Космос на дне кружки

— Хоть кто-то из нашей семьи всё же выбрал правильную дорожку, — радостно сказал мужчина, выходя из припаркованной у вокзала машины. — Пап, я не иду в армию. Я врач. При армейской части… — Да это ты сейчас так говоришь. Все так говорят. Я припомню тебе эти слова, когда будешь “капитана” получать. Мори ничего не ответил, переводя возмущенный взгляд на выходящего из машины брата. Ода на его видимую злость лишь понимающе покачал головой. — Коё, тебе восемнадцать через месяц. Может, тоже в войска подашься? — Нацумэ притянул к себе дочь и потрепал её по голове, ероша аккуратно собранный на голове пучок. — Ты уж совсем в отчаянье не уходи, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Долго мы ещё? — Ты так хочешь побыстрее от меня избавиться? — с наигранной грустью в голосе спросил Мори, забирая из багажника потрёпанный чемоданчик. Коё посмотрела на него всё с той же улыбкой. Они быстрым шагом направились по направлению к железнодорожным путям, недовольно смотря на небо, откуда начинал покрапывать дождь. Лето в этом году выдалось на удивление холодным и неприятным, и Мори шутил, что это небо плачет от грусти, потому что он уезжает. Ода легонько стукнул брата по плечу, привлекая его внимание, и жестом предложил выйти на улицу. Коё недоверчиво посмотрела на них, Нацуме скорее был недоволен и хотел было читать нотацию, но парни уже бежали на выход, избегая злых взглядов и сдерживая смешки. По поведению они смахивали больше на прошкодливых детей, чем на самостоятельных взрослых. Маленький дождик успел перейти в безжалостный ливень, бессовестно заливающий импровизированную курилку. — Всё не могу привыкнуть, что ты куришь, — сказал Ода, щелкая зажигалкой и закрывая сигарету рукой от порывистых потоков ветра. — Только не могу понять, почему ещё не отругал тебя за это. — Ты начал курить в четырнадцать, а я дотерпел до девятнадцати. Тут хвалить нужно. — Не дождёшься, — рассмеявшись ответил Ода, затягиваясь и устремляя взгляд в небо. Здание вокзала, несмотря на то, что видел Мори его редко, навевало кучу воспоминаний. Самое первое, что он помнит — он с Одой и папой стоит на перроне, смотря на приближающийся вагон, где едет мама с новорожденной дочкой. Мама, в те времена ещё такая любимая и родная, и первая поездка с ней всей семьёй на море. Огай помнит, как они возвращались домой и его чуть не придавило чемоданом. А Ода чуть не утонул в фонтане, когда ходил по бортику и поскользнулся на мокром кафеле. Помнит поездку с классом за город, где было очень весело: они пытались тайно провезти выпивку, но бутылки так сильно бились друг об друга при движении, что невозможно было не услышать. Но добрая учительница лишь делала вид, что ничего не замечает. Помнит, как Коё спросила у них, вглядываясь в даль, куда ведут пути и когда вернётся мама. Но и Ода, и Мори уже понимали, что она не вернётся. Папа, думается, тоже всё понимал, но как и любой безусловно любящий человек всё же надеялся, что однажды она появиться на пороге их квартиры и уже больше никогда не уйдёт. Но вот с тех пор прошло уже тринадцать лет, а она всё так и не вернулась. И Мори помнит, как ещё давно, лет в двенадцать, решил уехать отсюда. Взять с собой Оду, Коё, пару вещей и убежать. И не то чтобы он не любил папу. Просто Нацумэ был из тех людей… которых лучше любить на расстоянии. На очень далёком расстоянии. Общаться с ними исключительно по телефону, не посвящать в семейные перипетии и не жаловаться на жизнь. — Ты знаешь примету, что если во время прощания с кем-то идёт дождь, это значит, что ты скорее всего больше никогда не увидишь этого человека? — сказал Ода. — Эй, я бы предпочёл ещё хотя бы разок вас увидеть. Может, даже больше, чем разок. — Знаю, что врёшь, а всё равно приятно, — рассмеялся Ода. — Как долго собираешься ещё жить с папой? — быстро перевёл тему Огай. — Он тебе не говорил? — удивлённо спросил Ода, смотря на не менее удивленного Мори. — Он сам собирается съезжать от нас. — Куда?! — Хочет подождать, пока Коё поступит, а потом поедет скитаться по Европе. Мори замолчал, наблюдая, как пепел сигареты падает на мокрую землю. — Капец. — Полный. — Долго вы ещё? Парни вздрогнули от неожиданности, стоило только ярко-рыжей голове их сестры показаться в поле зрения. Озаки поморщилась от запаха, недовольно смотря на быстро тушащих сигареты парней, как будто было не очевидно, чем они тут занимались. Она хватает Оду за рукав его пиджака, Мори — за ворот, и безжалостно