Ни одного кошмара

– Итак, нам осталось несколько дней. Чем займемся? – Я хочу одного, – произносит Пит. – Как можно больше времени провести с тобой. – Тогда заходи! Я увлекаю его в свою комнату.

***

Дверь с тихим щелчком захлопнулась за нами, отрезая от света коридоров Капитолия. Пит стоял у порога, колеблясь, окутанный мягким светом, просачивающимся через неплотно задернутые шторы. Его глаза пробежались по комнате — уже ставшая привычной типовая капитолийская мебель, нетронутое покрывало — и снова остановились на мне. Он ждал. Я взяла его запястье, вцепившись пальцами крепче, чем планировала, и потянула к кровати. Он чуть споткнулся, на ходу снимая обувь, но не сопротивлялся и лег рядом со мной. Наши тела сплелись в неловком, почти паническом объятии. Мое лицо уткнулось в знакомое тепло его груди. Впервые с тех пор, как мы приехали, я вдохнула полной грудью — никаких духов, никакой едкой капитолийской химии — только запах муки и сушеных яблок, упрямо въевшийся в его кожу, несмотря на усердие местного мыла. — Я уже думал, ты никогда не впустишь меня, — пробормотал он в мои волосы. Уязвимость в его голосе застала меня врасплох. С некоторых пор Пит редко позволял себе быть откровенным в моей компании. Его пальцы неуверенно выводили круги на моем плече. Я отстранилась, чтобы встретиться с его взглядом — ровным, уставшим, — и увидела в нем ту же гулкую пустоту, что терзала меня. — Не заставляй меня жалеть, что впустила, — предупредила я. Голос прозвучал резче, чем я хотела; защитный рефлекс, привычка, отточенная годами торговли в Шлаке, ареной, туром, и черт знает чем еще. Его рука чуть сильнее сжала мое плечо, но на губах мелькнула тень улыбки. Печальной. Понимающей. Каждому своя защитная броня. — И в мыслях не было, — тихо выдохнул Пит в мой висок. Его пальцы снова медленно заскользили по моему плечу, размеренно и почти умиротворяюще, в противовес напряжению, сковавшему мою спину. Снаружи город кричал фальшивой радостью. Здесь единственными звуками были слегка прерывистое дыхание и тихий шорох ткани, когда он заерзал в поисках более удобного положения. Его тепло просачивалось сквозь тонкую ткань моей футболки. Я уткнулась лицом в ложбинку под его ключицей, вновь вдыхая его запах. По телу пробежала дрожь — не страх, а шокирующая чистая радость облегчения от того, что я наконец позволяю себе отпустить контроль. Отчаянное напряжение начало отступать. Мои пальцы медленно разжимались, словно оттаивали, окоченевшие от мороза. Зачем, ну зачем нужно было запираться в прошлые ночи? Сколько я лежала, окаменев, отгораживая себя от кошмаров, и забыв, какого это — чувствовать себя в безопасности, прижимаясь к другому бьющемуся сердцу? Словно в ответ на мои мысли рука Пита обхватила мою талию и притянула к себе так близко, что каждый острый угол моего тела впился в его более мягкие, плотные линии. Пальцы другой его руки осторожно вплелись в мои волосы, поддерживая затылок. Это была не осторожная, отрепетированная для камер ласка. В этом не было и отчаянной хватки, рожденной условиями выживания на арене. Это было обдуманно, прочно, надежно. Его дыхание коснулось моего лба — глубокое и трепетное, словно он тоже сбрасывал слои брони, о которых даже не подозревал до этого момента. Я снова запрокинула голову, отстраняясь от его ключицы. Его лицо, в нескольких сантиметрах от моего, было залито тусклым серебристым светом из окна. Глубокие тени залегли под глазами, легкое напряжение угадывалось в уголках рта — отголосок улыбок для Капитолия. Его взгляд не отрывался от меня. Это был тот самый взгляд. Неподдельная нежность, которую я помнила по пещере: мягкость, пробивавшаяся сквозь жестокость Игр, тихое обещание, бросающее вызов кричащему миру снаружи. Я отталкивала ее, опасаясь уязвимости, которую она несла в себе. Теперь, утопая в неотвратимости своей скорой смерти, я посчитала слабость роскошью, которую мне, кажется, наконец можно было себе позволить. И моя рука, непроизвольно дрогнув, поднялась к его лицу. Кончики пальцев коснулись линии его челюсти. Кожа была теплой, живой — резкий контраст с холодным мраморным совершенством лиц Капитолия. Он не отстранился, лишь наблюдал, и его дыхание почти незаметно замерло, когда мой большой палец очертил изгиб его скулы. Пит подался навстречу моему касанию, на мгновение прикрыв глаза — безмолвная капитуляция. Между нами повисла плотная тишина, заряженная всем невысказанным: Играми, искренностью чувств, бдительным оком Капитолия, Гейлом, неизбежным прощанием, нависшим, как грозовая туча. Его пальцы прошлись по моему затылку, медленные круги распутывали узлы моих напряженных мышц. Гул города отдалялся, пока единственным доступным мне звуком не стал стук его сердца — ритм куда ровнее моего собственного лихорадочного пульса. Другая его рука пробежала вдоль моего позвоночника, заземляющее прижимаясь к пояснице. Дистанция, что мы держали, запертая дверь — теперь все это казалось глупым. Выживание научило нас возводить стены; это спокойствие учило их разбирать. Медленно. Кирпич за кирпичиком. Я перевела руку с его подбородка на грудь, пальцы неуверенно смяли ткань его рубашки. — Я и не подозревала, — прошептала я в пространство между нами. — Как сильно я изголодалась… по этому. По человеческой ласке. По этому ощущению близости посреди темноты. Признание царапнуло горло. — Не говори так, — пробормотал он низким, приглушенным, почти невнятным голосом. Но в подтверждение взаимности моим словам, и вопреки своим собственным, его пальцы лишь глубже вплелись в мои волосы. Нарастающий темп биения его сердца отдавался в моей ладони. — Пит…, — выдохнула я, и его имя прозвучало хрупко в напряженной тишине. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть мое лицо. Его взгляд был тяжелым, почти осязаемым. — Не надо, — в этой просьбе не осталось ничего, кроме обнаженной боли. — Не говори ничего. Я кивнула, подбородок коснулся его груди. Он признательно наклонил голову, прижимаясь своим лбом к моему. От этого прикосновения по онемевшим конечностям пробежали искры, крошечные разряды, прогоняющие капитолийский холод. Его дыхание, теплое и сбивчивое, коснулось моих губ. В паре сантиметров от поцелуя, но не прикасаясь без моего согласия — как тогда, в пещере, но не для камер, не ради выживания. В глубине души что-то оборвалось, ведь я знала почему хочу сократить дистанцию на этот раз. Потому что мы здесь одни. Потому что сейчас мы не были трибутами, несчастными влюбленными, добытчиками или опекунами. Потому что больше нет времени откладывать решение о том, буду я с ним или нет. Я точно знаю, что никогда не буду, ведь через несколько дней мне предстоит умереть на арене.