Тень зверя

Ещё час назад был обычный сеульский осенний вечер. Ещё час назад ничто не предвещало беды. Свежевымытый дождём город сверкал цветными пятнами: красными — светофоров, зелёными — ярко светящимися вывесками и жёлтыми — листвой. Под светом проносящихся мимо по проспекту шумных, неприятно пахнущих силуэтов машин капли воды загадочно мерцали и против воли притягивали взгляд. Идти до пустого, пугающе мрачного дома оставалось едва ли с километр. Уён уехал к родителям и угрожал не звонить ему всю неделю; Уён угрожал, что если вернётся и обнаружит, что ничего не изменилось — съедет. Возвращаться домой, где ждал недовольный Уён, не хотелось, но возвращаться в дом, где не ждал никто, не хотелось куда более; на первый взгляд казалось, будто домой Сан не торопился. На второй — будто откровенно тянул время. Лёгкая простуда мешала сосредоточиться весь день: ныли виски и затылок разом, всё время чесался нос и преследовали запахи. Не плохие, нет, в принципе любые, начиная с оставленного кем-то на полу в зале американо с уже растаявшим льдом и заканчивая крепким потом двадцати подростков, тренировавшихся целый день почти без перерывов. К вечеру голова разболелась ещё сильнее; доказывая первоначальное предположение о простуде, ныло всё тело, ломило кости и мышцы. Впрочем, болезнь никак больше не проявляла себя, а оттого, пожалуй, не стоило беспокоиться: до следующей тренировки пройдёт. Сейчас всё же следовало добраться домой поскорее, но даже мысль о тесных, узких, словно бы надвигающихся со всех сторон стенах клетки многоэтажного дома вводила его в тяжёлый, мрачный диссонанс нежелания сделать хотя бы шаг в нужную сторону. Пусть и темнело, уговорить себя вернуться всё не получалось. Прямо на проспекте, выбрав одну из лавочек и подстелив пакет, он уселся и обнял подтянутые к груди колени. Причин грустить не было — все причины подобного рода он сознательно оставил позади, в прошлом, сознательно отгородившись от всего, что могло бы ранить, — как и причин ожидать чего-то плохого. Под кожей шевелилось неприятное предчувствие, явственно отдававшееся зудом под кожей, тошнотой внутри и желанием сбежать, скрыться, раствориться в пустоте. Что бы он ни делал, предчувствие не исчезало; сила воли вела его домой, и поначалу он уговаривал себя встать и сам себе же отвечал: ещё немного, ещё чуть-чуть, ещё несколько минут здесь, в приятной уличной свежести, среди людей. Толпа равнодушно текла мимо, огибая скамейку словно пустое место, не замечая сидящего на ней человека, но даже так в присутствии кого-то ещё ему необъяснимо становилось легче. Небо темнело, и вместе с ним темнел и город, становясь холоднее, недружелюбнее, небезопаснее. Проходя мимо, люди непроизвольно ускоряли шаг и отворачивались в другую сторону. Пара юных смешливых девчонок со стаканами матча-боллз в руках, за болтовней забывшие смотреть под ноги, чуть было не наткнулись на него, но, посмотрев на него и охнув так, словно увидели чудовище, торопливо убежали. Обычно он нравился людям; обычно он нравился девушкам — по крайней мере тогда, когда давал себе труд улыбаться. Теперь же на улыбку не хватало сил. Необъяснимая, отчаянная, обиженная злость вдруг поднялась откуда-то изнутри и охватила его целиком. Подняв голову, невидящим взглядом он уставился на поредевший поток прохожих: как бы он хотел стать одним из них! Ворваться в середину людского потока, закинуть кому-то руку на плечо, прижаться к боку и ощутить человеческое, живое тепло! Показаться кому-то своим, быть принятым, поддержанным не просто потому, что он — это он, но потому, что он был прав. Он был прав; только Уён всё равно пытался доказать ему обратное. Брала злость и оттого, как всё получилось; казалось, будто каждый второй прохожий косится на него с опаской. Болью, точно обручем всё сильнее стискивало голову, от мерцающего перелива и моргания огней резало глаза до слёз; в противовес желанию оказаться среди