тащит их обратно. Нацуме также недовольно смотрит на них. Он не одобрял курение — как бывший армеец он всё ещё сохранил убеждение, что нужно придерживаться здорового образа жизни, а вредные привычки сыновей его крайне разочаровывали. Но, к его сожалению, он ничего уже сделать не мог. Поэтому и сейчас оставалось только покачать головой, передать чемоданчик Мори и направиться к путям, куда уже подошёл нужный поезд. На перроне было не очень много людей — поезд с призывниками ушёл уже как недели три назад. Сейчас же здесь стояла лишь пара человек в военной форме, те, кто по каким-то причинам не смог попасть в основной состав, пара обычных работников, да Мори и другие его одногруппники, кого тоже на практику занесло не в местную больницу, а в часть за сотню километров от дома. Хотя, по правде, никто из них такого не ожидал. Военкомат, где они все изначально трудились говорил, что часть всего лишь в двух часах езды на поезде, и они не соврали. Но как-то совсем забыли упомянуть, что поезд ходит всего лишь пару раз за год, и по-другому до места не добраться. В какой-то степени это было Огаю по нраву, но не все же такие как он. Проводница крикнула что-то и к вагонам начали спешно подходить люди. — То есть мы правда только на Новый год увидимся? — печально спросила Коё. Пусть в отношениях с братом у неё не всё всегда было идеально, она ещё никогда на столько времени не расставалась с ним. — Не грусти. Время быстро пролетит, сама не заметишь, — он потрепал её по волосам и подтянул к себе, заключая в крепкие объятия. Ему и самому было тяжело — не очень хотелось оставлять сестру, когда она вступает во взрослый мир. Коё отпустила от Мори, когда Ода приблизился к ним, крепко стискивая брата в объятиях, хлопая Огая по спине. А вот это будет сложно. Мори не представлял, как сможет прожить без перекуров вдвоём, которые за короткое время стали его любимой традицией; без объяснений Оде тем по анатомии, чтобы самому лучше их запомнить и без игры в карты вместо сна. Огай сжал брата в объятиях крепче, как будто желая вместить его в себя и провести с собой в армию. Ода стал такой неотъемлемой частью жизни, что Огай не понимал, как она будет выглядеть без него. Но Мори было интересно попробовать от самостоятельной жизни всё. Даже если и придётся понести какие-то убытки. Они быстро обнялись с папой, и Мори лёгко помахал им, направляясь к вагону. — Пока-пока. — Пока-пока! Поезд очень быстро увозил в неизвестность. Вокруг были леса, поля с коровами и деревни, которые Мори раньше никогда не видел. Он отправлялся в неизвестность, в самостоятельную неизвестность, а ещё, что более важно, — в очень сложную неизвестность. Мори немного трясло, когда он думал о предстоящей учёбе. Даже время до начала практики… было не таким, как Огай ожидал. Он успел поссориться с главой общежития, за что его уже угрожали выселить. И, к сожалению, практики ему тоже дали вполне. В части началась волна гриппа. И поскольку врачей было мало, но при это всё было не так серьёзно, новых посылать не хотели — на это ушла бы слишком значительная часть бюджета. И рациональной частью мозга Мори это понимал. Но как студент, которого привели к бесплатной работе с больными, он это ненавидел. Но он везде старался искать плюсы. Огай познакомился со всеми служащими части, преимущественно со своими ровесниками. На этом, собственно, плюсы заканчивались, потому что… Мори тяжело ладил с людьми. Ну, а что вы хотели? У него и так непростой характер, а ладить приходится в условиях жёстких переработок. Собственно, их разногласия иногда заходили даже слишком далеко. У одного из старших в части был день рождения и ребятам перепала бутылка хорошего виски. А окончательно напились они тем, что добыли сами. — Повтори… что… ты… сказал, — Фукудзаве тяжело было внятно говорить из-за обилия алкоголя в его организме. — Я говорю, что ты-ы-ы… скучный моралист, — Мори скосило в сторону, и он кое-как смог ровно усидеть на месте. — А ты… чёртов макиавеллист. — Да, я. И что я этом плохого? — Тебе нравится тираны… и диктаторы. — Только когда они приносят пользу государству. — Ну давай… назови хоть одного хорошего правителя, который бы… который бы удовлетворял твоим запросам. — Чезаре Борджия. Слышал вообще о таком, а? — Да он сколько лет назад вообще жил?! Давай другого! — Наполеон, Бисмарк, Чингисхан. — Да половину из них даже… нельзя сравнивать… Ты в истории совсем не разбираешься? — Побольше твоего разбираюсь. — Ты просто