмять под себя чёрный рынок, как старый урод сейчас подминает её, о том, что всё под контролем, это смоется, как со временем смылся, казалось, впитавшийся в кожу запах серы, нужно просто придумать, просто придумать, придумать, как извлечь из всего этого пользу, это несложно — не сложнее, чем выбраться живой из Аверно и оставить душу при себе.       Когда у Горташ появляются деньги, у неё появляется Карлах. Юная, наивная и не убитая — сияющие преданностью глаза да улыбка во весь клыкастый рот такая сладко-сахарная, что у Горташ сводит челюсть. Карлах льнёт к ней, надоедает радостным «госпожа Горташ!», четвертует её конкурентов направо и налево, искренне веря в то, что Горташ занимается законным бизнесом, и это почти смешно и даже как-то жалко. От последнего Горташ захлёстывает раздражение и хочется сделать больно, содрать с лица девчонки этот щенячий взгляд, чтобы научилась соответствовать, вот только эта дурёха всё равно не поймёт ничего, раз не поняла, оставшись сиротой на улице, так что Горташ лишь снисходительно улыбается и протягивает ей деньги. Карлах рассыпается в благодарностях, называет счастьем работу на неё — Карлах вообще очень любит говорить о счастье, смеяться в голос, обниматься, делиться последним кусочком и делать ещё множество глупых громких бесполезных вещей, из-за которых Горташ смеётся тоже — над ней. Хотя Карлах думает иначе, потому что Горташ даже разрешает ей поучить себя стрелять из арбалета после взволнованного «я же не могу всегда быть рядом, позвольте мне помочь!» — очень забавно ощущать, как едва достигшая зрелости, но огромная физически развитая тифлингша уверенно направляет её руку, охотно делясь знаниями в области крушения черепов. В какой-то степени Горташ это даже восхищает. Обидно лишь то, что вся эта сила досталась столь глупой и наивной голове.       Иногда Карлах осторожно пытается выпытать у неё хоть что-нибудь о её прошлом в удивительно искреннем желании познакомиться ближе — Горташ в такие моменты с иронией вспоминает о том, что сейчас у той и правда ближе неё никого нет, и Карлах из-за этого становится жаль даже почти без раздражения. В силу того, что работает её телохранителем, Карлах периодически видит её не в такой закрыто-вычурной одежде со всеми необходимыми для компенсации физических слабостей зачарованиями, в какой обычно Горташ появляется на людях, и ей, конечно же, интересно, откуда ожоги на руках, шрам на подбородке, или почему она слегка хромает при ходьбе. Горташ пытается раздражаться на её попытки расспросить обо всём этом не слишком сильно — в конце концов, она ей ещё нужна, — и всякий раз ловко переводит тему, получая в ответ полный грусти из-за невзаимного чувства вздох. В её дьявольских по своему происхождению глазах — как же от этого передёргивает — Горташ читает жалость и едва сдерживает порыв ударить Карлах по лицу, пряча его под маской благодарности за понимание.       Путём нужных знакомств и махинаций Горташ открывает для себя возможность заполучить от архидьяволицы адское железо и узнать метод обращения с ним, при условии, что предоставит той сильного солдата для участия в Войне Крови — цена за отсутствие необходимости подписывать сомнительный контракт. Она тщательно всё взвешивает и решает, что ценность Карлах как телохранителя обретению столь эффективного материала явно уступает. Архидьяволица наверняка знает, что Горташ десять лет провела во владениях сынка самого Мефистофеля, но это не мешает — скорее даже помогает — Горташ заставить её поверить, что Карлах ей поистине дорога и эта жертва равносильна заключению сделки на свою душу. Она остаётся в выигрыше со всех сторон, отдавая Карлах в обмен на другой ресурс: в конце концов, может, хоть этот поворот в жизни девчонки наконец разбудит её потенциал, и она оправдает вложенные в неё средства.       Горташ снова остаётся одна — и не чувствует ничего, кроме знакомого уже отвращения от серной вони, но терпит это, гладит полученный материал, от соприкосновения с ним слыша в голове далёкие отзвуки воплей ужаса. Она блаженно прикрывает глаза, позволяя себе ненадолго пропасть в ощущении, во власти, что сулит эта куча металла. С её стремительно растущим положением в обществе не составляет труда найти кого-то, кто может организовать распространение выкованного из него оружия на чёрном рынке, чтобы вытравить с него всех конкурентов окончательно. Горташ с самодовольной улыбкой, которую выдаёт за дружелюбную, смотрит на то, как бывший член Огненных Кулаков, кормилец этих коррумпированных падальщиков, целует её руки, едва не ползая у неё в ногах в благодарность за то, что она подарила ему возможность заработать на свою никчёмную старость и помогла скрыть при помощи шантажа от бывших сотоварищей многие его щепетильные делишки. От ощущения абсолютного господства над чужой жизнью Горташ испытывает неподдельное наслаждение — это совсем по-другому, совсем непохоже на вынужденную необходимость цепляться за богатых вдовушек и знатных извращенцев, которым Горташ теперь не уступает в статусе, и её это так веселит, что она не гнушается поиграть с ним во влюблённость, заставляя поверить в себя деланно-сладкими речами о его амбициозности и о том, как ей это в нём нравится. Она дарит ему величайшее утешение, контролируя его жизнь от и до, и утешается этим сама, купаясь в его беспрекословном подчинении. Её ладонь сжимается в кулак, и на Горташ нисходит такая неукротимая жажда, что она уверена — на ловца прибежит и зверь.       