кинктобер'2025: желанный грех

Глеб вообще за любой повод выпить. А если это хэллоуин, который пусть у них не празднуется, — то вообще дважды за. Потому что пить и творить хуйню интереснее вдвойне. На его счастье, Серафим такой же ёбнутый на голову и тоже за. Так они и набирают бухла больше, чем готов вынести их желудок, кишечник и особенно печень. Но кого бы это ебало? Явно не их. Бутылки улетают со скоростью, которая растет с геометрической прогрессией, и концентрация хуйни растет вместе с ней. Когда заканчиваются страшные истории, в ход идут ебанутые и скорее смешные, потом песни на всю катушку, а когда и это надоедает — приходит время для края пиздеца. Они находят в интернете какие-то ритуалы вызова всякой нечисти из разряда пиковой дамы и ржут, когда, ожидаемо, ничего не происходит. — Смотри, тут какое-то чудище ещё есть, — зовёт Серафима Глеб, тыча пальцем в экран телефона. — Го попробуем? — Бля, да скучно, — отмахивается Серафим, — Давай лучше потрахаемся. — Тебе бы только потрахаться, — закатывает глаза Глеб так, будто он против, — Давай вот его, как раз добьем бутылку и делай, чё хочешь. — Ну давай, — соглашается Серафим, забирая телефон, чтобы прочесть инструкцию. Ритуал странный, но пьяные мозги это не волнует. С другой стороны, их даже в трезвом вряд-ли стало бы это беспокоить. Глеб произносит какие-то слова заклинания, конечно же, не с первого раза. Кончено он их произносит, в общем, заставляя не менее пьяного Серафима ржать в голос. — Да тихо ты, — шикает Глеб, зачитывая последнюю строчку, — Вот эту вместе давай. Ничего, конечно, не происходит, и Серафим с лицом «я же говорил» допивает последние глотки. Глебу это не нравится и он лезет тут же целоваться, чтобы тот с ним поделился. Серафим дразнит, но всё-таки позволяет языку Глеба облизывать себя изнутри, а потом сжимает руки на его теле, утягивая на постель. Свет внезапно вырубает, заставляя обоих парней вздрогнуть и оторваться от своего занятия. Глеб машет головой и целует Серафима опять, переводя внимание. Подумаешь, пробки выбило, с кем не бывает. Глеб вскрикивает, когда его ноги касается что-то странное — пьяный мозг явно подводит, вызывая галлюцинации, но касание настолько непривычное, что он пытается разглядеть в темноте что-то. — Блять, Глеб, что… — хрипло произносит Серафим, замирая над ним, когда что-то длинное и юркое возникает за его спиной, стремясь к Глебу. Пока пьяный мозг пытается что-то сообразить, они оба оказываются в плену. Влажные и теплые, как длинные, крупные языки, щупальца скользят по телу — медленно, тягуче, оставляя за собой мокрый след от естественной смазки, и Глеб вздрагивает от этого ощущения, не понимая до конца, как реагировать. Серафим по личным ощущениям сходит с ума, ловя глупую мысль о том, что больше в жизни не будет так пить, когда с Глеба его одергивает неведомая сила, с размаху роняя на постель рядом. Глеб дёргается, вскрикивая, липкий ужас скользит по телу вместе со странным ощущением, и он не уверен, что из этого более пугающее. — Серафим? Серафим!!! — кричит он, теряясь в пространстве. Чья-то рука — рука ли? — касается его груди. — Зачем так кричать, — вдруг из неоткуда слышится незнакомый, низкий голос, пробирающийся прямо в мозг. — Кто здесь? Спасите!!! — верещит Глеб, дергаясь в обвивающих его… щупальцах? — Сами вызвали, а теперь кто здесь, — цокает незнакомый голос. — А ну тихо, — приказывает он, но кажется не Глебу. — Серафим? — вновь зовёт Глеб, от ужаса и паники не понимающий, как ему себя вести. Организм начинает стремительно трезветь от происходящего. — Да здесь он, — раздражённо отвечает ему голос, — Какие вы… буйные, — звучит уже спокойнее, и Глеб напрягается сильнее. В темноте ничего не разглядеть, но по телу упорно скользят, сжимаясь и закручиваясь липкие, мерзкие щупальца, и Глеб едва сдерживается, чтобы не заорать на всю планету. Внезапный острый укол в плечо, тут же сменившийся прошедшей по всему телу волной пароксизма, будто за секунду перегружает мозг, и он обмякает в удерживающих его путах. Он моргает, увидев рядом с собой на кровати Серафима, также опутанного щупальцами. Тот извивается и выстанывает на глазах Глеба, когда щекоткой по его телу проходится сладкое, будоражащее желание, вытесняя все мысли и страхи из головы. Из жизни. Глеб не успевает почувствовать хоть что-то, не то чтобы сказать, потому что эмоции будто отрубает, когда из темноты к ним выходит высокий силуэт. И все было бы нормально, если бы из-за его спины не выглядывали внушительного размера щупальца, часть из которых держала парней на месте. — Начнем, пожалуй, — глубокий голос будто проникает в мозг, лишая воли, а место укола на плече пульсирует жаром, растекающимся по всему телу. Мерзкие, мокрые касания щупалец вдруг перестают казаться таковыми, а низ живота и вовсе прошибает током. Понять, что