оправдываешь свою любовь к деспотизму и насилию! — Фукудзава резко встал из-за стола, привлекая к себе внимание всех находящихся в комнате. До этого за их небольшим спором вполуха следила лишь пара человек, а сейчас же на них с интересом и долей страха смотрели все. — Я такое не люблю. — Ой, а ты у нас тако-о-й святой! Сам лучше всего стреляешь из пушки, сидишь тут в военной форме, в армейской части, но загоняешь что-то про нелюбовь к насилию? Лицемерная тварина! — Ну-ка повтори… что ты сейчас сказал. — Лицемерная… Мори не успевает понять, что происходит, не то что уклониться, когда его в живот ударяет кулак Юкичи. Скорее, он понимает, что ситуация эскалировалась по крику толпы. Огай не любит бессмысленное насилие и не любит иррациональные поступки. А желание поддаться порыву и ударить Фукудзаву в ответ сложно назвать рациональным: он подкаченный военный и есть вполне себе немаленькая вероятность, что Мори сломает себе что-нибудь, если также ударит его. Но задетое эго и коньяк “Арарат” отгоняют рационализм. Мори замахивается и с особенной злобой бьёт Фукудзаву в нос. Огай постарался прицелиться в место, где он вряд ли что-то сломает, но он не был уверен, что попал куда надо. Однако ему не очень хотелось быть причиной сломанного носа человека, даже Фукудзавы. В комнате на пару секунд повисла полная тишина. Фукудзава замер, прикрывая нос рукой, а бежавшие к ним ребята замерли на полпути, боясь подходить к бомбе замедленного действия. В голове у Мори тоже было тихо. В голове гудело, живот болел, а “Арарат” захотел выйти наружу. Мори снова повело в сторону. Фукудзава поднял взгляд на Огая, и у того земля фигурально захотела уйти из под ног. Или не очень фигурально, потому что в следующий момент Огай увидел люто рассерженное лицо Юкичи и его кулак прямо перед своим лицом. А уже через секунду Мори видел потолок и слышал только звук движения собственной крови. Где-то на заднем фоне этой прекрасной симфонии слышался звук открывающиеся двери и недовольный голос командира. У Фукудзавы был сильный кулак и четко поставленный удар. С одной стороны это было хорошо для него, а с другой — очень плохо для Мори, потому что провалялся он в койке в части до утра(да, в этом была заслуга в том числе алкоголя и общей усталости, ну и что). И на удивление и Огая ничего не болело. Но, да, он понимал, что скорее всего его лицо невероятно опухло и сейчас лучше не смотреть в зеркало. Мори бы в целом никуда не вставал сейчас и валялся бы в таком родном медицинском кабинете пока его не выгнали бы, но его совесть не позволяла забить на учёбу, которой было… много. От осознания этого Огаю ещё больше не захотелось никуда вставать. Он повернул голову в сторону и ощутил себя героем глупой комедии, оказавшимся в самых худших и нелепых клишированных ситуациях. Конечно, рядом сидел Юкичи и смотрел пустым взглядом в стену, держа лёд у носа. Да, точно, Мори же вчера видимо знатно вписал ему… с одной стороны и правда немного стыдно, с другой вроде бы и заслуженно это было, он же давал сдачи… — Вчера я был не прав, когда полез в драку. И мне точно не следовало добивать тебя, — неожиданно сказал Юкичи, переводя уже чуть более живой взгляд на Мори. Огай пару раз моргнул, осознавая, что чужой голос из-за сильного похмелья немного режет уши, но стараясь переводить услышанное. — Да… Да. Я в целом люблю поспорить, но без драк. Я уже слабо помню, что сказал, но явно не стоило переходить на личности, — Мори нервно накрутил прядь волос на палец, посмотрел в сторону и тихо добавил, — прости. Фукудзава лишь кивнул. Он в целом был не многословен, что успел заметить Мори по их не самому длинному общению. Что ж его так потянуло поспорить с Огаем вчера? — Этот конфликт решился быстрее, чем я ожидал, — сказал Юкичи. — Я фанат драмы, но только качественной. Не хочу ещё раз получить в лоб из-за Макиавелли. В глазах Фукудзавы на секунду промелькнула нотка стыда, после чего он заискивающим голосом сказал: — Кстати о нём… Все старшие отсыпаются и всех припахали драить комнаты, а меня послали присмотреть за тобой, так что я свободен ближайшие время. Не хочешь выпить чая и обсудить нормально? Без драк в этот раз. Мори оживился. Да, он пару секунд назад думал о необходимости заниматься, но ведь та-а-к неприлично будет отказать сейчас, когда с тобой хотят помириться. — Звучит и правда неплохо. — У меня как раз для таких случаев лежит специальная заварка — очень вкусный зелёный чай. Уверяю, тебе понравится.