Зверь прибегает: убивает её поставщиков, убивает потенциально выгодных деловых партнёров, убивает верных жрецов её бога, портит ценный ресурс, крушит, ломает, мешает. По улицам Врат Балдура по точному расписанию льётся просто невиданное количество крови, будто у города есть свой репродуктивный цикл, некогда сбитый и теперь восстановленный руками какого-то заботливого энтузиаста. Горташ злится, но анализирует убийства и, сопоставив время, в которое появляется новый труп, с ритуальным начертанным кровью символом вокруг него на каменной плитке перекрытой улицы, начинает догадываться, кому поклоняется зверь. Она находит оставленный им кровавый след, идёт по нему, решает спуститься в канализационную утробу, найти, приручить. Зверем оказывается чудовище с белой чешуёй, красными глазами и нечеловеческой жаждой убивать. Чрево скручивает тошнотворным спазмом от смрада кровавого и гнойного месива под ногами, но это всяко лучше, чем сера, когда она понимает, что чудовище — не просто служитель, а само творение мёртвого бога. Не её, другого — гнилого, разрушительного и жадного до смерти. Дитя Владыки Убийств, его преданная дочь. Тёмный Соблазн.       Зверь гордо скалит клыки в ответ на предложение о взаимовыгодном союзе «ты-мне-я-тебе», угрожает лезвием кинжала возле глотки — наточен, но не совершенен, замечает Горташ, можно было бы довести до ума. Она ровно глядит в неподвижные рептильи глаза и позволяет считать, что не работает привычный метод — сладкая лесть, вкрадчивый тон, ласковый прищур. На деле же Горташ льстит едва заметно сбившимся дыханием, дрогнувшими губами, что растянуты в приторной ухмылке. Горташ ставит капкан — пробуждает голод до своего страха, который впредь никогда не утолит, укрощает сладкой песней о приумножении числа будущих жертв для её Отца, которых сможет предоставить, давит на шаткое положение храма Баала. И зверь в капкан наступает.       Они срабатываются достаточно легко, проверенные ещё великими древними схемы на то и проверенные, что извечный союз палача и тирана приносит свои плоды: когда Горташ посещает Зал Чудес, чтобы узнать, на какой стадии разработки находится тот любопытный проект с аутоматоном, увиденный в детстве и не покидавший голову все проведённые в аду годы, то помимо того, что он едва сдвинулся с той же точки, она узнаёт, что в музее чудопоклонниками в качестве экспонатов выставлены баалистские древние пыточные дыбы вместе с костями некогда пролившего немало невинной крови члена культа. Осознавая, какая это удачная возможность ещё больше расположить к себе Тёмный Соблазн, Горташ незамедлительно приглашает её в «Смущённую русалку» и с гордостью информирует об этой вопиющей насмешке над её Отцом. Та терпеливо её выслушивает, хотя Горташ видит, как раздуваются от гнева драконьи ноздри, а кончик шипастого хвоста яростно стучит по полу, — и ожидаемо выражает желание превратить Зал Чудес в мясорубку. Всё ещё радуясь столь удачному стечению обстоятельств, Горташ уже открывает рот, чтобы наигранно пожелать ей удачи и откланяться с просьбой обязательно сообщить потом, как всё прошло, но Соблазн вдруг перебивает её решительным и не терпящим возражений «ты пойдёшь со мной». Происходит редкий случай, когда Горташ замирает на полуслове, а драконорождённая не сдерживает наглого смеха, довольная реакцией, и решает прощупать её тщательно выстроенные границы ещё дальше, вонзив в центр стола кинжал с поддразнивающим «инициатива наказуема, бейнитка». Горташ хмурится, прекрасно осознавая, что её берут на слабо: не то чтобы она не умела убивать, она просто всегда предпочитала делать это чужими руками, и рассчитывала сейчас на тот же способ. Однако она не может противостоять давней привычке воспитанной улицей беспризорницы всегда отвечать провокацией на провокацию, а потому с не меньшей наглостью вынимает из столешницы кинжал и соглашается составить ей компанию под предлогом того, что заодно проверит, так ли дочь Лорда Убийств хороша, как она о себе думает. Горташ, разумеется, после всех залитых кровью улиц в этом ни капли не сомневается, но гордость не позволяет ей не продемонстрировать в ответ на очень хорошо знакомое ей самой высокомерие свой сволочистый характер. Даже на это Тёмный Соблазн лишь сдержанно скалит клыки и усмехается, что это большой вопрос — кто кого будет проверять, и они обе принимают взаимный вызов.       