что-то не так, Глеб не в состоянии — сознание уплывает в далёкие дали, а жар возбуждения резко вспыхивает под кожей. Серафим сбоку от него хрипло стонет, и Глеб едва успевает рассмотреть, как щупальца слишком ловко расправляются с его одеждой, оголяя, как тоже самое происходит и с ним. Никакого отвращения не появляется, когда длинное, толстое щупальце гладит его по щеке, а затем спускается вниз. Другие обвивают бедра, растягивая их в стороны, и Глеб, не соображая от силы животного желания, лишь податливо позволяет собой вертеть. Серафим сбоку от него в таком же мутном сознании позволяет щупальцам обвить его руки, сжимая их над головой, и безропотно отдает тело на растерзание. У обоих в голове вспыхивает на секунду красным, когда мокрый кончик щупальца касается колечка мышц, но тут же потухает вместо со стирающейся с концами волей. Глеб расслабляется, откидывая голову, и даже не удивляется тому, что очевидно слишком большое инородное тело проникает внутрь, тут же проскальзывая глубже. Он беззастенчиво стонет, а в унисон ему вторит Серафим, лежащий сбоку. Ощущение всеобщего единения прожигает в груди дыру, а горячее, уничтожающее чувство внутри лишь разжигает пожар, и Глеб гнется в спине, пытаясь прочувствовать каждую секунду. — Так-то лучше, — слышит он вновь низкий голос со стороны и оборачивается туда, пытаясь разглядеть незнакомца. Страха нет, а желание лишь усиливается, несмотря на то, что щупальце странно извивается внутри, выскальзывая и заползая обратно. Каждое движение бьёт по нервам разрядами тока, и он почти кричит свой стон, когда его поднимают над кроватью, насаживая глубже. Мир расплывается перед глазами, но он чувствует родные руки, оказавшись в объятиях Серафима. Цепляется за его плечи, хотя в этом нет необходимости — щупальца обвивают их тела, зажимая вместе, и Серафим не менее нуждающееся хватается за Глеба. Глеб к нему льнет в ответ, не в силах сдержать взрывающееся под кожей возбуждение, скулит в ухо, пока влажные касания оказываются везде — по всему телу скользят щупальца, гладя и лаская. Серафим роняет голову ему на плечо, выстанывая не тише Глеба, и это ощущение близости простреливает в позвоночник. Глеб пытается его позвать, но язык не слушается, едва ворочаясь во рту. Зато это вызывает интерес со стороны одного из тонких щупалец, что стремительно проникает между губ, заполняя все пространство до горла. Даже рефлекс отказывает, и Глеб безвольно откидывает голову, позволяя делать с собой, что заблагорассудится. Он видит краем глаза силуэт, который не приближается, лишь издали пользуется щупальцами, а они — двумя парнями. Все тело превращается в один большой нерв, слишком ярко реагируя на все — каждое касание усиливается в сто крат, и Глебу кажется, что он не выдержит этого, но тело продолжает подчиняться и возбуждаться. Едва щупальце высказывает изо рта, как Глеб видит лицо Серафима с миллиметра от своего и без затей целует — они грубо впиваются друг другу в губы, захлёбываясь стонами, но не отрываясь друг от друга. Серафим дрожит в его руках, а Глеб и не лучше, они цепляются друг за друга, погибая под напором чужеродного возбуждения в крови, воздух раскаляется, а перед глазами мутнеет ещё сильнее. — Ого, — комментирует голос, а щупальца крепче обвиваются вокруг тел, вжимая их друг в друга. Глеба уносит с орбиты, он теряет чувство времени, не ощущая, как его ворочают во все стороны в обнимку с Серафимом, как одно большое щупальце сменяется на два потоньше, как что-то влажное обхватывает их члены, прижимая вместе и стимулируя лучше любой игрушки. — Гле... Глеб… — еле разборчиво зовёт Серафим, сжимая до боли руки на его талии рядом с щупальцем. — М… — все, что говорит в ответ Глеб, когда перед глазами взрывается фейерверк, а все тело выламывает от слишком острых, слишком сильных чувств, разгорающихся от живота по всему телу. Он теряет сознание, вновь выныривает, не понимая, сколько прошло времени, не осознавая себя и окружение, лишь большой, яркий водоворот касаний и эмоций, неутихающий жар и разрушающие оргазмы друг за другом. Глеб плавает на грани с сознанием и бредом, не чувствуя себя, свое тело, что становится ватным, а после — лёгким, как пушинка, и его сдувает ветром и очередным, лавинообразным по обостренным чувствам оргазмом. Он слышит голос Серафима обрывками, слышит чужой, незнакомый, но такой манящий голос, чувствует, как сотрясается в судорогах тело над ним — и вновь отключается. Время растягивается в вечность, в коктейль непонятного содержания, провалы в сознании ощущаются или как миллисекунда, или как столетия. А долгожданная тьма наступает, когда руки Серафима обвивают его тело, а липкое, тягучее ощущение чужих щупалец пропадает с тела и сознания, вместе со спадающим возбуждением. — Договор выполнен, — последнее, что слышит Глеб, падая в пучину тьмы.