каждому, кто остался жив

Сынмин проталкивается вперед через толпу парней, распихивая их локтями и следуя за Джисоном. Тот накидывается на листок, висящий на стене, и судорожно ищет глазами свое имя, останавливаясь пальцем на пятой строчке. — Так я, Чонин… и Минхо!? — парень оборачивается к Сынмину. — Мы не вместе! — Посмотри, с кем я, — просит Ким, выглядывая из-за плеча Хана. — Ты с… Хенджином и Феликсом, — расстроенно и даже с ноткой сочувствия сообщает Джисон. — Не завидую. — С каким Хенджином я?! — тут же подлетает Феликс, который голыми руками уже собирался порвать листок в клочья. — Вы ахуели тут все? Я с этим идиотом разговаривать не хочу, а тут жить с ним бок о бок?! — Чего ты орешь, а? — к ним подходит недовольный Хенджин, прожигая Феликса взглядом. — Ты думаешь, я горю огромным желанием жить с тобой в этой коробке? Да я лучше с мертвецом буду спать, чем с тобой! — Тогда, может, попросишь Чана нас переселить? Сынмин отошел в сторону к Минхо, стоявшему поодаль от всех. Ким и так был не в духе, а тут еще приходилось слушать постоянные крики и ссоры Хенджина с Феликсом. За три дня проживания с ними он и так вдоволь их наслушается. Тем более наконец-то появился случай, когда все остальные заняты обсуждением, и он с Минхо может поговорить. — Минхо, — зовет Сынмин, и парень оборачивается, — ты знаешь, с кем живешь? — С Джисоном и Чонином, — кивает Ли. — Хорошая компания. Не то что у меня: два постоянно ненавидящих друг друга человека. Неужели Чан не видит их отношения друг к другу? И все равно селит вместе… — Как раз для того, чтобы сблизить их, — отвечает Минхо. — А тебя поселил с ними, чтобы ты им помог в этом, понял? — Я, честно говоря, хотел с тобой жить… — Но я уже никуда не ухожу, к тому же это всего лишь три дня, — пожимает плечами Ли. — Ты и без меня со всем справишься… — Я понимаю, просто ты как будто стал для меня таким близким человеком, самым родным в этом мире. Я не хочу, чтобы ты подвергался опасности. Не хочу, чтобы жертвовал собой. Минхо слегка сжал плечо Сынмина и прошептал: — Береги себя тоже. Потом его кто-то окликнул, и он лишь кивнул Сынмину на прощание. Тот не обиделся на него. Теплый взгляд друга уже дал ответ на его слова, и этого было вполне достаточно. Ведь иногда действия говорят намного больше, чем слова. Они искренни и чисты, словно исходят от сердца, а не от разума. Ким смотрел Ли вслед и не мог понять, почему так привязался к этому человеку. Понятно, что это произошло на подсознательном уровне, но… Было одно большое «но», которое не давало ответа. Над которым он размышлял на протяжении всего пути от лагеря к домику, в котором проведет пару дней. Сынмин провожал его взглядом до тех пор, пока Минхо не затерялся среди людей, собирающих вещи для переселения. Выходить с вещами за пределы лагеря было странно, будто покидаешь свой дом и больше не чувствуешь себя в безопасности. Чан пожал руку каждому, кто уходил в первую смену: всего было пять групп по три человека. Феликс шел впереди и нес два больших рюкзака с оружием, за ним следовал Хенджин с какими-то припасами, а Сынмину сказали нести пакеты с теплой одеждой на случай внезапного холода. Когда парень выходил из комнаты, забирая забытую на кровати куртку, то поймал себя на мысли, что ему грустно расставаться со стенами лагеря, пусть и на такой небольшой срок. А что, если он больше не вернется туда? Что, если больше не будет сидеть с парнями на кухне и разговаривать по душам? Домик находился в паре метров от лагеря, в тени деревьев. Снаружи он выглядел как обычное жилище какого-нибудь лесника или охотника: один этаж, небольшая деревянная