Избранные мёртвых богов совершают налёт на Зал Чудес вдвоём, скрывая свои личности заклинанием, и в считанные минуты из музея он превращается в братскую могилу. Горташ подхватывает кровожадное настроение своей спутницы, позволяя себе немного насладиться моментом, когда очередной убитый выстрелом из её арбалета гондиец сползает по стене и оставляет за собой кровавый след аккурат поперёк символа зубчатой шестерни с четырьмя спицами. Однако Тёмный Соблазн вдруг рычит, привлекая её внимание, и Горташ видит перед собой протянутый ей рукоятью вперёд кинжал. Держа другой рукой за волосы ещё живую, бьющуюся в конвульсиях страха у её ног жертву, драконорождённая требует «сделать это наконец вручную», иначе она не засчитает ей спор, и Горташ цокает языком и раздражённо закатывает глаза. Однако, убрав арбалет за спину, всё-таки берёт из её когтистой лапы кинжал, дразняще скользнув кончиками пальцев по мокрой от крови чешуе, чтоб не повадно было (повадно станет), и склоняется над невезучим гондийцем, проживающим свои последние секунды. Её, может, и не такая привычная к этому делу, как у Соблазн, но тем не менее всё равно достаточно набитая рука уверенно перерезает ему горло, и Горташ с как будто бы уставшим от провокаций драконорождённой выражением лица — чтобы скрыть, какое ей на самом деле это всё доставляет удовольствие, — и немым «удовлетворена?» в глазах снова поворачивается к ней. Та со смешком наблюдает за тем, как Горташ с видом наступившей в воду кошки отряхивается, вытирая с ладоней кровь, и кивает, расслабляя хватку своей когтистой пятерни в волосах новоиспечённого трупа. Последний служитель Зала Чудес падает замертво, Горташ помогает Соблазн забрать реликвии, и перед тем, как они расходятся, напоследок не удерживается от язвительного комментария насчёт её «инструмента для работы» — уж слишком кинжал дочери Лорда Убийств прост и примитивен для её статуса. Тёмный Соблазн на этот раз не ведётся, чем вызывает у Горташ смесь негодования и восхищения, лишь пожимая плечами со словами о том, что она так-то может убивать и голыми руками, но вдруг хитро скалится и перед тем, как исчезнуть под заклинанием невидимости, бросает прощальное «критикуешь — предлагай, раз такая умница», оставляя Горташ наедине с возмущением от такой наглости и риторическим вопросом о том, что эта ящерица-переросток о себе вообще возомнила.       Они окончательно закрепляют союз этой вылазкой, и Горташ продолжает наблюдать за тем, как Тёмный Соблазн убивает: в одиночку, вместе с ней, для неё — и видит во всём этом не маниакальное безумство убийцы, но холодный расчёт, точные удары, быструю реакцию. Горташ видит контроль. Драконорождённая не упивается расправой, истерически хохоча, как её безликая пустота-сестра, не позволяет ярости захлестнуть рассудок, как то было у Карлах, а лишь молча вытирает клинок о подол своей чародейской мантии, смотрит в мёртвые глаза жертвы и возносит молитву Отцу. Замирает, складывает руки в заученном жесте — безупречная, созданная по идеальным выкройкам, с конкретной целью, будто для того существовала математическая формула. Эффективный и совершенный механизм со встроенным двигателем в лице нечестивой крови, бегущей по жилам смертной плоти. Горташ терпеливо ждёт, но у неё волосы на затылке шевелятся от восторга, когда идея заползает ей в мозг и формируется в куколку-мысль, ожидая преображения.       Она делает чертёж. Получившееся похоже на аутоматона, того самого, гондийского, — Горташ смотрит долго и внимательно, подмечает: живой пилот отдельно на каждого невыгодно, затратно, влечёт риски. Нужна многоглавая структура, заданная таким образом, чтобы механизм не мог ослушаться команды, понимал гуманоидную речь на любом языке, но не понимал ценности взятки и не имел возможности стать падким на пафосные речи о великом заблуждении, об оголтелом эгоцентризме, прозванном «свободой». Чтобы удовлетворял тому, что от него требуется, но не был способен постичь эмоции. Чтобы был беспристрастным. Совершенным. Безупречным.       Она делает заметку: «искусственно созданное гиперсознание с единой моделью под дистанционным управлением» — и осознаёт схожесть с иллитидами и их старшими мозгами. Горташ почти физически ощущает давление Чёрной Руки на затылке, когда на неё приземляется видение, и куколка-мысль превращается в план.       Немного исследований, анализа, соединения причин и следствий из воспоминаний, и этот план находит своё воплощение всё в том же аду — Горташ едва на смех не пробивает от понимания, что теперь придётся спуститься туда по своей воле. Она зашифровывает для Соблазн письма, в деталях описывает свойства короны, подтверждает её догадку о том, почему третий не будет лишним, и зовёт в «Дьявольскую долю».       Всё остаётся под контролем ровно до того момента, как Тёмный Соблазн прерывает их с упрямой дворфихой попытки переторговать друг друга в оказании услуги открытия портала в Мефистар: недвусмысленно угрожает свернуть той её коротенькую шею, если она не уступит. Горташ не упускала из виду то, как у драконорождённой всё это время практически слюни текли от желания разделать тушку торговки на её же прилавке, и это предупреждение буквальное настолько, что даже у неё самой от полных голода глаз хищницы с едва заметными узкими полосками зрачков дрожь бежит по позвоночнику не то от восхищения, не то от страха, но правда в том, что от перестановки сила впечатления не изменится. Контроль над ситуацией выскальзывает из пальцев, но вместо раздражения ей вдруг как-то странно и непривычно легко, потому что угроза драконорождённой срабатывает.       Это чувство настигает её снова в аду, когда мурашки отвращения из-за серной вони внезапно отступают перед успокаивающим их ощущением от соприкосновения с чешуёй Соблазн: драконорождённая подхватывает её когтистой рукой под живот и не даёт попасть под очередную атаку преследующих их камбионов. Горташ позволяет ей перекинуть себя через плечо, ни словом не возразив; если уж начистоту, так отстреливаться из арбалета ей становится даже удобнее, и о том, насколько слепо она в этот момент положилась на отродье Лорда Убийств, Горташ подумает позже. Куда позже того, как они упадут из портала обратно на пол «Дьявольской доли» и она не сдержит желание обрушиться на Тёмный Соблазн с триумфальным поцелуем.       