***

Да, у Мори было немного близких друзей в армии, но когда нужно было заставить Фукудзаву словить смешинку — он был готов стратегически объединиться. Мори с заметным азартом в глазах посмотрел на стоящего рядом и также курящего Фукучи Очи — близкого друга Фукудзавы. Все вместе они часто проводили вечера вместе, играя в карты на сигареты или что-то в таком роде. Тот за секунду уловил его энтузиазм и даже не нуждался в объяснении коварного плана. Хватило одного взгляда на упорно убирающего снег Фукудзаву. В ничего не ожидающего Юкичи слева прилетает аккуратный ровный снежок, бьет прямо в лицо. Пару секунд его лицо не выражает абсолютно ничего, словно было заморожено снегом. А после он поворачивается и смотрит в сторону, откуда по нему прилетело. Его лицо медленно краснеет, то ли от холода, то ли от злости, рот открывается от удивления, а брови плавно поднимаются наверх. В спину прилетает второй снежок. Холодные ошметки попадают за шиворот куртки, вызывая волну неприятных мурашек у Фукудзавы. Он быстро поворачивается назад, видя ухмыляющегося Мори и тут же понимая, что совершил фатальную ошибку. В спину опять летит снежок, а Огай начинает прицеливаться. Фукудзаве ничего не остаётся, кроме как бежать от этих лентяев в помещение, попутно безуспешно стараясь увернуться от летящих в него снарядов. Похоже, ему стоит пересмотреть своё отношение к своим друзьям. И когда представится возможность хорошенько пройтись по ним лопатой. Очи и Огай смеются, стараясь отдышаться после погони за Юкичи. Фукучи игриво смотрит на Мори, доставая из-за спины ещё один снежок. — А теперь каждый сам за себя!

***

— В пятом нужно перечислить все кости черепа. — Лоб, затылок, темя-два, клин, решётка, два виска, челюсть, скулы, нос, сошник… — Так, это ты знаешь. Допустим, двадцать третий вопрос: первая помощь при пулевом ранении. — Ну, сначала всё как и при любой первой помощи, потом находим где рана, не достаём пулю, затем определяем вид кровотечения, ну и дальше я знаю, спроси лучше что-нибудь посложнее, с конца списка. — Хорошо. Хм… Как тебе этот: как заставить своего друга перестать готовиться к сессии и хоть немного поспать? — А? — Мори растерялся на секунду, всё ещё пребывая в мыслях про анатомию. — О, вот на это как раз забыл ответ. Не подскажешь? Фукудзава с глубоким разочарованным вздохом отложил в сторону тяжёлую папку с экзаменационными вопросами Огая. — Ступай в общагу, а то стемнеет сейчас окончательно. — Ну и что, кого мне опасаться тут? Голодных солдат? — Ну… По секрету скажу, что они уже подобрались к тебе ближе, чем ты думаешь. Фукудзава сделал широкий шаг в сторону Мори, руками показывая жест, имитирующий лапки животного, попутно скручивая ужасную гримасу (получше чем у Николаса Кейджа в том шизофреническом фильме, который они недавно посмотрели) которая, впрочем, не скрывала его яркой иронической улыбкой. Огай с громким вскриком удивления подпрыгнул на месте, тут же расхохотавшись от выражение лица своего друга. Но тут было не до смеха. Юкичи сделал ещё шаг навстречу Огаю, подходя уже опасно близко и вызывая у Мори крик натуральной агонии, как будто пред ним явился самый настоящий, сошедший прямо с экрана телевизора, пушистый и вонючий зубастик, а не Фукудзава пугал его импровизированными клычками. Мори быстрым движением схватил стоящий за ним стул, мгновенно ставя его между ними с Фукудзавой. Но его импровизированный бастион был бесполезен. Юкичи, даже не задумываясь, поставил ногу на сидение. Еще бы пара секунд, и он бы просто смог спрыгнуть со стула, похоронив под весом своих шансов Мори. Но Огай нашёл один гениальный, умопомрачительный путь, которому позавидовали бы самые великие стратеги прошлого, настоящего и будущего. Ретироваться. — Увидимся потом! — кричит он, не оборачиваясь выбегая из комнаты. — Удачи на экзамене! — долетает ему вслед.