дверь, пара окон, на вид новых, а на крыше — труба, из которой тоненькой струйкой валил дым. Но самое интересное было внутри. Парни по одному зашли через скрипучую дверь и оказались в единственной комнате, в которой были только стол, пара стульев у окна, печка, которая тогда напомнила Сынмину ту, что описывалась в русских сказках, и две раскладушки. То есть предполагалось, что кто-то из них будет спать на печи. Из освещения в комнате были три керосиновые лампы. Одна была подвешена, а две остальные стояли на подоконнике и посередине стола. — Не так плохо, как я думал, — говорит Хенджин, оглядываясь. — Кто будет спать на печи? — Кто спрашивает, тот и будет, — бурчит Феликс, разваливаясь на стуле и вытягивая ноги вперед. — Если никто не хочет, то я могу, — отзывается Сынмин. — Я ночью обычно часто мерзну, а так мне холодно не будет. Только для Хенджина и Феликса был еще один минус: их раскладушки находились рядом друг с другом. Их нельзя было даже отставить подальше, потому что попросту было некуда. Но Сынмин решил пока об этом промолчать, чтобы не трепать нервы ни себе, ни парням. — У нас есть какие-нибудь задачи? — спросил Ким, чтобы заглушить неловкую тишину в домике. — Может быть, дежурство на улице? — Как сказал Чан, нам нужно дежурить около окна по три часа каждому, можно по двое или по одному. Окна как раз выходят на тропинку в лесу, так что вид открывается на все пространство, через которое может пройти зомби к лагерю, — объясняет Хенджин и заваливается на кровать, складывая руки у себя за головой. — А что насчет дежурства на улице, то нет. Чан сказал, что это слишком опасно. К тому же пока хватает людей, дежурящих у ворот. — Окей, кто дежурит тогда первым? — подключается к разговору Феликс. — Давайте по старшинству? — предлагает Ким. В итоге путем переговоров и расчетов, которые продолжались минут двадцать, выяснилось, что самым старшим из троих был Хенджин: он был старше Феликса примерно на полгода, а Ли был старше Сынмина всего на одну неделю. Так и решили, кто начинает ночное дежурство. — Блять, Сынмин, ты специально предложил по старшинству, потому что знал, что самый младший? — хмурится Хенджин, который вообще не горел желанием все это начинать. — Нет, серьезно, я не знал. Да и откуда? Ты разве говорил, когда родился? — хлопает глазами парень. — Ой, да ну тебя, — отмахивается Хван. — А как нам мыться тут? — словно вспоминает Феликс и от волнения даже чуть привстает на стуле. — Нас же вряд ли будут пускать в лагерь только для того, чтобы помыться. — Точно, как мы раньше не подумали о том, что такая проблема может возникнуть у нашего чистюли, — усмехается Хенджин. — Надо срочно Чану пожаловаться, такое нельзя терпеть. После этих слов парень взрывается хохотом на всю комнату. Кажется, что даже деревянные стены чуть дрожат от его смеха. Шутку Хвана, конечно, никто не понял, но если Сынмин заставил себя хотя бы улыбнуться для приличия, то Феликс аж покраснел от злости, сжимая под столом кулаки. — Еблан, я серьезно спрашиваю, — процедил сквозь зубы Ли. — А как нам тогда в туалет тут ходить, если даже душ принять негде? — Выходи на улицу и делай свои дела куда угодно. Каждый куст — твой унитаз, — эти слова Хенджин пытался проговорить серьезно, но на последней фразе не сдержался, чем еще больше раздражил Феликса. — Слушай, ты как будто не понимаешь, в каком мире ты находишься и в каких хороших условиях живешь. Сходить в туалет в кусты и не помыться — это уже можно потерпеть. Самое главное — это еда и ночлег, которые у нас есть. Сынмин понимал слова Хенджина и даже где-то был с ними согласен. Но и Феликса он