Это для закрепления союза, для ещё одного способа манипулировать их договорённостями и извлекать взаимовыгоду — пытается договориться она с собой, как делала это всегда прежде, но длинный синий язык отзывчиво толкается навстречу, целиком заполняет её рот, проникая в глотку и едва не перекрывая дыхание, и у неё кружится голова от взаимопонимания, разделения, единства мыслей — чувства непривычного настолько, что о контроле в нём ничего нет, как нет его и в крепко стиснувшем бедро сильном шипастом хвосте. В голове от этого раздаются если не вопли ужаса, то что-то схожее, пока они оголтело жмутся друг к другу, а корона Карсуса и нетерийские камни звонко бренчат в их сумке, словно какая-то кучка ювелирных украшений, купленных в ближайшей лавке на площади Верхнего города.       Их встречи становятся регулярнее, разговоры откровеннее, а вечера насыщеннее. Горташ постоянно охотится за ощущением, испытанным в аду, тычется носом в плоские пластины чешуи на груди Соблазн — драконорождённая совсем ничем не пахнет, за исключением постоянно преследующего её запаха крови, к которому Горташ очень быстро привыкает, и это так х о р о ш о, так успокаивает, что ей каждый раз мало. Их тела очень разные, совсем непохожие друг на друга, даже несмотря на то, что они обе женщины — Горташ с практически по-детски искренним любопытством вновь и вновь трогает каждую чешуйку и каждый гребень на прочной шкуре, и предоставляет ответный доступ к своему искалеченному телу со всеми его человеческими особенностями, из которых драконорождённой больше всего — как догадывается Горташ по тем местам на нём, где чаще всего оказываются её руки, — нравятся покрывающие его тут и там тёмные волосы. Тёмный Соблазн не задаёт лишних вопросов, самостоятельно исследует каждый шрам и ожог на податливой мягкой плоти, ещё до спуска в Мефистар удовлетворённая её кратким ответом на вопрос о том, откуда она столько знает про Аверно, и это подкупает настолько, что Горташ чувствует себя взаправду благодарной. Ей хочется это как-то выразить, эту благодарность, чтобы всё было по-честному, и, вспомнив, как Тёмный Соблазн тогда подловила её на язвительном комментарии о её кинжале, она решает изготовить для неё новый.       Когда та видит в своих руках зелёное волнистое лезвие и рукоять, украшенную символом её Отца, у неё едва глаза на лоб не лезут — Горташ давно заметила, что, несмотря на вроде как обычно не самую выразительную мимику драконорождённых, у Тёмный Соблазн на морде всегда отчётливо видно каждую эмоцию, и её губы сами собой от этого растягиваются в улыбке. Они сидят в траве на берегу Чионтара чуть вдали от города совершенно одни, поэтому Соблазн ничто не сдерживает от порыва накинуться на неё и придавить к земле всем своим стопятнадцатикиллограммовым весом. Это выбивает дух из Горташ, по лицу которой тут же широко проходится мокрый холодный язык: один, два, три раза, — увлажняя и путая вязкой драконьей слюной чёрные волосы на лбу, игнорируя все её выдавливаемые сквозь задушенное хихиканье «подожди, да подожди же ты, тебе сейчас так снова захочется меня убить на радостях».       Убийственные побуждения Соблазн постоянно дают о себе знать в моменты близости, и Горташ обнаруживает, что риск ей даже нравится, но она ещё во время первых попыток умертвить её во время секса дала понять, что не позволит ей этого, и драконорождённая каждый раз мирится с запретом, находя вместе с ней решение, как их купировать в случае чего, и её умение договариваться и сдерживать себя, когда нужно, не перестаёт Горташ удивлять. Она с готовностью поощряет Соблазн за это, ныряя между массивных чешуйчатых белых бёдер, отлизывает ей, пока язык не онемеет, с видом довольной налакавшейся молока кошки потом прижимаясь щекой к её ноге и разглядывая красивую, блестящую от её возбуждения, собственной слюны и отблеска лунного света на белых чешуйках нечеловеческую вульву, поглаживая её подушечками пальцев. Со временем она замечает, что тяга убивать будто бы начинает впадать в спячку, когда они вместе, и взгляд драконорождённой становится куда яснее, чем обычно, вызывая у Горташ что-то похожее на умиление. Она всегда немного теряется, сталкиваясь с настолько открытым проявлением чувств со стороны Тёмный Соблазн, неприрученным зверёнышем напрягаясь в объятиях сильных чешуйчатых рук под почти что ласковыми поцелуями — дикими на контрасте с её нечестивой кровожадной сутью, но Соблазн никогда не даёт ей времени адаптироваться, просто вынуждая принять всё как есть, и Горташ обнаруживает, что это… приятно.       Хаотичные облизывания её лица прекращаются, стоит Соблазн услышать предупреждение, и драконья морда вместо этого просто вплотную прижимается к её уху. Произнесённое в него низким шёпотом «спасибо» с последовавшим за ним громким мурлыканьем плавит сердце Горташ в раскалённый докрасна металл.       