***

— Можешь возрадоваться, меня не будет пару дней — я уезжаю домой. — О. Тебя отпустили? — У меня брат женится, руководство посчитало это достойной причиной, — искренне улыбнулся Мори. — Твой брат… Ода, да? Передай ему мои поздравления. Мори не было уже пару дней и, с одной стороны, это не ощущалось большой потерей. Фукудзава проводил время с Фукучи, стал больше спать и в части на время отсутствия Огая перестали пить. С другой же стороны… Фукудзава проводил время с Фукучи. Общение с Очи ощущалось одновременно и самым лучшим временем в жизни Юкичи, но одновременно с этим затягивало его в бездну небытия, заставляло ненавидеть и презирать себя. Ну не должен был Фукудзава задыхаться от незначительного прикосновения к своему плечу, ревновать, когда Очи говорит о ком-то другом и засматриваться на него в раздевалке. Не должен был, но почему-то осознание, что с ним не так становилось с каждым днём всё яснее. И чем противне Фукудзаве было от самого себя, тем сильнее подсознание подсказывало, что он уже всё о себе понимает. Фукудзава Юкичи — гей. Ненавидеть себя, несмотря на всю противоречивость этого действия, было очень легко. Потому что “плохое” в себе подмечается намного легче. Именно оно, а не всё хорошее, вспоминается на ночь глядя, оно скребёт подсознание вечными напоминаниями о том, как ты “опозорился”, даже если об этом никто кроме тебя не помнит. И постоянно рефлексировать об ошибочности своего существования было очень легко. Тревожность только так за секунду накидывала варианты развития событий, при которых об ориентации Фукудзавы узнают в обществе, от него отказываются все близкие, Фукучи моет руки после общения с ним, а в какой-то момент его запинают в подворотне и похоронят за пределами кладбища. И самое ужасное, что это вполне реальный вариант развития событий. Хотя нет. Самое ужасное, что у Фукудзавы была ещё тысяча и одна причина чтобы болезненно рефлексировать. Например, если бы ему и правда нравился его род занятий, он сейчас работал бы, а не одиноко сидел в пустом медицинском кабинете. Чем он вообще думал, когда шёл в армию? Он действительно пару лет назад был настолько туп, что не понимал, что она не сочетается с его гуманизмом? Или он представлял себя неким рыцарем в сверкающих латах, что своим мечом будет рубить только абсолютное и полностью понятное зло? Но так ведь не бывает. Как бы сейчас хотелось вернуться в прошлое и хорошенько себя встряхнуть. Дверь скрипнула, пугая Фукудзаву и заставляя его подскочить на месте. В комнату ввалился Мори, одним своим видом излучающий счастье и радость, причём светился он так, как никогда прежде. — О, и ты уже здесь, даже раньше меня. — Привет, — Фукудзава приподнялся с кушетки, отчего у него помутнело в глазах. И он не понимал, это от сентябрьской жары, плохого настроения или отвратительного самочувствия. — Я надеюсь, ты выиграл в лотерею, иначе я не вижу причины почему ты можешь так сверкать от счастья. — Ну, можно и так сказать, — заискивающе улыбнулся Огай. — Со стороны невесты было очень много подружек, и мы очень весело с ними потом отмечали, если ты понимаешь, о чём я. О, Фукудзава прекрасно понимал этот непрозрачный намёк. Но в его больной голове он значил лишь очередное напоминание о том, что у него никогда не будет яркого романа на чей-то свадьбе, да и своей свадьбы не будет, потому что он лишь ошибка системы. У него никогда не будет своих детей, семьи, к которой хочется возвращаться после тяжёлого рабочего… Хотя, будь он гетеросексуалом, вряд ли бы у него все это было, с его то работой. Он сам бы вряд ли захотел ждать кого-то месяцами. А если вдруг война… — Ты в порядке? Выглядишь очень не очень, — сказал Мори, вдумчиво всматриваясь в лицо Юкичи. — Честно — нет, — неожиданно даже сам для себя признался Юкичи. Может, слова сами вырвались из него, а может в нем было недостаточно сил, чтобы правдоподобно соврать. Лба Фукудзавы коснулась рука Огая, обжигая своей хладнотой, окончательно вырвая Юкичи из своих мыслей. Мори скривился, одергивая руку, и его лицо в следующую секунду приняло максимально серьёзный вид, а сам Мори мгновенно перестроился в рабочий режим. — У тебя явная температура, — он в мгновение ока оказался у шкафа с медицинскими инструментами, доставая оттуда градусник и встряхивая его пару раз. — Другие симптомы есть? — Нет. — Бери градусник, посмотрим что там у тебя.

