Извинения приняты?
17 сентября 2025 г., 04:03
«Чонгук-щи, можно фото?»
Сколько раз за сегодняшний вечер он слышал эту фразу? Сорок? Шестьдесят? Наверное, ближе к семидесяти. Фразы, выкрики, просьбы — все сплетались в гул, который он уже давно не слышал так близко. Привычная, хотя и давно забытая рутина, когда каждый шаг сопровождался чьим-то восторгом и вспышкой телефона. После армии он до сих пор учился заново дышать этим шумом, привыкать к плотным толпам фанатов, настороженным взглядам коллег, суете организаторов, рядам фотографов, которые щёлкали камерами без паузы, и к вопросам, сыпавшимся на него, словно из рога изобилия. Сегодняшнее мероприятие бренда Calvin Klein стало для него чем-то вроде возвращения — осторожного, пробного шага. Уже у самого выхода из массивной чёрной машины он ощутил, как её стены дрогнули от криков фанатов: кто-то выкрикивал его имя, кто-то протягивал руки, кто-то просто плакал от счастья. Лица, полные восторга и облегчения, встречали его так, будто видели впервые. В груди что-то ёкнуло — сердце трепетало от силы этой любви, как будто её накопили специально, чтобы вылить на него в один вечер. Он появился в зале так, словно это был не показ, а сцена, созданная только для него. Сдержанный бежево-серый костюм сидел идеально: каждая складка, каждый изгиб ткани подчеркивали не просто вкус, а уверенность мужчины, знающего цену себе. Пиджак свободного, слегка oversize-кроя, на его широких плечах выглядел так естественно. Широкие брюки с завышенной талией вытягивали его фигуру, превращая каждый шаг в плавное, уверенное движение. Под пиджаком угадывался тонкий жилет того же оттенка, едва заметный слой, придающий образу глубину и завершённость. Но именно детали делали его до неприличия привлекательным. Серебристая цепочка с минималистичным кулоном поблёскивала на груди, притягивая взгляд туда, где тонкая ткань чуть расходилась, открывая фрагмент татуировки. Чёрные линии, выглядывающие из-под ткани, как обещание чего-то сокровенного и запретного. Прическа — лёгкая небрежность, будто ветер только что прошёл сквозь его волосы. Несколько прядей спадали на лоб, и от этого в нём было меньше холодного айдола и больше настоящего мужчины. И ещё — пирсинг. О да. Металлический блеск в ухе и на губе ломал аккуратную сдержанность костюма, добавляя в его образ остроту и опасность. В нём одновременно сочетались чистота линий модного показа и дерзкая сексуальность, которую невозможно было скрыть никакими слоями ткани. Он был воплощением контраста — элегантный и в то же время обжигающе живой. Сам показ прошёл стремительно, почти вихрем. В зале, подсвеченном холодными прожекторами, модели выходили одна за другой, словно живые силуэты в чётких линиях минималистичных нарядов, в каждой детали угадывался фирменный почерк бренда: лаконичность, сексуальность, строгая простота, обманчиво лёгкая, но продуманная до миллиметра. Чонгук сидел в ряду рядом с редакторами и дизайнерами, ощущая на себе взгляды — любопытные, оценивающие, но и приветливые. Иногда кто-то из соседей кивал ему с улыбкой, словно проверяя: да, он действительно здесь, среди них. Показ завершился аплодисментами, и тут же последовал привычный марафон из интервью и фото-зон. На него не давили, но всё вокруг двигалось так стремительно, что он просто позволял потоку нести себя вперёд: вспышки, камеры, визажисты, помощники, короткие вопросы и такие же короткие ответы. Когда его провели в отдельную комнату для интервью, атмосфера резко сменилась. Небольшое, но элегантно оформленное пространство — мягкие кресла, приглушённый свет, на столике аккуратно расставлены бутылки с водой, стопка блокнотов, рядом лежал микрофон. Логотип City News на баннере не внушал доверия. Ассистенты суетились с техникой, проверяли звук, осветители настраивали лампы так, чтобы его лицо оставалось чётким, но не резким, а визажист тихо поправил ему волосы и едва заметно провёл кистью у скулы. Чонгук сел в кресло, глубоко вдохнул. Его глаза блеснули на секунду, отражая свет лампы. Снаружи всё ещё доносился гул толпы, но здесь, в полумраке и тишине, казалось, что шум остался в другой реальности. Дверь щёлкнула, и в комнату вошёл журналист. Женщина средних лет с прямыми светлыми волосами и папкой в руках, одетая просто, но с изяществом — она поздоровалась коротким кивком, и, едва заняв место напротив, раскрыла папку. Интервью начиналось. Комната окончательно погрузилась в тихую сосредоточенность: мягкий свет от ламп создавал полутень, в которой его лицо выглядело особенно чётко очерченным, и каждый жест, каждое движение казались подчеркнутыми. Журналистка