Она позволяет себе с Соблазн всё больше: оседлав её лицо, шутливо сравнивает это с тем, как гитьянки запрыгивают на своих красных драконов, добавляя, что ей наверняка позавидовал бы сам Балдуран. Увидев искажённую в искреннейшем недоумении морду Соблазн меж своих бёдер, она сама прыскает со смеху от степени примитивности и плоскости этой шутки, получая за неё вполне заслуженный лёгкий шлепок по ягодице. Смех Горташ вообще становится громче рядом с Соблазн, это странно для неё и немного напрягает, но драконорождённая игриво угрожает «откусить её умную голову», если она будет продолжать «слишком много думать», пока она её тут вообще-то пытается «заставить кончить и не отгрызть при этом ничего». Учитывая, что Горташ и без того как всегда «на месте ровно не сидится», приходится послушаться и раздвинуть ноги перед алчущей драконьей пастью шире — хотя не то чтобы Горташ против.       Их мёртвые боги указывают им, где найти третьего, и они вместе отправляются в Лунные Башни, прихватив с собой камни и корону. Избранным последнего оказывается остроухий старик, печально известный генерал, властвующий над поглощёнными проклятием землями, на службе у которого находится некромант-нежить, слепивший себя из частей чужих тел, одна из которых некогда принадлежала родственнику Соблазн по крови её Отца. Горташ с любопытством и лёгким беспокойством следит за её реакцией на это, держа в голове то, насколько непростые отношения у драконорождённой с её настоящей кровницей, которая постоянно мешается у них под ногами, но Тёмный Соблазн не подаёт никаких признаков потери контроля — куда важнее цель, ради которой они сюда прибыли, и Горташ с ней согласна. Они успешно надевают корону на старший мозг, распределяя между собой нетерийские камни, и создают армию культистов с иллитидскими личинками в головах. Видя, насколько эффективно паразит, не провоцирующий цереморфоз сразу, воздействует на носителя, превращая его в счастливого, послушного раба, готового следовать программе единства, Горташ решает забрать два экземпляра для себя с целью поэкспериментировать и найти им в дальнейшем удачное применение.        Старик, вопреки всему своему многолетнему военному опыту и профессионализму, оказывается сломленным из-за потери дочери отцом, благодарно и с самоотдачей молящимся своему мёртвому богу, когда они её воскрешают, будто и впрямь любит её — как очаровательно, как нелепо. Горташ терпит всё это лишь потому, что прекрасно понимает, какой воскрешённая дочурка прекрасный рычаг давления на него, если вдруг что-то пойдёт не так, и по очень плохо скрываемому раздражению на морде Соблазн она догадывается, что во мнении об этом они сходятся, и это радует. Горташ знает, как они выводят из себя Кетерика своими бесконечными лобызаниями по углам его крепости — не только потому что они совершенно не стесняются в своих проявлениях, но и потому что, как он сам же и рассказал, его уже упомянутая дочурка при жизни тоже якшалась с отпрыском божества — пленённой им после её смерти и теперь питающей его дряхлое бессмертие своими увядающими силами. И Горташ так нравится издеваться над его пропитанным родительской болью-любовью сердцем, лишний раз напоминать об этом каждым их с Соблазн откровенным поцелуем, мимолётной лаской на общих собраниях, любострастными переглядываниями во время обсуждения дальнейших планов, что хочется ещё, ещё и ещё. Старый заблудившийся на пути божественного почитания генерал постоянно еле сдерживается от того, чтобы влепить ей пощёчину за очередное едкое замечание насчёт вернувшейся к жизни, но не к нему, селунитки-дочери, ограничиваясь осуждением её «неприемлемых манер». Это и самой Горташ, время от времени непозволительно сильно расслабляющейся в присутствии Соблазн, напоминает о том, что драконорождённая, вообще-то, дитя бога, а значит и сама наполовину богиня, и осознание этого вместе с фактом того, что они делят друг с другом… почти всё, — каждый раз переполняет её сердце гордостью, томно разливающейся по всему телу безграничным вожделением, — другие просто тоже должны это знать, всем нужно дать это увидеть, чтобы они преклонились перед этим, и Горташ готова пойти ради этого на многое — если не на всё.       Когда они узнают от Кетерика, что в расположенной под Лунными Башнями иллитидской колонии оборудована лаборатория с огромной библиотекой плавающих в жиже мозгов, Горташ не упускает возможности удовлетворить своё исследовательское любопытство и с головой погружается в работу, потеснив некроманта. Тот этим явно недоволен, но против приказа старика возразить не смеет, да и очевидно заинтересован в её идее. Горташ также нагло отнимает у Соблазн одну из жертв, чтобы протестировать собранное устройство и настроить его, и та ворчит, но Горташ в качестве компенсации с недвусмысленным намёком предлагает ей поприсутствовать, и драконорождённая хоть и хлещет себя хвостом по бокам недовольно, но соглашается, опрокидывая ей на голову угрюмое «однажды ты нарвёшься и я разделаю на алтаре тебя». Горташ находит это очаровательным и благодарно целует её в кончик вытянутой морды.       