людей ему хотелось забиться в угол, спрятаться, скрыться, чтобы не трогали, чтобы больше не причиняли боль. Раздираемый этими противоречивыми ощущениями, он сам не заметил, как поднялся на ноги, и понял, что-то не так, лишь когда всё вокруг поплыло. Пытаясь удержаться на ногах, он сделал пару шагов вперёд, к людям, вытянул руку, прося помощи у мимо проходившей девушки — и очень удивился, когда та закричала. Эхом отозвались другие крики: испуганные, ужасающиеся люди звали на помощь, кричали какие-то страшные слова, от которых всё сильнее болела голова и он никак не мог понять смысл — и никто, никто не пытался помочь ему, подхватить и найти опору, никто не звал помощи, все... разбежались?.. Замерли вокруг неподалёку, точно столпились вокруг экспоната в музее за заграждением? Стало совсем тяжело стоять. Подогнулись колени, и он рухнул на них всем весом, всей тяжестью. Кое-как, подставив руки, не завалился вниз лицом и остался на четвереньках, чувствуя боль буквально во всём теле. Выламывало кости: такой болезни он не знал и никогда не болел ничем похожим; думать становилось всё сложнее. Ломило спину; его пронзало судорогами, и он скрёб пальцами асфальт в нелепой попытке хоть как-то справиться с ощущениями, уравновесить их — и не мог. Не мог справиться с этим один. Не открывая глаз, он чувствовал вокруг перепуганных людей. Люди излучали страх; особенно сильно и утешающе пахла девчонка в первом ряду. Прямо так как был, на четвереньках, он бросился навстречу, сам не зная, что сделает в следующий момент — заплачет, встанет на колени, прижмётся к ногам или закричит, отвернётся и попросит убить, прекратить всё это как можно быстрее? Несмотря на застилавшие всё слёзы, окрашивавшие происходящее вокруг в какую-то странную синеву, он отлично видел, какой силы ужас исказил черты лица девушки, и остановился так резко, точно вдруг ударился о стену. Его боялись люди; закричав, девушка отшатнулась прочь, упала, но всё равно продолжала отползать, и ей помог подняться какой-то парень, потянул её за собой… Оставшись стоять посреди тротуара и растерянно уставившись в пустоту, он чувствовал, что больше не в силах терпеть происходящее. Было слишком больно, слишком много, слишком… страшно. Он боялся сам себя и того, что зрело в нём внутри. Неописуемое, неизвестное, незнакомое ощущение бурлило в его душе и теле, и — что было хуже всего — усиленно рвалось наружу. В последний раз стиснула виски боль; ещё час назад ничто не предвещало беды. И взорвалось: искорёжило, выгнуло так сильно в обратную сторону, что позвоночник не выдержал, переломился на много-много маленьких, иных, страшных сломанных частей. Под кожей вскипела кровь и изошла пеной сквозь поры; казалось, будто скребутся, зудят маленькие насекомые, пытаются прогрызть себе дорогу — и у них получается. Вновь выгнуло, и вдруг он ощутил, как всё вокруг изменилось. Исчезли люди, исчезла, разошлась толпа, и все, кто остались рядом, оказались вдруг одеты в чёрную с синими вставками форму. Он сразу понял, кто это, и испугался ещё больше. «Служба отлова». На незнакомых, негнущихся ногах метнувшись в сторону, он вдруг встретился с неожиданной, неизвестно откуда взявшейся преградой выше него самого: чёрной, блестящей, и в испуге отшатнулся прочь. И справа его встретило точно такое же ограждение; развернувшись, он кинулся назад, к скамейкам, но и к ним доступ уже успели перекрыть слишком расторопные люди. Из горла вырвался дикий пронзительный крик: крик о помощи. Чувствуя себя в плену, в клетке, в том кошмарном сне, что преследовал его в последние месяцы половину из тех ночей, что он оставался в своей постели, а не в постели Уёна — стены сдвигались, места оставалось всё меньше и меньше, — он отчаянно метался, пытаясь найти щель, сбежать, проломить преграду хотя бы собственным весом, бросался на неё изо всех сил. Всё было бесполезно: в темноте, в странном шуме людского шёпота и гула машин, игравшей