удобно устроилась напротив, блокнот открыт, ручка готова фиксировать каждое слово, но её взгляд говорил больше, чем приготовленные листы. — Спасибо, что нашли время после столь насыщенного мероприятия, — начала она, голос звучал мягко, так, будто они беседовали не для тысяч читателей, а только друг с другом. Чонгук слегка улыбнулся и кивнул. Он всегда знал, как держаться в подобных ситуациях: спокойная вежливость, сдержанность, но при этом доступность — именно то, чего от него ожидали. Сначала вопросы звучали привычно. О том, каково это — вернуться к публичной жизни после долгого перерыва, что вдохновляет его в новом этапе, как он чувствует себя в одежде Calvin Klein и что для него значит это сотрудничество. Он отвечал честно, но осторожно, удерживая тон на грани официального и личного, позволяя лишь изредка проскальзывать нотам смеха или задумчивости. Журналистка ловила каждую деталь: как он чуть склоняет голову, как его пальцы медленно сжимают бутылку с водой, как на миг задерживается взгляд на её блокноте. Постепенно её вопросы становились всё менее формальными. — Думаю, многие ваши фанаты хотели бы услышать… что для вас значит привлекательность? — спросила она, скользнув взглядом в сторону, показалось, что вопрос звучит не из списка, а прямо отсюда и сейчас. Чонгук тихо выдохнул и приподнял уголок губ, словно не до конца решив — улыбнуться или остаться серьёзным. Снаружи он выглядел расслабленно, но внутри вопрос задел сильнее, чем должен был. — Это ведь может быть что угодно, — ответил он ровно. — Улыбка, интонация, даже взгляд. Иногда это не совпадает с тем, что ты сам себе представлял как «идеал». Память тут же подбросила ему не улыбку и не взгляд, а что-то куда более острое: тёмная комната, чужое дыхание у губ, гладкая линия шеи, влажная от пота кожа. Он успел моргнуть и отогнать образ, прежде чем глаза выдали то, что крутилось внутри. — А всё-таки, — продолжила журналистка чуть ниже, почти шёпотом, — если говорить прямо, у вас есть определённый типаж девушек? Тишина между ними на миг загустела. Камера щёлкнула, и звук показался ему слишком громким. Чонгук привычно откинулся в кресле, плечи чуть напряглись. Вопрос журналистки всё ещё звучал в ушах: типаж девушек. Простой, лёгкий вопрос — такие он слышал десятки раз, но именно сейчас, в этой обстановке, с её приглушённым голосом и внимательным взглядом, он зазвучал иначе. — Не уверен, что могу назвать какой-то один, — наконец произнёс он. Голос — спокойный, уверенный. — Люди ведь не складываются в категории… иногда всё решает ощущение рядом с человеком. Внутри же его настигла другая мысль: это ощущение он помнил слишком ярко, слишком телесно. Спутанные простыни, тихие стоны в темноте, вкус чужой кожи. Воспоминания накатывали короткими ударами, и он знал — они возвращаются только потому, что слишком давно ничего подобного в его жизни не происходило. Журналистка улыбнулась, медленно перелистнула страницу блокнота и задала новый вопрос — голосом, где уже не чувствовалось отстранённости, только интерес: — То есть важнее… химия? Слово прозвучало так близко, что он на секунду потерял дыхание. Ладонь сжалась на бутылке, взгляд предательски скользнул по помещению и тут же вернулся обратно. «Чёрт. Сосредоточься.» Он сделал короткий глоток воды, скрывая задержку. Но мысль уже застряла: да, всё решает химия. И как раз её-то в его жизни не хватало слишком давно. Армия, расписание, возвращение на сцену — всё это вытравило интимность из его дней. Сейчас, в маленькой комнате, он слишком остро чувствовал, как тело само требует воспоминаний: прикосновения, запаха, тепла. Журналистка будто чувствовала это и, не сбавляя темпа, скользнула дальше: — Простите, если это прозвучит слишком лично, — она наклонилась вперёд, локоть на колене, блокнот соскользнул чуть в сторону, — но ваши фанаты точно захотели бы узнать… что вас в женщине заводит сильнее всего? Слово «заводит» резануло слух. Чонгук напряг челюсть, отвёл взгляд в сторону. Снаружи он выглядел сосредоточенным и серьёзным, но внутри всё сжалось, будто кто-то резко распахнул дверь, за которой он держал свои желания взаперти. Давно. Слишком давно. Он усмехнулся коротко, с оттенком смущения, но голос его чуть охрип: — Думаю, это всё же… личное. Тишина повисла. Даже менеджер, стоящий в углу напрягся. Чонгук глубже вдавился в спинку кресла, глаза на секунду стали отстранёнными. Он слишком хорошо осознавал: реагирует остро, почти болезненно. Но спрятать это всё равно удавалось — по крайней мере, внешне. Журналистка же продолжала, словно играя на грани: — У многих кумиров есть любимый жест внимания