тоже мог понять. Когда мир рушится вокруг тебя, желание сохранить хотя бы привычные мелочи — горячую воду, чистую одежду, нормальную постель — перестает быть капризом и становится попыткой удержаться за прошлую жизнь. А вообще Сынмину еще с самого начала было интересно узнать, что происходит между Хваном и Ли и почему они как кошка с собакой. Но спрашивать об этом напрямую было не вариантом: нужно было расспрашивать либо Чонина, либо Джисона, которые, как назло, оказались на противоположной стороне дома. — Феликс и Хенджин, может, вы заключите перемирие хотя бы на время? — осторожно интересуется Ким. — Нет, конечно! — резко обрывает Феликс, будто Сынмин предлагает ему что-то противозаконное. — Поймите, что вы не одни в этом домике и я тоже здесь. И поймите мои чувства, когда я слышу и наблюдаю за тем, как два парня постоянно ссорятся из-за пустяков. Как я себя чувствую в этот момент? — спрашивает Ким надрывисто и на пару секунд отворачивается к окну, в котором блестят последние лучи закатного солнца. — Давайте вы не будете ругаться между собой, пока мы живем здесь. Как хотите себя ведите друг с другом: хоть не разговаривайте и даже не смотрите друг на друга, но, пожалуйста, без ссор. Либо ссорьтесь, когда я этого не слышу. — Ладно, — даже как-то слишком быстро отвечает Феликс, а потом встает из-за стола и куда-то уходит на улицу. Но Сынмину, как бы странно это для него ни было, почему-то было плевать. Он не хотел быть терпилой, который ставит себя ниже всех и не готов бороться с несправедливостью. Парень тоже живет в этом доме, следовательно, имеет такие же права и может устанавливать свои правила наравне с остальными. — Забей на него, — подает голос с кровати Хенджин. — Если он не выполнит твою просьбу, то это все равно сделаю я. В любом случае буду молчать и игнорировать его, если он будет лезть на рожон. — Я не слишком резко все сказал? Кажется, будто я перегнул и не могу ставить вам какие-то условия. — Нормально, а точнее, ты все правильно сказал. Иногда с людьми нужно говорить жестко, чтобы они все поняли и услышали тебя. Так что за это вообще не переживай, — Хенджин засовывает руку в карман штанов и достает оттуда еще больше помятую пачку японских сигарет. — Когда я на кухне предложил тебе одну, ты же не выкурил ее, да? — Я хотел, но не смог, — честно признается Сынмин, с замиранием сердца наблюдая, как парень щелкает красной зажигалкой. — Это так странно. Раньше я не мог жить без дыма, а сейчас даже затяжку сделать не могу. Это я так меняюсь или мир вокруг меня? — И то и другое, — Хенджин встает с кровати и с сигаретой во рту подходит к окну, открывает его настежь и выдыхает дым. — Это мир и окружающие помогли тебе слишком быстро повзрослеть. А лучше это для тебя или нет — решай сам, — парень слишком серьезно посмотрел на Сынмина. — До апокалипсиса я никогда не курил, даже не пробовал, представляешь? Мне было уже больше восемнадцати, а я все еще был белым и пушистым мальчиком, который просто не видел в этом смысла. Точнее, понимал, что курящих можно разделить на два типа: первые — те, кто делает это ради внимания или потому, что так делают окружающие, и вторые — те, кто просто не может по-другому переживать свои чувства. Когда их слишком много, ты просто выкуриваешь пару сигарет, и вся боль уходит вместе с дымом в приоткрытую форточку. Это не решение проблем, это лишь их заглушение. Но о каких моральных переживаниях можно говорить, когда в мире происходит такое? Сынмин смотрел на Хенджина и понимал, что человек напротив был взрослее их всех вместе взятых. Слишком правильные мысли, в которых он так нуждался.