***

А потом всё шло как обычно. Для них были весьма обычны как и мирные деньки, в которые ничего не происходит, так и целые недели, в которые приходиться пахать как не в себя. Но зато это стабильно. Ничего особо не менялось год, два, три, шесть… Юкичи всё больше общался с другими солдатами, Мори больше нравилась компания его коллег, а вместе они проводили всё меньше времени. Фукудзаве просто больно было находиться с человеком, который видит его насквозь, видит даже то, что сам Юкичи не хочет. Мори просто находил интересы в другом, и это нормально (а ещё Фукудзава считал Мори просто не самым приятным человеком).

***

Фукудзава стоял напротив двери в медпункт, оттягивая момент, когда туда нужно будет постучать. Потому что он просто не хотел встречаться с вечно ссорящимися врачами. И ладно они бы просто бранились, так они ещё постоянно интересовались у других, кто же в их конфликте больше прав. И, честно говоря, Фукудзаве всегда была ближе позиция Ёсано, но он не мог об этом сказать, потому что это никак не закончило бы их спор. Из-за двери неожиданно раздались звуки ожесточённого спора, и Фукудзава уже намеревался уходить, жалея о своём решении в принципе прийти сюда, даже если по делу. Но он не успел. — Вот, Фукудзава, скажи, — выходя из двери начала говорить Акико так непринуждённо, будто знала, что Юкичи стоит за дверью, — ты поддерживаешь выдвижение обвинения против Рембо? Ну да, конечно, его спросили об этом стоило ему только сюда прийти. Смело было предлагать, что его мнения о самой громкой теме для обсуждения не спросят. — Мы ничего не решаем, поэтому и рассуждать об этом бессмысленно. — А вот и нет, — Мори вынырнул из кабинета. — Они собирают подписи за лишения его звания при сохранении свободы. Хироцу сказал, что это вряд ли поможет, но попытаться стоит. — Фукудзава, ты с такими дебилами работаешь. Даже я понимаю, что дезертирство поощрять нельзя. Фукудзава неуверенно покосился на Акико, осмысляя её слова. — Если бы здесь была какая-то несправедливость, то стоило бы заступится, а так… — Разве бегство с учений соразмерно лишению свободы? — спросил Мори, намеренно смотря в глазе Фукудзаве, но тот избегал его взгляда. — Тем более ты же всегда был “за людей”, почему сейчас хочешь посадить своего коллегу? — Я не хочу его посадить, — Юкичи закатил глаза, будучи злым больше на самого себя — за то что опять вступил в переговоры с Мори. — И кстати, с чего это ты заделался в гуманисты? Если бы кто-то из медиков сбежал с поля боя, ты бы сам требовал самого жесткого наказания. — Может быть. Но Артур был не медиком. Для меня его “дезертирство” соразмерно прогулу пары. — Боже, я сделаю вид, что не слышал этого. Фукудзава спешил ретироваться, слушая тихий смех Ёсано и осознавая, что сейчас ему взглядом сверлит спину Огай. Юкичи набирал скорость, и с каждой секундой его шаги становились агрессивнее. Почему этот Мори так хорошо его понимает, но при этом никогда не говорит об этом напрямую, а использует это против него, заставляя вечно сомневаться в себе?! И самое ужасное, что у него прекрасно получается. Юкичи резко остановился у кабинета Хироцу. Огай практически ничего ему сегодня не сказал, но уже чувствовалось, что он поселился в мыслях на несколько дней. Фукудзава тяжело вздохнул, стуча в дверь. К чёрту. Он подпишет бумажку за лишения Артура звания. Но в его голове всё яснее вырисовывался один простой вопрос, который нельзя было игнорировать: “Что я здесь делаю?”