от поклонниц. Цветы, письма… а вы? Может быть, вас трогает что-то более… интимное? Она сделала едва заметную паузу, позволив слову «интимное» повиснуть дольше. Чонгук закрыл глаза на секунду, чтобы скрыть раздражение. Пальцы его отбивали нервный ритм по подлокотнику. — Думаю, я сказал бы… уважение, — ответил он. — Это то, что действительно важно. Она записала, будто ничего не заметила. Но глаза её блестели. — Уважение — слишком общее, — сказала она. — Мне кажется, вы всё же не ответили до конца. Чонгук приподнял бровь, улыбнулся легко, почти непринуждённо, но в его голосе прозвенел металл: — Вы, кажется, слишком любите копаться там, где не стоит. Она замерла, но быстро вернула маску профессионала. — Простите. Я просто хотела дать читателям больше, чем стандартное интервью. Он бросил быстрый взгляд — тяжёлый, резкий, и усмехнулся сухо: — Иногда «больше» — это слишком. Чонгук поднялся, плавно, без резкости, будто предыдущих полчаса были для него лишь очередным рабочим эпизодом, а не допросом о его сексуальной жизни и предпочтениях. Он поклонился журналистке, съёмочной группе, вежливо улыбнулся, и только чуть дрогнувшие пальцы, поправившие цепочку на шее, выдавали то, что внутри он чувствовал иначе. Дверь закрылась, и почти сразу в коридоре его перехватили организаторы — двое мужчин в строгих костюмах, улыбка на лицах отточенная, как у людей, привыкших постоянно благодарить и просить одновременно. Рядом шагала переводчица, готовая сгладить каждое слово. — Господин Чонгук, как вам показ? — начал один из них с чуть чрезмерным энтузиазмом. Он коротко улыбнулся, не показывая усталости. — Атмосфера была потрясающей. Всё выглядело очень стильно. Переводчица быстро передала слова, и организаторы радостно закивали, словно именно этого ответа и ждали. — Мы очень рады слышать это, — продолжил второй. — Для бренда большая честь видеть вас на подиуме однажды. — Сотрудничество с Calvin Klein всегда особенное для меня, — ответил Чонгук, сохраняя безупречный тон. — Спасибо за приглашение. Снова перевод, снова довольные улыбки. — Мы будем рады, если вы присоединитесь к нам на after party. Будет более свободная обстановка, отличная музыка, коллеги, друзья… Фразу перевели. Чонгук кивнул — ровно, вежливо, так, как ожидали. — Да, конечно. Я загляну обязательно. Организаторы поблагодарили ещё раз, обменялись рукопожатиями, и только когда он остался на секунду в одиночестве, позволил себе глубокий вдох. Тело отзывалось не на свет прожекторов и не на смех организаторов, а на совсем другое — липкое, не дающее покоя. В запасе оставалось ещё несколько часов на сон, которые он с удовольствием на него и потратил. В номере стояла тишина, нарушаемая только мягким шумом кондиционера. Чонгук едва успел коснуться подушки, как сон накрыл его мгновенно. Перемена часовых поясов становилась привычной частью его жизни, но тело всё ещё сопротивлялось — то проваливалось в забытие, то вскакивало от любого шороха. Разбудил его голос менеджера, доносившийся будто сквозь воду. Несколько секунд он лежал, не понимая, где находится, и лишь потом рывком поднялся, чувствуя лёгкое головокружение от сна, в котором не было сновидений. Душ встретил его прохладой — струи стекали по коже, возвращая ясность, смывая остатки усталости и липкой мысли о прошедшем интервью. Зеркало, затянутое паром, не отражало его лица, и от этого появилось ощущение, будто он ненадолго исчез, растворился в чужом городе, в чужом отеле, в чужом времени. Стилисты появились почти сразу. Их шаги по ковру были быстрыми, движения — уверенными, слаженными, словно весь процесс заранее отрепетирован десятки раз. Чонгук отдался им полностью, молча позволяя превращать себя в ту самую картинку, которую должны увидеть фотографы. Один поправлял волосы, придавая им ту самую «естественную небрежность», которая на деле рождалась из лака, мусса и точных касаний пальцев. Другой подбирал аксессуары, перебирал кольца, цепочки, выбирая то, что подчеркнёт образ. Он был одет в тотальный чёрный look — чёрная рубашка, заасстёгнутая так, что прикрывала грудь. Поверх рубашки — длинный чёрный тренч, лёгкая ткань струилась за спиной, когда он шёл. Образ был минималистичен, но от этого только более выразителен: контраст между чёрным и блеском металла в губах, между строгостью костюма и открытыми участками кожи, между усталостью тела и напряжённой готовностью к празднику. Он выглядел как тот, кто сделал шаг через яркий показ и теперь готов раствориться в ночи, в людях, в звуках, но при этом остаться собой — красивым, сильным, чуть загадочным. Официальная часть мероприятия осталась