***

Хенджин сидит за столом один. За окном — темный лес, скрип деревьев и ветер, бьющий прямо по стеклу. Керосиновая лампа, которую они зажгли вечером, уже почти потухла и не освещала ни комнату, ни маленькое пространство, в котором сидел парень. Он точно не знает, спят ли остальные, слышит лишь, как чуть посапывает Сынмин на печи и как ворочается в кровати Феликс, и что-то подсказывает Хвану, что последний не спит, а лишь пытается уснуть. На самом деле Ликс всегда долго не мог заснуть, и парень это всегда подмечал, когда тот подолгу переворачивался с одного бока на другой или по несколько раз вставал в туалет, чтобы просто погулять по коридорам. Такие бытовые вещи… Но почему он их замечает? На самом деле Хван не любил оставаться в одиночестве, наедине со своими мыслями. Потому что они всегда возвращались к прошлому, что в какой-то степени убивало. Постоянные обрывки прошлого в голове, будто надоедающие голоса, которые невозможно заглушить. Сейчас они тоже звучат вместе с завыванием ветра за окном. Хенджин ежится на деревянном стуле, сильнее закутывается в меховую кофту и поджимает под себя ноги. Снова достает из кармана пачку, в которой остались всего две сигареты. Нужно будет попросить у Намджуна или Чонгука завтра, думает он, и подносит сигарету, зажатую в зубах, к зажигалке в руке. Надеется, что этот щелчок не будет так слышен в ночной тишине, но он показался Хвану оглушительным. Когда-то парень ненавидел курить в одиночестве, а потом это переросло в ежедневную привычку, от которой он не мог отказаться. Из отряда этим увлекались только двое: Намджун и Чонгук. С ними он и оставался подолгу сидеть на кухне, на подоконнике. Парни не церемонились и всегда выпускали дым в помещении, Хенджин же так не мог. Не потому, что Чан узнает и будет ругать, а потому, что сам ненавидел запах табака. Ненавидел, но слышал его изо дня в день. Потом уже смирился и вообще перестал чувствовать его. На улице пошел дождь, не сильный, но заметный. Вместе с ветром он атаковал беззащитное окно, за которым прятался Хенджин. Которому даже две чертовы сигареты не помогли справиться с тревогой по прошлому, по которому он очень скучал. Скучал по маме, по отцу, по любимому псу, о которых теперь не знал ровным счетом ничего. Винил ли он себя за то, что в тот самый день просто не вернулся домой, потому что почувствовал себя героем, который ничего не боится? Конечно, да. В тот день, когда он встретил Чана, Хенджин сразу согласился на его предложение вступить в отряд. Подумал, что сможет защитить свою семью, но что уж там рассказывать — он и себя не знает, как защитить от внезапно нахлынувших слез. Правильно говорил Чанбин: самая сильная слабость человека — это его слезы. Слезы не потому, что он слабый, а потому, что он не хотел так быстро взрослеть. И сейчас, наблюдая за Сынмином, Хван видел в нем себя. Может, поэтому он так тянется к нему, как ни к кому другому. Хочет дать совет и поддержать, чтобы тому было легче переступать эту ступень взросления. Это как идти по лестнице, перепрыгивая через две ступени вперед. Страшно, и можно упасть, если никто не подстрахует. А в это время Сынмин долго не может уснуть. Он встает с печки и подходит к Хенджину, отодвигает соседний стул: — Можно составить тебе компанию? Парень улыбается и кивает. — Закончились? — Ким кивает на скомканную в руках Хвана пачку. — Ага, завтра к Намджуну схожу, у него попрошу. — Откуда вы сигареты берете? Тем более такие, какие даже до апокалипсиса сложно было купить? — Сынмин подпирает щеку рукой. Слабость нахлынула на него, но он уже встал и не хочет снова оставлять соседа одного. — Спасибо Чонгуку, который работал в