***

— Быстрее, быстрее! Акико неслась по кафельному полу, громко стуча небольшими каблуками, почти преодолевая скорость звука. Сзади слышались указания Мори, которой бежал следом за ней, гремя медицинским чемоданчиком. Впереди с трудом несли двух солдат. От вида обугленной военной формы, копоти на лицах и крови у Ёсано закружилась голова — ей до этого не приходилось работать в таких, условно полевых, условиях. Но ей нужно было быстро взять себя в руки. — Последствия разрыва гранаты: возможны осколки в теле, потеря крови, у… Фукучи большой осколок в животе, — четко отрапортовала Ёсано подбежавшему Огаю. Она надевала на себя медицинские перчатки, стараясь не смотреть на закрывающийся глаза Юкичи, на редко-редко вздымающийся грудную клетку Очи, стараясь не вдыхать воздух, в котором чувствовался запах обгоревшей плоти. Горячего железа. Противный ржавый смрад крови. Её руки рефлекторно действовали, пока она отдирала ткань от кожи Фукудзавы, когда подносила к его носу нашатырный спирт, чтобы он не отключался, а её мозг отказывался происходящее как часть её жизни, когда она слушала тихие стоны боли Юкичи. Уже после, когда она будет отмывать руки от крови, Мори скажет ей, что-то вроде(она не услышала половину из-за громкого шума воды в её голове): — …Можешь ведь, когда хочешь. А всё говоришь: “Не хочу…”. Все так говорят, а потом… припомню тебе эти слова, когда… И Ёсано посмотрела на него стеклянным взглядом, четко осознавая, что никакого “потом” она не хочет.