позади. Фотографы постепенно теряли интерес, гости растворялись в музыке и спиртном, а Чонгук, позволив себе наконец сбросить маску идеального айдола, медленно, почти лениво, отпил из бокала виски. Жидкость жгла язык, обжигала горло, оставляя тёплый след, словно обещая короткую передышку от всего, что давило изнутри. Вокруг, как и всегда, — множество женщин. Красивых, ухоженных, слишком ярких, будто каждая из них пришла именно ради него. Они ловили его взгляд, прятали полуулыбки, закусывали губы, наклонялись ближе, чем позволяла вежливость. Всё это он видел сотни раз — одинаковые жесты, одинаковые намёки, одинаковые последствия, если поддаться. Одно желание, одни и те же игры. Он знал цену такой ночи и знал, сколько слухов и проблем придёт уйди он с кем-то из них. Алкоголь приятно туманил голову, но не мог заглушить голод, который разгорался где-то глубже. Пустота, выжженная долгим воздержанием, на этот раз отзывалась слишком ярко: тяжестью внизу живота, напряжением в бёдрах, теснотой в брюках. Он машинально поправил плащ, скрывая то, что происходило под тканью, и усмехнулся про себя — спасибо, хотя бы эта деталь образа сегодня оказалась полезной. Время текло неуловимо: от разговора к разговору, от рукопожатия к бокалу, от смеха к тяжёлому гулу в висках. Лица моделей и дизайнеров сливались в одну картину, слова теряли чёткость, язык пересох, и каждый новый глоток не утолял жажду, а только обжигал сильнее. Голова кружилась, но не так, чтобы потерять контроль — скорее, так, что мир вокруг казался чуть мягче, расплывчатее, будто акварельный. Он кивнул — всего лишь короткое движение подбородком, и охрана вместе с менеджерами тут же поняли сигнал: пора. Машина ждала у входа, тёмный силуэт в свете фар, и Чонгук, сохраняя прямую осанку, поклонился на прощание, бросил дежурные фразы и сел внутрь. Салон встретил его прохладой и тишиной. Воздух пах дорогой кожей, впитавшей в себя силуэты сотен таких же вечеров, и сладкой ноткой, похожей на жвачку балгам — лёгкий, почти детский контраст к горечи алкоголя. — Я могу закурить? — спросил он негромко, глядя в окно, где огни города плавно тянулись цепочками. — Да, конечно, — отозвался водитель, приоткрыв стекло. Чонгук достал пачку из внутреннего кармана плаща, вынул сигарету зубами, щёлкнул зажигалкой. Оранжевое пламя на секунду осветило его лицо, подчеркнув усталость в глазах, и сразу погасло. Голова прояснилась на миг, и усталость, перемешанная с хмельной теплотой, дала ощущение странного спокойствия. «Сейчас высплюсь, потом домой», — мелькнуло в сознании. Пальцы сжали сигарету крепче, он чуть прищурился, наблюдая за красным огоньком на её кончике. «Хёнам… что ли написать?» Мысль писать кому-то отпала так же внезапно, как и появилась, стоило только ему выйти из машины. Отпустив охрану лёгким кивком, он поднялся в отель, шаги глухо отзывались в коридоре, а в кармане брюк нащупывался холодный, гладкий пластик магнитного ключа. Улыбка, почему-то не сходившая с лица, держалась ещё несколько секунд, но мгновенно растворилась, как только дверь номера поддалась без всякого ключа. В голове пронеслась мысль: не закрыл? или кто-то из менеджеров возвращался и забыл? Вместо паники — раздражение. Номер встретил его тишиной и темнотой. Он сбросил обувь у порога, привычным движением, не включая свет, прошёл внутрь. Плащ соскользнул с плеч на кресло, рубашка отправилась следом, и только когда лунный свет из широких окон прорезал темноту и лёг на его тело, высветив каждую линию мышц, каждое ребро татуировки, он остановился. Шум. Тихий, равномерный. Вода. Он резко поднял голову. Душ. Не может быть. В его, мать его, номере. Сердце вздрогнуло, отразилось болью в груди. Сценарии мелькали один за другим: фанатка? Какая-то сасэнка, пробравшаяся в номер? Вызвать полицию сразу или поднять менеджера? — Блядь… — выдохнул он почти беззвучно, рука машинально сжалась в кулак. Шаги его были осторожными, как у хищника. Ковролин глушил звук шагов, он шёл, затаив дыхание, пока не добрался до ванной. Дверь открылась легко, без единого скрипа. Его встретил приглушённый свет, играющий на холодных тёмных плитках. Большая душевая кабинка, стекло почти прозрачное, лишь слегка замутнённое паром. А за ним — силуэт девушки. Тёмные волосы, чуть выше лопаток, прилипшие к коже. Пена от шампуня стекала вниз, скользя по изгибу спины и задерживаясь на округлости бёдер. Она наклонила голову, напевая что-то под нос, и тонкие руки мягко массировали корни волос, втирая шампунь. Чонгук замер. Сел на деревянную корзину для белья, не в силах отвести взгляд. Пирсинг во рту чуть задел язык, когда он машинально