табачном магазине, и когда началась вся эта суматоха, была его смена, и первое, что он начал собирать, — это сигареты, потому что другого больше ничего не было, а выбегать без всего, как он сказал, было не комильфо. Но спасибо ему за это, — тепло улыбается Хенджин. — У нас-то в отряде все правильные, хотели Чонину жизнь показать, но тот одну затяжку сделал и полчаса откашляться не мог. С ним не прокатило, в общем. Ким улыбается, представляя эту сцену. Но не успевает даже рот открыть, как чувствует движение рядом с собой, а потом кто-то хватает его за плечо и тянет вниз. Сынмин непонимающе смотрит на Хенджина за столом, который испуганными глазами смотрит в окно. — Что там? — парень догадывается перейти на шепот. — Человек какой-то, — Хван чуть выглядывает из-под подоконника. — Это точно не зараженный, походка нормальная, но ведет он себя странно. Постоянно оглядывается и смотрит под ноги. — Может, это кто-то из отряда? Сзади парней слышится копошение: Феликс с громким скрипом встает с раскладушки. В темноте ночи не было видно его глаз, но что-то подсказывало Сынмину, что тот был удивлен застать своих соседей, сидящих под столом в такое позднее время. — Сядь, блять! — тут же говорит ему Хенджин, и, на удивление, Феликс слушается и на корточках подползает к парням. — Это вряд ли кто-то из отряда. Слишком высокий какой-то, у нас таких нет. Да и что можно делать на улице в два часа ночи? Так еще и без фонаря. — В туалет, может, пошел, как ты говорил, — пожимает плечами Ликс. — А озирается по сторонам, чтобы никто не увидел, как он промышляет свои грязные делишки. — Бред не неси, — бурчит Хенджин. — Что делать-то? — Я пойду выйду к нему, — встает Феликс. — Вдруг это выживший, который просто ищет безопасное место. — Ты ебнулся идти туда один? — взрывается Хван. — Это слишком опасно… — А ты что, волнуешься за меня? — в свете луны глаза блондина сверкнули. — Феликс, правда лучше посидеть тут. Мы не знаем, что у этого человека на уме и человек ли он вообще, — вмешивается Сынмин и первым встает из-за стола. До пяти часов утра не спал никто. Хоть этот незнакомец уже давно скрылся в лесной чаще, чувство тревоги и приближающейся опасности не покидало парней после этого случая, поэтому заснуть никто не смог, как бы ни хотел. Феликс с Хенджином просидели все это время за столом, на противоположных сторонах, и даже не разговаривали. А Сынмина отправили на печку под предлогом, что пусть лучше сопит не на стуле, а на постели. Заснули все только под утро, когда времени на сон оставалось всего часа два, если не меньше. Но казалось, что с наступлением света и первыми лучами рассвета, пробивающимися в комнату, на душе стало теплее, будто никакой опасности уже и не было.

***

— Ты опять начинаешь? — сквозь пелену сна Сынмин слышит громкий голос Хенджина. «Только утро, а эти двое уже спорят из-за какой-то ерунды», — думает парень, поэтому даже не разлепляет глаза, планируя еще чуть-чуть понежиться в теплой постели и не возвращаться в холодный и серый мир. — Год прошел, а ты все вспоминаешь ту ситуацию. — Потому что погиб важный для меня человек. Причем из-за тебя, — зло выплевывает Феликс. — Если бы ты тогда не струсил и вы бы выбрались из этого чертова склада, то Дон был бы жив! — Не забывай, что он был и моим лучшим другом. Ты даже не был на том складе, не знал, что происходило вокруг, и в той ситуации ты бы поступил так же, как я, — на последних словах голос Хвана чуть дрожит. То ли от злости, то ли от накатывающих слез. — Я бы не зассал и выбрался оттуда вместе с Доном, чего бы мне это ни стоило, а не стал бы сидеть сложа руки и ждать, пока вас спасут. Хван после этих слов