Мальчишка лежит перед ней, прикованный к хирургическому столу, и в голос рыдает, зовёт «маму», которой Тёмный Соблазн до этого уже выпустила кишки, пока Горташ возится в его вскрытом черепе. Она воркует над ним, успокаивающе поглаживая по щеке в притворной ласке, пока второй рукой присоединяет к извилинам провода устройства. Увидев загоревшийся индикатор, Горташ торжествующе улыбается, уговаривает мальчишку потерпеть ещё чуть-чуть и наконец извлекает из его черепной коробки готовый мозг, не обратив внимания на немедленное наступление смерти. Она погружает его в спинномозговую жидкость и надёжно закрывает, чувствуя на своём затылке гипнотизирующий взгляд рептильих глаз. Как только она заканчивает, возле её уха раздаётся хриплое жадное до крови рычание, а на живот ложится большая когтистая рука и с нажимом скользит ниже, выпрашивая шальную улыбку, в которой мгновенно разъезжаются губы Горташ. Она знает, что Соблазн уже давно учуяла ежемесячно отмирающую кровь из её человеческого чрева, и это тоже своего рода компромисс, удивительная со стороны начавшей терять терпение дочери Лорда Убийств щедрость и выбор не в пользу смерти, и Горташ уважает это и с готовностью на него идёт. Она откладывает инструменты в сторону и разворачивается к драконорождённой лицом, позволяя опрокинуть себя на письменный стол.       Под бёдрами шуршат листы с заметками и опилки от детского черепа, когда она покорно откидывается на спину. Плотный змеевидный язык проходится между ее половых губ, и Горташ дрожит от чувства насыщения — своего или Соблазн, она не понимает, но это хорошо настолько, что восторгом сводит внутренности. Коготь чешуйчатого пальца кружит по ее разбухшему клитору, пока прохладный язык скользит внутрь и наружу, длинный, ловкий, ловчее любого гуманоидного, и Горташ расслабляется. Драконорождённой было бы достаточно сомкнуть челюсти один раз, чтобы с громким хрустом разломить бедренные кости, продырявить прошиваемую спазмами матку, пожрать бестолковый орган и оставить подыхать прямо здесь, глубоко под Лунными Башнями, наедине со старшим мозгом, но вместо этого она лишь благоговейно собирает её мёртвую кровь, и Горташ чувствует-чувствует-чувствует себя живой как никогда. Грех сжимает сердце, когда ей кажется, что переплетение их пальцев и следующее за этим столкновение линий жизни на ладонях в момент оргазменной судороги, на несколько секунд отбирающей у неё контроль над собственным телом, — это единственный настоящий, абсолютный Бог.       Соблазн кладёт после рогатую голову на её пульсирующий живот, защищая вместо того, чтобы разорвать. Её морда измазана менструальной кровью, и это смотрится почти естественно на бело-красной чешуе. Кровь в принципе на Соблазн смотрится естественно, Горташ уже привыкла, но то, что она видит перед собой сейчас, ощущается наглостью на грани надругательства, и у неё всё внутри трепещет от такого осквернения плоти Лорда Убийств. Тёмный Соблазн, однако, лишь зарывается носом в густые чёрные волосы на её лобке, сжимает в когтистой руке её мягкую человеческую грудь и задумчиво едва слышно говорит, какая она «живая». В её голосе звучат нотки обвинения, и Горташ приподнимается на ватных руках, игриво вопрошая, может ли она всё-таки немного потерпеть с её умерщвлением до момента, когда они подчинят себе весь Торил, но Соблазн смотрит сквозь неё, погружённая в какую-то одну ей ведомую мысль. Будто находясь где-то не здесь, она не отвечает, глядя в одну точку немигающим взглядом алых драконьих глаз, и Горташ, предполагая, что над ней вновь берёт верх воля её Отца, что сейчас нужно будет быстро оправиться от сладкой неги и помочь ей прийти в себя, замирает на столе, чтобы не спровоцировать хищницу лишним движением, попутно осторожно пытаясь нащупать в кармане расстегнутого плаща всегда готовое для таких случаев зелье сна. Однако вместо этого Соблазн, после недолгого молчания, лишь приправляет своё странное наблюдение не менее странным аргументом о том, что «такая живая», а она даже «не может взрастить с ней плод». Горташ удивлённо моргает от непонимания, так «изощрённо» шутит Тёмный Соблазн сейчас или говорит серьёзно, но немного расслабляется, осознавая, что это всё же не зов её нечестивой крови, и решает отшутиться сама, почесав жёсткие гребни чешуи у той на лбу: «что за мысли», спрашивает она, «дорогая моя, дитя бога плодородия ты или всё-таки убийства?». Это ведь большая ответственность, это нужно успевать давать подзатыльник, бить по губам, высекать до посинения, поджигать плоть и ломать веточку-кость, что никогда не срастётся нормально, и при всём этом стараться не убить, и в доказательство того, что ни одна из них с этим не справится, она указывает рукой на труп мальчишки рядом. Это словно выводит Тёмный Соблазн из транса, она наконец глядит прямо на неё, урчаще смеётся в ответ и рокочет, что Отцу всё равно, Отец просто любит детей, Отец хочет детей, детей и смертей, и чем больше, чаще, обильнее, тем лучше. На последних словах морда её приобретает задумчивое, как будто бы чем-то расстроенное выражение, и она крепче обнимает её покрытые старыми шрамами и ожогами бёдра, смотрит из-под полуопущенных век долго, пристально, глазами запуганного животного. Горташ бьёт по голове узнаванием, чувством жалости, давно позабытым. Порывает встать и уйти, скрыться от этой нелепой уязвимости, которая Соблазн совсем не идёт, но она обнаруживает, что вместо этого осторожно пропускает сквозь пальцы шипы на нижней челюсти драконорождённой и тянет её на себя с уточняющим «всё хорошо?». Драконьи зрачки жирнеют, и внезапное «я люблю тебя, Энвер» нежностью ломает Горташ рёбра.       