облизал губу. Жаль, что матовое стекло размывало детали, не позволяя увидеть её полностью. Но и этого было достаточно. Слишком достаточно. Рука его, будто жившая отдельной, потаённой жизнью, сама потянулась вниз, нащупала сквозь тонкую ткань брюк уже затвердевший, непокорный бугорок, и он, сжав его всей ладонью, томно выдохнул, ощущая, как волна густого, тягучего желания затмевает последние проблески рассудка. Сошёл ли он с ума, поддавшись этому первобытному инстинкту и подглядывая за незнакомкой в собственном душе? — Возможно, да, но разве она не сошла с ума точно так же, дерзко залезая в чужой номер? Определённо сошла, и эта мысль, порочная и оправдывающая, придавала его действиям оттенок справедливости. Ремень уже был расстёгнут с одним щелчком, молния — опущена и вот уже тёмные брюки вместе с боксёрами, подпоясанные надписью Calvin Klein, сползли с бёдер на пол, образуя у его ног кучку ткани. Первое, робкое касание к своей обнажённой, горячей плоти окатило всё тело стремительным жаром, заставив глухо застонать где-то в глубине горла, пальцы скользнули по напряжённому стволу, собирая с тёмно-багровой головки прозрачные, липкие капли смазки, чтобы смазать себя, наладить ритм — сначала медленный, томный, почти ленивый, а затем всё более уверенный и требовательный. Картина перед ним открывалась невероятная, и, устроившись поудобнее на неуклюжей деревянной корзине, он чувствовал себя зрителем на самом откровенном сеансе, на пошлом, сладком, невероятно красивом кино, где он был и режиссёром, и главным действующим лицом. Ладонь сжимала член крепче, двигаясь вверх-вниз по влажной коже, большой палец кружил вокруг чувствительной головки, предвкушение сжимало низ живота тугим, горячим узлом — и всё это под аккомпанемент плещущейся воды и её беззаботного, негромкого напева. Заметив, как девушка, наконец разобравшись с мытьём волос, берётся за мочалку, он отпустил себя окончательно, позволив инстинктам взять верх. Медленно, почти грациозно поднявшись, он сбросил с ног последние оковы одежды и быстрыми, бесшумными шагами преодолел расстояние до кабинки. Дверца отъехала беззвучно, он сделал шаг вперёд — и тёплые струи воды тут же окатили его с головы до ног, а девушка, не успевшая издать ни звука, уже была прижата грудью к холодному, мокрому кафелю. Её первый, сорвавшийся с губ крик испуга был мгновенно остановлен его твёрдой ладонью, наглухо закрывшей ей рот. — Тихо, тихо, — прошептал он хрипло, вжимая её хрупкое тело в стену, и её кожа, нежная и скользкая от геля, приятно отдалась в его руках, а его горячий, пульсирующий член вплотную упёрся в упругую плоть её задницы. — Можешь сдаться сама, красиво, или я звоню в отдел полиции прямо сейчас. Страх, острый и леденящий, окутал девушку с ног до головы, слова будто забылись, вылетели из памяти, дрожь, мелкая и неконтролируемая, прошла по всему телу, заставляя сердце колотиться с бешеной скоростью, а в голове крутились одни лишь самые плохие, самые ужасные сценарии. — К-кто вы? — выдавила она, но развернуться он ей не позволил, лишь сильнее прижал. — А то ты не знаешь? — его дыхание было горячим у неё в ухе. — И как же ты залезла в мой душ, позволь узнать? — Что?! Вы что, ненормальный?! Вы маньяк?! — она чувствовала кожей каждого сантиметра своей спины: мужчина стоит позади неё, абсолютно голый, и упирается в неё своим возбуждением. Паника охватила её. Чонгук тихо усмехнулся, и звук этот был пугающе спокоен. — Маньяк? Не строй из себя невинность. Я таких, как ты, знаешь, сколько видел? Сдам тебя сразу, и не посмотрю, что у тебя такая охуенная задница. Как залезла, я спрашиваю? — Псих! Отпусти меня! — она попыталась вырваться, беспомощно брыкаясь. — Это мой номер! Как ты сюда залез?! Чонгук на минуту ослабил хватку, её слова словно дошли до него сквозь туман желания. Её номер? Его взгляд метнулся по сторонам, скользнул по полке — и он замер: миллиард розовых, сиреневых, фиолетовых баночек с шампунями, гелями и кремами. С другой стороны висели милые, пушистые полотенца с вышитыми сердцами, а под ногами лежал резиновый розовый коврик, который в его душевой был строго чёрным. Твою мать, блять… Он что, припёрся в чужой номер? Хватку он ослабил сразу же, почти отпрянув, и прекрасная незнакомка, вырвавшись, повернулась к нему лицом. Оба застыли, словно вкопанные, под струями воды. Перед ней стоял то ли ангел, то ли дьявол — безумно сексуальный, взмокший от воды, с татуировками, покрывающими всю руку и переходящими на шею, с крепким, налитым торсом, перечерченным прожилками мышц, и с бездонными, тёмными глазами, в которых читался и шок, и нескрываемый