где-то вдали музыки он сходил с ума ровно до тех пор, пока тонкий свист не отвлёк его внимание и шею не пронзило резкой слабой болью. Точно укусила оса; он попытался отмахнуться, прихлопнуть её, почесать место укуса — и не смог: всё тело охватила резкая, неожиданная, предательская слабость. С совершенно другим звуком на шею легла толстая кожаная петля и сжалась, не душа, но превращаясь в ошейник, прикреплённый к длинной, ведущей из-за ограждений палке. Если бы ему пришло в голову дёрнуться снова — он бы удушил себя на месте. Но уже не хватало сил биться: кое-как как он стоял на ногах, но не хватало уже ни на что большее. Появившуюся меж ограждений щель он воспринял за благословение и, собрав всю жажду к жизни, собрав всё, что осталось внутри, рванулся туда — и лишь врезавшись в другую стену, осознал, что окончательно оказался в ловушке. В клетке, дверца которой тут же захлопнулась за его спиной. Становилось всё хуже. От разочарования, от обиды и боли он находил в себе всё меньше желания бороться с неизбежным. На подгибающихся ногах он сполз на неожиданно мягкий пол и, словно младенец, улёгся набок. С губ против его воли срывались тихие жалобные звуки, казалось, шедшие откуда-то изнутри, из самых глубин души и сердца, выражавшие всю его накопившуюся боль. То, что ему вкололи, ослабило его, но не отключило до конца. Он слышал радостный гул людских разговоров, обрывки отдельных фраз: «…поймали монстра», «мы спасены…» и резанувшее его по сердцу страшное слово «оборотень». Далеко не сразу он сообразил, что оборотень — это он и есть. Сколько к тому моменту прошло времени, он не имел ни малейшего понятия. Вокруг скрежетало, тряслось и дрожало; звуки менялись от привычных к незнакомым. Может быть часом позже он осознал, что с самого начала в этот день соображал слабо, и понял, что совсем не в состоянии думать внятно сейчас. После укола ситуация стала лишь хуже: всё, на что его хватало — лежать и лениво вслушиваться в шум вокруг. Словно после двух суток без сна, без кофе и энергетиков, он не мог сосредоточиться ни на чём. Не получалось даже бояться — хотя, пожалуй, стоило бы. Оборотни существовали. Об этом знал даже ребёнок, которого пугали этими созданиями ночи в минуты непослушания. Об этом знали все, кто смотрел новости, то и дело встречая сюжеты «внезапно обратившийся монстр загрыз всех жителей деревни в Чолладо». Оборотней не любили; оборотней боялись. Впрочем, уничтожить их не могли, хотя такие инициативы нередко выдвигались правительством: борьба за равные права давала о себе знать. Пусть в общей своей массе оборотни предпочитали жить отчуждённо, в закрытых поселениях дальних уголков страны, больше напоминавших резервации, встречались уникумы, предпочитавшие оставаться среди людей — среди ненависти и презрения. Говорили, что Седжон Великий тоже был оборотнем: красивым белоснежным зверем, чей портрет руки искусного художника сохранился в одной-единственной хронике. Впрочем, официальная история гласила, что Седжон попросту был падок на экзотику и держал при дворе диких зверей в попытке запугать своих бесчисленных врагов. Шум вокруг вновь изменился, и он вновь заставил себя вслушаться. Стихла тряска, смолк мотор, и снаружи — там, где повисла неестественная тишина — вдруг послышались человеческие голоса. — …какого черта, я не могу его принять! — Почему? — сердито осведомился кто-то. По голосу казалось, что этому человеку плевать на содержание возможного ответа. — Ты с ума сошёл? Я не могу принять дикого! У меня здесь нормальные люди! Дети! — Какие у тебя люди?.. — Здесь налетевший порыв ветра помешал расслышать ему остаток вопроса, но показалось, будто тот возразил: «Здесь нет людей». — Какая, к черту, разница! Я не приму его! — А куда его тогда? Документы переподписывать? — Вези котам! — Да он сдохнет раньше, чем коты его заберут! — Тогда не говори им, что он дикий! Не говори им, кто он! — И ты думаешь, что мне