Когда они вставляют мозг в интерфейс устройства, заранее подготовленная пустая отрубленная голова на другом его конце изрекает надрывное «мама!», и Горташ не сдерживает смеха, прижавшись к Соблазн плечом, слегка разжимает старый капкан лёгким поцелуем в чешуйчатую щёку. Всё идёт по плану, всё складывается хорошо и удачно, и Горташ вдруг думает о том, как много от Соблазн на самом деле хочет её Отец, и как мало она ему на самом деле должна, и ловит себя на странном ощущении… боли?       Боль заседает в ней, гнездится в груди, и, одолеваемая ею, Горташ в замешательстве смотрит на точёный драконий профиль своей возлюбленной, когда они стоят бок о бок на балконе крепости с видом на охваченный тёмный проклятием дол. Узнав её теперь уже с самых разных сторон, Горташ впервые задаётся конкретным вопросом о том, сколько личного желания Соблазн в цели исполнить волю Отца, хочет ли она всего этого вообще? Горташ и самой эти вопросы видятся очень инородными и как будто бы чужими, но полностью отогнать их у неё не получается и не получится уже никогда, потому что её собственный мозг заражается единственным настоящим врагом единства, проявляя симптом искреннего и крайне неправильного в сложившихся обстоятельствах желания разделить с Соблазн власть над этим миром на двоих и только на двоих. Вплоть до седин — и, может быть, даже немного дольше.       Тёмный Соблазн поворачивает к ней рогатую голову, всё-таки почуяв непривычное напряжение в повисшем между ними молчании. Горташ моргает несколько раз, сведя брови к переносице, но ничего не говорит, только отрицательно покачав головой из стороны в сторону в ответ на неозвученный вопрос и снова переведя взгляд на мрачный пейзаж впереди, и решает оставить столь непочтительную в отношении её преданности Отцу мысль при себе из уважения к ней. Потом — они, возможно, поговорят об этом потом, если когда Горташ осознает, что её собственные мысли по отношению к своему повелителю сейчас были не менее греховными.       Оттягивая этот момент, она продолжает забирать, хватать, насаждать свою власть ещё агрессивнее, чем до этого, руководит процессом порабощения гондийской литейной. Гномы скулят под её пятой, как щенки, умоляя не трогать их семьи, предлагая взамен себя в качестве бесплатной рабочей силы, такие милые, такие жалкие, так сладко впадающие в отчаяние, когда их дражайший Чудотворец не творит для них чуда, игнорируя все молитвы и зовы о помощи. Наслаждаясь господством и откровенно злорадствуя, Горташ велит жрецам затянуть ошейники потуже, а трупы несогласных подвесить за ноги другим в назидание, и в кратчайший срок первая фаза проекта стальной стражи оказывается завершена. Прежде чем выпускать конструкты на городские улицы и использовать в качестве ещё одного ресурса для закрепления своего влияния, она зовёт Тёмный Соблазн в заранее приобретённый ею грузовой склад, из подвала которого отправляет родственничков чудопочитателей в подводную тюрьму. Горташ обращается к ней с просьбой протестировать, и следующий час наблюдает за тем, как Убийца прыгает вокруг прототипа стража, словно играющаяся с клубком ниток кошка. Она записывает наблюдения о том, как можно будет усовершенствовать изобретение после помощи Соблазн в поиске слабых мест: силы оказываются примерно равны, когти чудища с мерзким скрежетом проходятся по механическим конечностям конструкта, челюсти пытаются сомкнуться на узорчатом шлеме и прокусить неподдающийся адский металл, и Горташ это заводит до подкашивающихся колен. Когда страж наконец оказывается повержен и выведен из строя, не успев взорваться до того, как смертоносные когти уничтожают присоединённый внутри к заражённому паразитом мозгу механизм, Убийца спрыгивает с груды металла с низким рыком, и Горташ видит, что у неё распорот бок, и в пелене растущего желания думает вот о чём — умудрялся ли хоть кто-нибудь когда-либо так сильно ранить её в этой форме?       Распираемая жаждой и довольством, отложив записи, она подходит ближе, достаёт флакон с целебным зельем и щедро выливает на рану. Та незамедлительно затягивается, но Соблазн, видимо, не оценив этого жеста, яростно метёт пол хвостом Убийцы и шипит на неё, широко раскрывая все свои чудовищные челюсти. Горташ в ответ лишь с игривой ухмылкой берёт зверя за бивни и мягко тянет огромную голову ещё ближе на себя. Её обдаёт пропитанным смертью дыханием, сопровождаемым утробным рычанием, и она привстаёт на мыски, чтобы поцеловать то место, которое можно было бы назвать лбом. Горташ кусает свою пухлую нижнюю губу, вкрадчиво заглядывает в чёрные полные первозданного голода глаза, гладит мощные челюсти, чешет массивную шею и прижимается ближе, показывая, что возбуждена. Рык Убийцы переходит в низкое кроткое мурлыканье, и все четыре огромные руки хватают её тело, раскладывая прямо на полу грузового склада. Горташ вбирает в себя силу, а сила берёт её, но от перестановки…       Тёмный Соблазн пропадает.       Исчезает из Лунных Башен, исчезает из Врат Балдура, исчезает из жизни Горташ.       