голод… Это же Чон Чонгук. Её глаза стали огромными, она узнала, и он мгновенно понял это. — Ты… — Ага, Чонгук, — он скользнул взглядом по её обнажённой груди, нагло, не скрывая интереса, а она инстинктивно попыталась прикрыться рукой, хотя уже было бесполезно. — Прости, конфетка. Я, похоже, перепутал номер. Оба стояли в оглушительной тишине, нарушаемой лишь шумом воды, не зная, что делать дальше, повисшие в неловкости, замешательстве и напряжении, которое витало в воздухе гуще пара. Девушка краснела до самых мочек ушей, её взгляд, избегая его глаз, опустился вниз — и она увидела то, что, возможно, лучше бы не видела, потому что новая волна, на сей раз не страха, а острого, постыдного возбуждения, накатила на неё, когда она разглядела, как идеальные линии его пресса плавно переходили в пах, как мощно и уверенно стояло то, что всего минуту назад пугало её своей грубой силой. А в голове всё ещё не укладывалось, что звезда мирового масштаба стоит перед ней абсолютно голый в её душевой. — Ты, кажется, засмотрелась, — его голос прозвучал тихо, но уверенно, выводя её из ступора. — Я… я… — она не могла подобрать слов и даже не заметила, как машинально опустила руки, обнажив грудь. — И я, кажется, тоже. Его рука, большая и тёплая, потянулась к её животу, ладонь легла на влажную кожу, поглаживая плоский, нежный животик почти с благоговением, а затем скользнула вверх, осторожно, будто проверяя дозволенность прикосновения, ища хоть малейший знак протеста. А она стояла, заворожённо следя за движением его руки по своему телу, всё ещё приходя в себя, парализованная невероятностью происходящего. — Я должен извиниться за своё вторжение, — он коснулся груди, и его пальцы, шершавые и такие нежные, обвели округлость, скользнули к напряжённому, розовому соску, и он, кажется, забыл, что хотел сказать, потому что так давно не трогал подобную красоту. — И за то, что напугал тебя. Он подхватил обе груди, заполнив ими свои ладони, пальцы нашли упругие соски и начали сжимать их, сначала легко, почти несмело, затем чуть сильнее, покручивая, пощипывая, и, видя, как её глаза закатываются от наслаждения, как губы сами собой размыкаются в беззвучном стоне, он тихо ухмыльнулся. Значит, не против. Значит, всё идёт так, как должно идти. Его большой палец продолжал свои медленные, круговые пытки над её чувствительной бусинкой, заставляя её непроизвольно выгибаться навстречу. Его ладони, будто высекая искры из влажной кожи, не отпускали её грудь, а затем он склонился, и губы, обжигающе горячие, охватывали одну из грудей, жадно вбирая в себя её плоть, язык кружил вокруг соска, то ласково, то почти болезненно посасывая, заставляя девушку впиваться пальцами в его мокрые волосы, не в силах выдержать это сладкое истязание. Всё её тело извивалось в его руках, становясь податливым и послушным, а тихие, прерывисто стоны были единственным языком, на котором она могла теперь говорить. Одной рукой он продолжал ласкать и мять её грудь, а вторая, скользнув по изгибу талии, опустилась ниже, к той самой сочной, упругой заднице, которую он уже представлял себе отмеченной алым следом своей ладони. Ладонь легла на неё целиком, сжимая, ощущая совершенную форму, наслаждаясь её податливостью, и он издал одобрительный, низкий стон прямо у неё на груди. — Это что, розыгрыш что ли? — прошептала она сквозь пелену накатывающего наслаждения, её голос дрожал и срывался. — Почему? — он оторвался от неё, оставив кожу воспалённой и влажной от его поцелуев. Его глаза, тёмные и полные желания, встретились с её мутными от страсти. — Айдол, по которому сходит с ума полмира, ласкает меня в душевой… Разве это похоже на реальность? — Для тебя я сегодня не айдол, — его губы вновь приблизились к её коже, к мочке уха, и он прошептал горячо: — Просто мужчина, окей? И он не стал ждать ответа, снова заглушив её слова своим прикосновением. Его губы прикоснулись к шее, к тому нежному, трепетному месту у ключицы, где стучал пульс, и он прикусил кожу слегка, заставив её вздрогнуть и вскрикнуть, но не от боли, а от нового витка желания, пронзившего её вдоль позвоночника. Она горела в его руках, вся извивалась, а по внутренней стороне её сочных, дрожащих бёдер уже стекала вниз, смешиваясь с водой, сладкая влага — результат его умелых ласк. Чонгук, не отпуская её попу, позволил пальцам другой руки скользнуть ещё ниже, в самый эпицентр её дрожи. Он коснулся бугорка клитора осторожно, почти невесомо, и её тело дёрнулось в его руках, вырвав сдавленный, сладкий стон. Подушечка его пальца принялась водить по кругу, медленно, дразняще, едва касаясь, заставляя её терять