***

— Что ты указал в пункте “причина увольнения”? — Что хочу пожить ещё немного, — усмехнулся Фукудзава, теребя бинт на руке. — Это настоящая причина, а официальная какая? — улыбнулась Акико. — Никакой. Я не заполнил её. — И правильно. Я вот устала всё это расписывать, всё равно же примут. И пусть только попробуют не. Из-за двери послышался недовольный голос начальника:”Проходите!”, и Акико с Юкичи радостные зашли внутрь, с порога протягивая заявления на увольнения. Хироцу посмотрел на них круглыми глазами, а от удивления у него начал медленно открываться рот. — Да вы совсем очумели что ли?! — разлетелся по кабинету и вылетел в коридор громкий, недовольный, даже отчаянный крик. — Три увольнения за неделю! Вы совсем уже страх потеряли! И это наша боевая молодёжь! Ленише! — продолжал ругаться Хироцу, подписывая протянутые ему бумаги. — Три? А кто ещё? — удивилась Акико. — Кто-кто, Мори, черт проклятый. Весь медицинский отдел заново собирать, а оно мне надо? Акико мгновенно посмотрела на Фукудзаву, видя на нём отражение своего удивлённого взгляда. “Ты знал?” — одними губами спросила она, на что Юкичи помотал головой и по его виду стало понятно, что он погрузился в какие-то свои глубокие размышления. Хироцу ещё долго жаловался на жизнь, на работу, на коллег, а ещё не больную спину и невкусную еду в столовой, и Акико счастливо слушала его — он подписал ей заявление, так что может рассказывать что угодно. А вот Фукудзава даже не вникал в слова начальника, лишь залипал в одну точку, поддакивая не в лад. — И он реально тебе не рассказал? — спросила Акико, когда их выставили из кабинета. — Мы… не общались последнее время, — нехотя признался Фукудзава. — “Некоторое время”? Это сколько нужно не общаться, чтобы не сказать другу, с которым больше десятка лет проработал, об увольнении? — Ну… — Фукудзава замялся, не желая признавать неприятный факт. — Мы совсем не общаемся уже пару лет. — Да-а-а? Мне казалось, что вы хорошие друзья. — В последнее время мы только притираемся и, если честно, не то чтобы я прям хочу быть друзьями как раньше. — Оу. Вот как, — Ёсано молчала ещё пару секунд, не решаясь сказать крутящееся у неё не языке. — А он думает совсем по-другому. — И что он думает? — Ну, я ведь не могу сказать, это личное. Пусть он сам тебе скажет. — Да? А вот пойду и спрошу, — Фукудзаву крайне заинтересовали мысли Мори. — Только иди до его общаги — я его сегодня на работе не видела. — И пойду. А Мори уехал ещё вчера. “Неожиданно взял да съехал! Эх, а сколько лет здесь жил, приятный парень был…” — сказала вахтёрша(будто не хотела выселить его, когда он только приехал). Вот и всё. Фукудзава знал Мори вдоль и поперёк, но он даже номер его не взял, потому что… зачем? Огай всегда либо работает в части, либо занимается своими делами в общежитии. “Может, я бы и узнал его номер, если бы он сказал, что уходит!” — думал Юкичи, со злостью захлопывая свой чемодан. И теперь Огай был неизвестно где, ушедший по непонятным причинам, оставивший после себя только недопонимания. А ведь Юкичи частично обязан ему — без его вечных поддёвок Фукудзава вряд ли бы ушёл. И, ещё раз, он бы обязательно сказал об этом Мори, будь он, блять, здесь! Они бы выпили чего-нибудь и поговорили по душам. А сейчас… Ну какой шанс что вселенная сведёт их снова. И в итоге прощание с частью выдалось сумбурным. Фукучи явно не понимал и, более того, не одобрял уход Фукудзавы, а Юкичи не хотел объяснять, потому что хотел двигаться дальше. Хотел уйти от своей давно забытой болезненной влюблённости и от разрушающей работы, чтобы двигаться и открывать для себя новое. Но перестраивать свою жизнь, когда тебе за тридцать не звучит как простая задача. Остаётся лишь смотря на приближающийся поезд, думать, что это будет та ещё удача, если такой риск себя оправдает. Фукудзава уезжает в неизвестность и пока всё это — лишь безысходность. Хочется надеяться, что этот отъезд даст хоть что-то и участь у Фукудзавы не будет прискорбной. И уже хочется выдохнуть последний раз в “старой жизни”, чтобы с чистыми мыслями зайти в поезд, как вдруг украдкой видишь его. — Привет, — преспокойно говорит Мори, выходя откуда-то сбоку. — Всё таки пришёл попрощаться? — злобно спрашивает Фукудзава, резко разворачиваясь к нему. — Что? Я пришёл поздороваться. Я уезжаю в город и случайно увидел тебя на вокзале. — А?.. Почему ты не сказал, что увольняешься? — рассеянно спросил Юкичи. — Очевидно же было, что я не собираюсь оставаться, я и так слишком надолго там задержался. Как и ты. Да и не общались мы, так что не было подходящего времени сказать. — Тебе не кажется, что это звучит очень не нормально? Ты мог бы взять у меня телефон хотя бы, знаешь ли. — Ты о чём? У меня давно есть твой номер. Юкичи глупо уставился на Огая, будучи искренне удивлённым этим простым фактом. Фукудзаве сейчас казалось, что происходит что-то, что он не в состоянии понять. — Напиши мне смску, как я сяду. — Хорошо, — Мори улыбнулся. — Ладно, думаю, тебе уже пора, а то ведь правда уедут без тебя. Фукудзава кивнул, уже собираясь развернуться и уйти, как в его воспоминаниях что-то всплыло. Он мог спросить о чём угодно: о том, куда едет Мори, почему он уволился, чем он планирует заниматься дальше, но Юкичи было интересно только одно. — Мори, можно спросить тебя кое о чём? — Попробуй. — Недавно я говорил с Ёсано о нас и сказал, что не хочу быть с тобой друзьями как раньше. Она сказала, что ты со мной не согласен. Так… что ты думаешь обо всём этом? Мори пару секунд таращился на Фукудзаву, осмысляя его вопрос. — Я, конечно, совсем не помню этого разговора с ней, но у меня есть ответ, — Мори поморщился от первой холодной капли дождя, упавшей ему прямо на макушку. — Дружба — это не о том, сколько времени вы проводите вместе. Дружба — это о том, что вы можете встретиться по любой причине и провести время вместе, и в горе и в радости, и неважно, что у вас было до этого и через сколько вы увидитесь в следующий раз. Все близкие отношения про это. — То есть, даже сейчас для тебя мы — близки? — Разумеется. Близки однажды — близки навсегда. — Это очень странная точка зрения, но у меня нет времени, чтобы с тобой поспорить, — Фукудзава усмехнулся от собственных же слов, слушая тихий смех Огая за спиной. Когда Юкичи ступил на мокрую от усиливающегося дождя подножку, он услышал последние слова от Мори: — А ты знаешь примету, по которой если во время прощания с кем-то идёт дождь, это значит, что ты больше никогда не увидишь этого человека? И Юкичи не оборачиваясь ответил: — Ты же сказал, что мы близки навсегда. Значит, судьба ещё нас сведёт. И Мори напишет короткое смс:”:)” Фукудзаве, помашет тому в окно, уходя на свой поезд, чтобы навестить брата и его маленького сына. И Огай ещё не будет знать, что через три года он будет сидеть у больничной койки своего племянника, смотря, как медленно всё движется на кардиомониторе, попутно занимаясь похоронами своего брата. А когда Мори будет стоять у его могилы, он ещё и не будет догадываться, что это — его последний нормальный разговор с отцом и последний, на долгое время, относительно спокойный день в жизни.