не перегрызут глотку в следующий же приезд?.. И вновь порыв ветра заглушил их спор. Казалось, что они где-то в лесу, непривычном и странном для Сеула, со странными же запахами, доносимыми порывами, смутно знакомыми, но… Он не мог узнать; не сейчас, пока не хватало сил даже думать. Всё, что он понимал — что уже не дома и дома больше никогда не окажется. Вновь жалобный звук сорвался с его губ, но на того, кто снаружи, похоже, это подействовало лишь наоборот. Посуровев, тот закончил неразборчивое предложение вполне отчётливым: — …еды. Тащи его к котам. Всю ответственность я беру на себя, на следующем собрании племён я отвечу за свои действия. — Да перед начальством моим кто ответит! — возопил второй. — Его ж кормить надо! А дизель мне кто оплатит?! Это ж ещё миль двести ехать! — Американец? — хмыкнул первый и перешёл на деловой тон. — Телефон есть с собой? Позвони своему начальнику и дай мне трубку. Ненадолго затихнув, голоса вдруг раздались совсем рядом, а потом принялись отдаляться: разговаривая между собой, люди отходили куда-то прочь, пока их не перестало быть слышно совсем. Ещё раз встревоженно понюхав ветер, он обессиленно уронил голову на сложенные перед собой руки… лапы… волосатые и когтистые. Ещё через какое-то время мотор вновь завёлся, и затрясло на кочках, покатило вновь в неизвестность. Эхом ворчанию мотора урчал пустой желудок; в какой-то момент скрутило вновь — точно так же, как в первый, но гораздо сильнее. Теперь уже, без свидетелей, он не боялся кричать от боли и страха, впрочем, звуки, вырывающиеся из его рта, мог назвать человеческими только глухой. Видимо, он был настолько громок, что в какой-то момент водитель всё-таки услышал и резко затормозил. Не имея возможности ни удержаться за прутья, ни как-либо сгруппироваться, он врезался в стену, ударился щекой, виском и больно ушиб плечо. Выворачивать всё тело не перестало и, сводить судорогой — тоже. По корпусу грузовика снаружи постучали, и в испуге он ненадолго притих, крепко сжав челюсти и попытавшись затаиться. Но не получалось: он устал, устал терпеть, потому что, по его внутренним ощущениям, прошла целая вечность. С губ снова сорвался звук подавляемого страдания. Когда створка грузовика распахнулась, внутрь попал слабый отсвет рассветающего неба. Значит, прошёл и вечер, и большая часть ночи — а его всё ещё не переставало мучить волнами непрекращающейся боли. — Эй, — неуверенно позвал водитель. — Ты там не сдох ещё? Его речевой аппарат оказался неприспособлен для речи, и оттого он подавился и прикусил слишком длинный язык уже на первых сознательно извлечённых из нового горла звуках. И сразу же, вскрикнув, попытался отползти назад: сквозь решётку клетки в глаза ударил неизвестно откуда взявшийся слишком яркий свет, ослепил и оглушил его во всех возможных смыслах. — Айщ-щибаль, — выругался водитель и погасил фонарик. — Ну ты это, потерпи. Километров пятнадцать осталось. Там тебя примут и накормят, коты добрее, чем эти собаки, у меня у котов внучка живёт. Какое ему дело было до водительской внучки? Стоило тому захлопнуть створку грузовика, как он непроизвольно расслабился, и следом его вновь настигла отогнанная было ненадолго боль. Взяв своё вдвойне, та заполнила каждую клеточку его тела, спалила огнём и изменила самую его суть. Мгновение назад он был человеком — пусть и странным, но человеком, — а теперь он им быть перестал. Грузовик вновь тронулся. Движение напугало его и заставило забиться в угол клетки, защищая спину и зад; всё вокруг казалось чужим, странным и оттого пугало его лишь сильнее. Химические, острые, неприятно оседающие на языке запахи, странные материалы, ледяные, высасывающие остатки тепла стены клетки, и от единственной здесь более-менее привычной вещи пахло удивительно знакомо: пахло человеком. Нет, от разорванной на куски одежды на полу пахло им самим — страхом и ужасом, отсутствием борьбы и без сопротивления принятым