рассудок, тереться о его руку в поисках более сильного, более глубокого прикосновения. Он видел, как закатываются её глаза, как губы открываются в беззвучном крике, и сам был на грани: его член, твёрдый как камень и пульсирующий от невыносимого напряжения, требовал внимания. Она, почувствовав это, словно очнувшись, протянула руку, её пальцы дрожащими, но уверенными движениями нашли его и сжали. Прикосновение её ладони, прохладной и нежной, к его пылающей коже было почти мучительным, и он застонал, закрыв глаза, но через мгновение остановил её, накрыв своей рукой её пальцы. — Стой, — прохрипел он, его дыхание сбилось. — Сначала ты. Его пальцы, скользкие от её соков и уверенные, нашли её скрытый, пышущий жаром вход. Кончик указательного пальца скользнул внутрь с лёгким, влажным звуком. Она ахнула, и её кисти впились в его предплечья, не то чтобы оттолкнуть, а просто чтобы уцепиться за что-то в этом уплывающем мире. — Тише, тише, — прошептал он, его губы коснулись её виска, а тем временем внутрь вошёл уже второй палец, мягко раздвигая, заполняя её. Он почувствовал, как она сжимается вокруг его пальцев — сперва испуганно-судорожно, а затем жадно, трепетно, словно что-то глубоко внутри неё узнало наконец-то долгожданное облегчение. Он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя каждую пульсацию, каждую крошечную складочку, которая, казалось, цеплялась за него, не желая отпускать. — Вот так… хорошо? — его голос был низким шёпотом прямо в ухо, горячим и влажным. Она лишь закивала, закусив губу, не в силах вымолвить ни слова. Тогда он начал двигать пальцами. Сначала медленно, погружаясь и почти полностью выходя, заставляя её сходить с ума от этого томного, почти невыносимого темпа. Каждый миллиметр его движения был пыткой и блаженством. — Чонгук… — её голос сорвался на стон, больше похожий на мольбу. — Что, конфетка? Слишком медленно? — он ухмыльнулся, чувствуя, как она вся напряглась в его объятиях. — Или ты хочешь чего-то побольше? И, не дожидаясь ответа, он ускорился. Его пальцы задвигались быстрее, увереннее, с нарастающей силой. — Я не могу больше… — её голос был хриплым от наслаждения. — Пожалуйста… Хочу тебя внутри… Он вынул пальцы, оставив её тело пустым и содрогающимся от внезапной потери, и сильнее прижал её спиной к прохладному, почти холодному кафелю. Его глаза, тёмные и полные того самого первобытного огня, что разжигается в глубине души, а не на сцене, впились в её растерянное, покорное, совершенно открытое лицо. В этом взгляде не было и тени айдола — только голый, дьявольски горячий мужчина. Одной сильной, уверенной рукой он поднял её ногу, обвившуюся вокруг его бедра, выше, открывая её ещё больше, меняя угол, и её ступня упёрлась в его напряжённую икру. Другой рукой он направил себя к её входу — влажному, пульсирующему, уже готовому принять его, но всё ещё тугому и сопротивляющемуся вторжению такого масштаба. Первое проникновение было мучительно медленным, почти невыносимым. Он входил в неё не толчком, а непрерывным, давящим движением, растягивая каждую секунду в вечность, заставляя её прочувствовать каждый сантиметр своего продвижения вглубь. Он издал тихий, сдавленный стон, когда её тесные, бархатистые внутренности с невероятным, почти болезненным усилием приняли его головку, а затем и ствол, обволокли его пульсирующе, сжались в жадном спазме. Он вошёл до самого конца, до упора, и замер, затаив дыхание, давая её телу привыкнуть. — Всё хорошо? — прошептал он, и его голос звучал хрипло и непривычно заботливо. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и тогда он поцеловал её, жадно и глубоко, и начал двигаться. Его губы нашли её в полумраке, залитом струями воды, — не вопрос, не просьба, а властное утверждение. Поцелуй был не мягким и ласковым, а жадным, почти яростным. Его язык грубо вторгся в её рот, исследуя, завоевывая, вкушая её, смешивая её сладковатое дыхание с остатками алкоголя и собственным диким желанием. Она ответила с той же неистовостью, впиваясь пальцами в его мощные, мокрые плечи, и её короткие ногти впивались в кожу, оставляя на ней красные, яростные следы — немые свидетельства её агонии и восторга. С каждым его мощным, глубоким толчком, вбивавшим её тело в холодный кафель, в этот поцелуй врывался его низкий, хриплый рык. Он рычал прямо в её губы, животный звук, который вибрировал в самой глубине её существа, заставляя сжиматься ещё сильнее, терять последние остатки стыда. Её ноги бессильно обвисли вокруг его талии, и он держал её на весу всей мощью своего тела, его движения становились всё более размашистыми, неистовыми, почти