взрывается: — Ты нихуя не знаешь о том, что происходило на этом складе. Почему ты тогда делаешь такие выводы, а? Почему обвиняешь меня в смерти Дона, будто лучше бы было, если бы укусили меня, а не его? Я прав? Хенджин не дожидается ответа Феликса, просто встает и выходит из дома. Сынмин наконец-то все понимает. Понимает, почему парни ненавидят друг друга и постоянно ссорятся. Погиб их общий друг, и Феликс обвиняет Хенджина в его смерти. Но, может, Ким просто что-то не так понял? Следовательно, рано пока делать выводы обо всем, что он услышал. Может, сейчас как раз есть шанс разузнать все? Сынмин спрыгивает с печи и подходит к Феликсу со спины. Тот сидит неподвижно и смотрит куда-то в стену. Кажется, его мысли уже не здесь, они далеко, за гранью реальности. — Ты все слышал? — спрашивает блондин, не оборачиваясь, и одной рукой отодвигает рядом стоящий стул, приглашая Кима сесть рядом. — Да, слышал, но вряд ли что-то понял, — неловко признается парень, приземляясь рядом. — Я не намекаю, что ты должен мне все рассказать, если, конечно, хочешь… — У меня не было родителей, — начинает Феликс, скрещивая руки на груди и постукивая ногой по полу. — Я их даже не помню. Когда родился, сразу оказался в детском доме, а потом, в десять лет, мне дали выбор: остаться там или перейти в военную академию. Я выбрал второе, и это стало моей самой большой ошибкой.Серьезно, как бы сложилась моя жизнь, не сделай я тогда тот выбор?Если бы меня попросили охарактеризовать академию одним словом, то я с уверенностью сказал бы: «жестокость». А еще — боль, серость, кровь, злость и несправедливость. Там нет жизни, там тебя даже за человека не считают, у тебя нет чувств и души, ты просто пустая оболочка, выполняющая приказы.Раньше я пытался бороться с этим, хотел сохранить в себе хоть каплю человеческой души, потом забил. Перестал, что ли, чувствовать кого-то вообще, как когда-то поступили со мной. Правильным ли это было решением? Не знаю, — парень горько усмехается. — Когда начался апокалипсис, нас, конечно, хотели отправить в лагерь выживших, но не такой, как этот, а государственный. Нужно было бороться и убивать зомби, а я тогда впервые подумал о том, что это был мой шанс. Шанс стать свободным. И я сбежал, точнее, просто отбился от команды.Первое время скитался по улицам один, а потом… встретил Хенджина и Дона. Они тогда тоже только познакомились с Чаном, да и друг с другом тоже. В общем, позвали меня в отряд, и я, конечно, согласился. Сама судьба подарила мне такой шанс, и я не мог его упустить. — А что за ситуация с Хенджином, после которой у вас изменилось отношение друг к другу? — осторожно поинтересовался Сынмин, для которого Ликс открылся с совершенно другой стороны, будто снял маску. — Прости, если лезу не в свое дело. — Да все нормально, — отмахнулся рукой парень. — Ты меня тоже пойми, не хочу особо углубляться в эту историю, слишком больно все это вспоминать. Я… Голос парня дрожит, и он замолкает. Сынмин замечает, как прерывисто вздымается его грудь под свитером и как стекают по шее капельки пота. — Я все понимаю, — рука Кима интуитивно тянется к ладони Ликса, будто владеет собой сама по себе, не согласовываясь с мозгом, а советуясь лишь с сердцем. — Понимаю, каково это — терять близкого друга, но… если ты захочешь поделиться этим, тебе станет легче. Иногда сильнее тебя делает не то, как ты умеешь прятать свои чувства и оставаться хладнокровным, а то, что ты признаешься самому себе в том, что и тебе нужен отдых и плечо поддержки рядом. Феликс дергает рукой, но не со злостью, Сынмин это точно знает. Парень, не смотря на Кима, выходит на улицу, оставляя соседа одного сидеть у окна.