поражением. Слегка пахло мочой и где-то глубже — утренней плохо вымытой спермой. В остальном же — снова химией. Тьфу. Чихнув, он неприязненно потёр лапой нос и скривился: от лап пахло тоже ужасно. Однако ничего с этим сделать сейчас он не просто не мог, но и не смел, как не смел сделать хотя бы шаг от дальнего от входа в грузовик угла. При одной только мысли об этом его затрясло, словно в припадке, и он вновь вжался в пол и в стены. Время шло. Он ждал; тем временем боль не унималась, терзая всё его тело при каждом движении, но уже не так просилась наружу. Точно превратившись, его тело выполнило грубо навязанную природой программу и получило временную передышку; почему-то он не сомневался, что будет ещё хуже. Но именно этого он совсем не боялся: изменившегося мозга хватало, чтобы спрогнозировать будущие события, но не хватало на то, чтобы их опасаться. Для этого имелись события текущие: новые завывания ветра, едва различимое журчание, шум грунтовой дороги под колёсами и странные, незнакомые запахи. Замедляясь, ещё какое-то время грузовик неспешно катился… по лесу? Мимо леса? Пока наконец не остановился. Повисла странная, непривычная, разнородная тишина, почти сразу же прерванная трелью особенно смелой птицы. И понеслась: первой ответила другая, той — третья, где-то закричала неясыть и ей возразило хором с десяток птичьих голосов. Никто здесь ещё не знал, какого монстра привезла машина, не знал и не боялся. Снаружи хлопнула дверь кабины. В этом облике его слух оказался куда чувствительнее прежнего, и без труда удалось разобрать и грузное ступание на землю, и тяжёлый вздох, и чей-то странный, непривычно звучащий голос. И запах. Стало нечем дышать; он торопливо заскрёб нос, но всё равно не выдержал — чихнул и замер, затаился не дыша, боясь шевельнуть даже ухом. Точно так же, как он слышал того, кто снаружи, тот, снаружи, отлично слышал его. — Мне казалось, его должны были отвезти к собакам?.. — холодно поинтересовался этот некто у водителя. В голосе явственно слышался урчащий рокот, точно говорить научили живого кота. — Когда я разговаривал с председателем, о других новичках тот не обмолвился ни словом. Водитель тяжело вздохнул. — Этот дикий, — нерешительно заговорил он. Помявшись, добавил: — Собаки отказались. Сказали, что у них дети и дикого не возьмут. — Они думают, будто у нас детей нет?.. — неприятно поразился некто. — Отвези его к ним обратно и передай, что это не наша проблема. — Боюсь, что к тому времени лекарство уже перестанет действовать… — Водитель замялся. — Уже перестало, по правде. Он так орал, что я встал на обочине и глянул… — Уже? — некто сделал паузу. — Сколько времени прошло? — Ну поймали его в городе часов в девять, сейчас почти пять… Столько и прошло, лидер-ним. — Ш-ш-ш. Не так много, но ты говоришь, что препарат уже перестал действовать?.. И он не напал на тебя? — Даже не попытался! — горячо уверил водитель. — Даже вообще не шевельнулся! Некто цокнул языком, но не ответил — его перебил куда более тихий, нежный голос, сначала показавшийся женским. — Это нехорошо, — медленно, встревоженно проговорил второй встречающий. — Откройте. Нужно его проверить. — Но, Ханни!.. — Никаких споров, ёбо. Открывайте. Сейчас же. Услышав лязг механизма, он вновь напрягся и скорчился, вжался всем телом в угол и прикрыл глаза в нелепой надежде оказаться незамеченным. На этот раз снаружи уже успело рассвести: сквозь полуприкрытые веки он увидел свет и с усилием зажмурился вновь. — О. — Второй встречающий неожиданно долго молчал, а когда открыл рот, то издал единственный короткий изумлённый звук. Мгновением спустя грузовик качнулся, и едва слышный звук удара подсказал, что кто-то решил запрыгнуть внутрь. Кто-то — второй встречающий, больше некому было быть, — следом потянулся к замку клетки и, быстро открыв его, потянул на себя дверь. Самоубийца. — О, — мгновение спустя уже совершенно иным тоном повторил тот. — Бедный щенок.