яростными. Затем, не вынимая себя до конца, он резко развернул её, прижав спиной к своей груди. Одной сильной рукой он подхватил её под грудь, прижимая к себе, а другой направил свой член к её уже размягчённому, готовому входу. Он вошёл с одного резкого толчка, заставив её вскрикнуть от внезапности и новой волны удовольствия, и теперь она чувствовала каждую мышцу его торса, каждое напряжение его тела у себя за спиной. Его рука скользнула вниз, и он с наслаждением шлёпнул её по той самой сочной, упругой попке, которую желал всё это время. Звук оглушительно хлопнул по кафелю, смешавшись с шумом воды. На белой коже тут же проступил алый, яростный отпечаток его пальцев. Она вскрикнула — не от боли, а от удовольствия, и почти болезненно сжалась вокруг его члена, заставив его застонать. — Ах, чёрт… — его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, хриплый и полный дикого восторга. — Блять, какая же у тебя сладкая попка… Сжимаешься так, будто ждала только этого. Он не убрал руку, а провёл по запылавшей коже ладонью, снова сжал её, уже не шлёпая, а с наслаждением ощущая под своей рукой её форму, её податливость, её жар. — Просто охуенная, — прошептал он ей в ухо, вбивая себя в неё с новой силой, уже не сдерживаясь, его движения стали резче, почти грубыми. — Так и хочется оставить на ней следы… Чтобы завтра вспоминала, кто тут был. Он прижался к её спине всей тяжестью, вбиваясь в её податливое, трепещущее тело с новой силой, а его пальцы, скользкие от воды и её соков, нащупали воспалённый, твердый бугорок клитора. Он начал массировать его быстрыми, точными круговыми движениями, идеально попадая в такт своим мощным, глубоким толчкам. — Я… кончаю… — её голос сорвался на визгливый, беспомощный стон. Тело затряслось в его руках, наполняясь жаром, сотрясаемое оргазмом, который рвался из самой глубины. Его чёртовы пальцы, его член, входящий так глубоко, что казалось, он касается самой её души, — терпеть это было невозможно. — Давай, кончай, конфетка, — прохрипел он ей в ухо, его голос был низким, властным и обжигающе соблазнительным. — Покажи, как тебе хорошо. Её сладкий, протяжный стон смешался с его победным рыком, который стал только громче, когда он почувствовал, как она бесконтрольно и мощно сжимается вокруг его члена, вытягивая из него его собственную, долгожданную разрядку. Чонгук честно говоря, еле держался. Вытащив член из её сжимающейся плоти резким движением, он с низким стоном кончил ей на спину и на мягкую, залитую водой попу, на которой горячие капли его семени смешивались со струями воды. Всё ещё дрожа от оргазма, он одной сильной рукой продолжал держать её дрожащее, обессиленное тело, не давая ей упасть, его собственное дыхание было тяжёлым и прерывистым у неё в волосах. Воздух в кабинке был густым и наполненным запахом их тел, шампуня и секса. Он медленно развернул её к себе, его сильные руки скользнули вниз, обхватив её за влажную, горячую попу, чтобы притянуть ближе. Их взгляды встретились — её, всё ещё затуманенный пережитым экстазом, и его, тёмный, уставший, но с новым, глубоким интересом. И оба не смогли сдержать медленных, немного смущённых, но безудержно счастливых улыбок. Где-то внизу живота ещё теплилась приятная, тягучая тяжесть, напоминание о только что пережитой буре. Она потянулась к панели, её пальцы, всё ещё дрожащие, перещёлкнули режим душа. Резкие струи сменились мелкими каплями, падающими сверху, словно тёплый летний дождь. Они омывали их, смывая пот, напряжение и остатки сумасшествия. — Я так и не узнал твоего имени, — произнёс он, его голос, обычно чёткий и поставленный, теперь был низким, хриплым и невероятно интимным. — Меня зовут Юри, — прошептала она, и её имя прозвучало в такт падающим каплям. — Юри… — он повторил, как бы пробуя его на вкус, и оно в его устах звучало как самая сладкая тайна. — Надеюсь, извинения приняты? Она кивнула, и новая, более широкая улыбка тронула её губы. — Приняты. С большим удовольствием. И только утром, валяясь в просторной кровати среди смятых простыней, залитых солнечным светом, они будут смеяться и болтать о причудах судьбы, которая столь щедро одарила Юри за один день. Сначала в качестве извинения от её собственной компании за внезапную отмену брони она получила ключ от этого самого люкса, который должен был пустовать. А затем, в качестве компенсации за «вторжение», судьба преподнесла ей самую невероятную, самую горячую ночь в её жизни с самим Чон Чонгуком, перепутавшим номер. И оба этих извинения, как решили они тогда, лежа в обнимку, были на редкость удачными.
Примечания:
https://t.me/dbtyufic
если хотите присоединится!
