Всё, харе, Женя, пошли за пивасом

Прошло несколько месяцев. Осень сменилась ранней, колючей зимой. Отношения Жени и Лизы из осторожного наставничества медленно перерастали во что-то большее. Он видел, как она расцветает. Она начала играть на той самой гитаре, тихо, после уроков, когда кабинет был пуст. Рождались песни — сырые, полные боли, но невероятно сильные. Женя ловил себя на том, что ждет этих моментов, ждет ее улыбки, редкой и скупой, но такой искренней. Он видел в ней не просто поврежденную девочку-эмо, а родственную душу. Он влюблялся. Медленно, глубоко и безнадежно, понимая всю сложность и неоднозначность этого чувства. Он пытался бороться, отнекивался сам перед собой, но сердце сжималось каждый раз, когда она входила в класс, и отпускало лишь когда дверь закрывалась за ней. Однажды морозным вечером, после поздней репетиции с группой, он возвращался к своему подъезду. Воздух вымораживал легкие, снег хрустел под ботинками. И в этом хрустящем белом мире, на скамейке у детской площадки, он увидел пятно. Синее, алое и черное. Его сердце упало и замерло. Это была Лиза. Она сидела, сгорбившись, обняв себя за плечи, но не от холода. Она была в одной легкой черной кожанке, насквозь промокшей от тающего снега. Лицо ее было искажено свежими синяками, из рассеченной брови сочилась алая кровь, запекаясь на ледяном ветру. Но самое страшное были ее глаза — пустые, бездонные, как в тот день в классе. За ее спиной, как верный щит, висела гитара в чехле. — Лиза! — его голос сорвался на крик. Он бросился к ней, скинул свою куртку и накинул ей на плечи, пытаясь укутать, согреть. — Боже, что с тобой?! Она медленно подняла на него взгляд, и в ее глазах не было ни узнавания, ни страха. Только ледяное, абсолютное отчаяние. —Он нашел… — ее голос был хриплым, простуженным или от слез. — Нашел гитару. Сказал… что я шлюха, что я променяла учебу на блядство с учителем… что я… — она задрожала еще сильнее, и Женя прижал ее к себе, чувствуя, как костлявое, замерзшее тело сотрясают конвульсии. Он не спрашивал больше. Он все понял. Слишком хорошо понял. В памяти всплыли его собственные побеги, ночные блуждания по холодным улицам, ощущение полной, абсолютной брошенности. — Вставай, — его голос был твердым, командирским, каким он говорил со сцены, заставляя толпу замирать. — Вставай, сейчас же. Ты идешь ко мне. Она не сопротивлялась. Она была как восковая кукла. Он поднял ее, почти на руках, повел к подъезду, чувствуя, как она шатается. Она провела на улице несколько часов. Может, всю ночь. В его квартире пахло краской, старыми книгами, кофе и гитарами. Он усадил ее на диван, закутал в плед, принес теплой воды, аптечку. Молча, с тщательностью хирурга, он обрабатывал ее раны. Она не плакала, просто смотрела в одну точку, сжимая в руках край пледа. — Останешься тут, — сказал он, заканчивая перевязку. — Это не обсуждается. — Я не могу… — наконец выдохнула она. —Можешь. Здесь твоя крепость. Твое убежище. Видишь эти стены? — он обвел рукой комнату, заставленную аппаратурой и инструментами. — Они видели такое, что твоему отцу и не снилось. Они выдержат. И я выдержу. Он принес ей свою футболку и штаны, указал на душ. Пока она мылась, он стоял на кухне, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, и пытался заглушить ярость, кипевшую в нем. Ему хотелось найти этого человека и сломать ему все кости. Но он знал, что это путь в никуда. Его путь был другим. Путь музыки. Путь спасения. Лиза вышла из ванной, утонув в его одежде, мокрая синяя прядь прилипла к щеке. Она казалась такой хрупкой, такой потерянной. —Спасибо, — прошептала она. Он подошел, взял ее лицо в ладони, стараясь не задеть синяки. —Ты не одна. Запомни это. Ты никогда не будешь одна. Я… — он хотел сказать «я люблю тебя», но слова застряли в горле. Это было не время. Сейчас важно было другое. — Я твой друг. И твой учитель. И твой… защитник. Он повел ее к дивану, уложил, укутал. Сел рядом на пол, прислонившись спиной к дивану, и взял в руки гитару. Ту самую, что подарил ей. Ту, что спасла его и теперь должна была спасти ее. Он не стал играть что-то громкое и яростное. Он начал тихо, мелодично, перебирая струны, наигрывая ту самую нежную, грустную мелодию, которую она однажды напевала в классе. Лиза закрыла глаза. Одна слеза скатилась по виску и исчезла в волосах. Потом вторая. И вот уже ее всего трясло от беззвучных, наконец вырвавшихся наружу рыданий. Она плакала за все свои побои, за все унижения, за холодную ночь на скамейке, за свое украденное детство. Женя не останавливался. Он играл. Он играл для нее. О ее боли. И о своем спасении. И о том, что где-то там, впереди, их ждал свет. Возможно, общий. Под утро, когда слезы закончились и ее дыхание стало ровным и спокойным, она уснула. Женя осторожно положил гитару на пол, поправил на ней одеяло. Его пальцы едва коснулись ее щеки. Он не знал, что будет завтра. С социальными службами, школой, ее отцом. Будет борьба. Будет больно. Но сейчас, в тишине его квартиры, под звуки завывающей за окном вьюги, было тепло. И она была в безопасности. Он остался сидеть на полу, охраняя ее сон, понимая, что точка невозврата пройдена. Он нашел ее. И теперь не отпустит. Никогда.