Письма остаются неотвеченными, приглашения проигнорированными. Горташ нанимает людей, отправляет на поиски храма Баала, на поиски хоть чего-нибудь, но всё бестолку. Один за другим они мрут как мухи и пропадают без вести в глубинах канализации, и всё складывается таким образом, таким вот образом, что Соблазн больше нет, будто и не существовало вовсе, и это глупо и нелогично, что вот она, избранная Владыки Тирании, вскрывает ещё одну бутылку ядрёного пойла из Чульта и отпивает из горла, поставив её после на отчёты и чертежи. Алкоголь оседает гнилостной сладостью в голодном желудке, не давая чувства насыщения, не давая вообще никакого чувства. Горташ вся полая внутри, из неё даже перестала литься кровь, от возраста или ещё от чего, она не знает — Соблазн могла бы сказать, Соблазн разбиралась в этом так же хорошо, как в убийствах, Соблазн была единственной, кто… Соблазн больше нет, Соблазн позволила себе слабость и пошла у неё на поводу, перестав быть ценной союзницей, поэтому Горташ должна сказать, что одной грядущей проблемой меньше, но у неё нет этого так же, как нет у неё Соблазн. Есть только горечь на языке, опухшее лицо, великий план и безликая пустота.       Безликая пустота постоянно появляется из ниоткуда, маячит перед глазами, пытаясь напугать, кладёт руку на плечо, массирует, забирается пальцами под ворот, пародирует её прикосновения, дразнит, глумится, смакует вслух желание освежевать и осквернить труп, зеркалит мысли самой Горташ. Потому что Горташ понимает, догадывается, что случилось, догадывается, как, и безликая пустота это тоже понимает, о, как хорошо она это понимает. Это Горташ жаждет освежевать, вырвать пустые белые глаза, изуродовать способное перевоплощаться тело бешеной собаки, отнявшей у неё Соблазн. Но нужно помнить о контроле, нужно довести до конца их план, её план, даже если он ощутимо трещит по швам: мысль об этом холодит мозг, и Горташ с ядовитой улыбкой накидывает на собачью шею поводок, затягивая его обращением к ней как к Избранной Баала — новой и навсегда не той.       Наводя порядок, Горташ спускается в Нижний город, заходит домой в лавку Флиммов, как ни в чём не бывало, и мама мать оборачивается — изрядно постаревшая, с полностью выцветшими в седину волосами и исполосованным морщинами лицом. Она уже готова поприветствовать покупателя формулировкой, которая за тридцать лет так и не сменилась — за тридцать лет вообще ничего здесь так и не сменилось, замечает Горташ, и это отзывается тихой злобой, погребённым комком обиды, от несоответствия, от напрасности десяти проведённых в аду лет, — но ожидаемо замирает на месте с неподдельным ужасом во взгляде. Отец копирует её поведение, как делал это всегда, и это даже как-то наизнанку уютно, как-то по-домашнему, и Горташ накладывает на обоих паралич. Она вытаскивает банку с модифицированными личинками и подходит к застывшей матери, смотрит в глаза, нечитаемые, прогнившие чёрной злостью и зелёной тоской — такие же, как у неё самой. От этой мысли хочется приложиться лицом об стол — тот самый, на котором они со старым ублюдком так и не смогли сделать ни одной пары достойной обуви, — но Горташ сдерживается снова, хватается за остатки контроля, чтобы растянуть удовольствие. Она цепляет кончиками золотых колец-когтей червивый хвостик, подносит к материнскому лицу, всаживает в глаз под её в отчаянии выдавленное «надо было покончить с тобой ещё в утробе» и ждёт. Ждёт, упиваясь страхом, упиваясь беспомощностью, после чего велит говорить. От лживого, искусственно воссозданного, ни капли не похожего «я люблю тебя, Энвер» сердце заходится злой дрожью. Велит повторить снова, и второй раз оно звучит ещё хуже.       Она проделывает то же самое с отцом, стирая его сознание подчистую за ненадобностью, после чего поднимается на второй этаж и заходит в когда-то-свою комнату. Горташ не спеша ложится на кровать, вытянув ноги, кладёт голову на подушку, ту самую, которая однажды перекрывала ей воздух — и перекрыла бы, если бы мать не дала слабину в последний момент, но вот она здесь, снова здесь, и здесь до сих пор из окна доносится смрад доков Серой бухты, перемешавшийся теперь с запахом топлива её же собственной подводной лодки. Горташ морщится, достаёт из сумки пачку зашифрованной переписки с Соблазн, трогает её почерк подушечками обёрнутых в витое золото пальцев и прикрывает глаза. Она молится своему мёртвому богу: просит о хладнокровии, совершенности, безупречности, как то было у неё. Он ей не отвечает, но Горташ в ответе и не нуждается, молитва вообще ощущается отвратительно неискренней. Горташ хочется уподобить свою душу иллитидской — пустой, мёртвой, глухой к любому божеству, кроме ядра своей вычислительной системы, и при мысли об этом она кривит губы в усмешке, распахнув глаза, и отчего-то крепче прижимает к груди пачку писем, которые перед уходом решает оставить здесь, запирая в старом сундуке вместе с надеждой на то, что Соблазн жива.       По возвращении она подходит к одному из стальных стражей, приказывает ему поменять свой статус на неактивный. Интерпретатор обрабатывает её команду, механический голос равнодушно сообщает о её выполнении, и рука с длинным мечом покорно опускается к полу. Горташ опирается о неё металлическим носком сапога, подтягивается и садится конструкту на сгиб локтя. Прильнув к тому, что предполагается головой, она обвивает руками позолоченный шлем и прижимается щекой к холоду стали. Сквозь её ровное дыхание слышен лишь гул механизмов внутри него.       Она вновь остаётся одна.