***

— Это пиздец, а не ночь была! — выпаливает Джисон с огромными глазами, стоило ему только увидеть приближающуюся фигуру Сынмина. — Быстрее садись, я сейчас тебе такое расскажу. — Ну что там произошло? — чуть улыбается Ким. Встреча с остальными ребятами помогла ему отвлечься от всего, что произошло с ним за это время. — В общем, сначала мы с Минхо чуть не подрались из-за кровати, — начинает Джисон довольно серьезно. — Какие подрались? Я тебе сразу место у печки отдал, — бурчит сидящий рядом Ли, нарезая сыр для бутербродов и передавая его Чонину, который раскладывал его на хлеб и раздавал всем. — Ну и ладно! Это, в общем, не самое интересное. Ночью, когда Минхо дежурил и сидел у окна, ему не понравилось, что я начал петь, — нахмурился Хан, и слышащий все Хенджин заржал в голос. «Кажется, тот немного отошел от ситуации с Феликсом», — с улыбкой подумал Сынмин. Видеть веселого Хвана ему нравилось намного больше, пусть он даже и смеялся над самыми глупыми и абсурдными шутками на свете. — Чего ты ржешь? Я что, сделал что-то смешное? Хотел как лучше: развлечь Минхо, еще и не спал ради него, и песню выбирал, хотел, чтобы ему все понравилось, а он взял и все обрубил. — Как ты так врешь, что у тебя даже уши не краснеют? — спрашивает Минхо. — Я дежурил у окна, был очень сосредоточен, потому что мне показалось какое-то движение на улице, а этот… человек как заорет на всю комнату, что аж Чонин на койке подскочил. Тут уже Джисона расперло так, что от смеха он согнулся вдвое. Сынмин переводит взгляд на смущающегося Чонина, который в тот момент хотел провалиться под землю. — Он… то есть… блять, — задыхался Джисон, чуть ли не вытирая подступившие слезы. — Он, когда вскочил, раскладушка тоже вскочила и сложилась пополам… Даже Минхо слегка улыбнулся, видя, как взрывается от смеха сидящий рядом сосед. Хенджин тоже не отставал от него. — Чонин, ты же ничего себе не повредил? — спросил у Чонина сквозь общий хохот Сынмин. — Ничего не болит? — Все хорошо, — кивает красный до кончиков ушей парень и опускает голову. В это время к столу подходит Феликс, за которым следует, как всегда, серьезный Чан. Оба они садятся по разные стороны стола. — Всем доброе утро, — кивает Бан Чан, осторожно беря из рук Чонина бутерброд. — Рассказывайте, как прошла ваша первая ночь? Не было ли чего-то подозрительного или опасного? — Мы дежурили всю ночь и ничего такого не заметили: ни воя, ни треска веток, ни какого-либо шума, — отчитывается Минхо и, заканчивая свой отчет, слегка кланяется. — Все было спокойно. Чан кивает и переводит взгляд на Хенджина. Тот тут же перестает жевать. — Где-то во втором часу, когда я сидел у окна вместе с Сынмином, я увидел странного человека, идущего по тропинке из глубины леса. Он постоянно оборачивался и смотрел под ноги, а еще был без фонаря, — Хван кивает на Феликса. — Этот предположил, что это может быть кто-то, кто просто пошел в туалет, и даже хотел проверить, но мы его не пустили. — Не пустили? А если бы это был выживший, который искал безопасное место? — бурчит Ликс. — Ага, а если бы это был зараженный, который только и ждал, что какой-нибудь придурок выйдет к нему? — Хенджин не унимался. Чан легонько бьет кулаком по столу, чтобы эти двое прервали свою дискуссию и послушали его. — Самое первое правило дежурств: никогда не выходить одним на улицу, даже с оружием, что бы ни случилось. Увидели зомби — говорите по рации, и мы все подготовим. И только после моего одобрения можете выходить на улицу, — мужчина добавляет, смотря на Сынмина. — А ваша команда пока пусть следит за всем вокруг с еще большей внимательностью. — Чан, — зовет Хван. — Я когда утром вышел на улицу, то около нашего дома увидел свежие следы. Подозреваю, что это был тот же человек. Все присутствующие переглядываются. Сынмин смотрит на Чана и впервые понимает, что тот не может ничего ответить, поэтому лишь сдержанно кивает. После завтрака парни из отряда разошлись как-то слишком быстро и резко, и Ким не заметил, как остался один сидеть за столом. Хотел пойти за Минхо, чтобы поговорить о чём-нибудь, но почему-то направился в противоположную сторону — к домику. Но заходить туда не хотелось, поэтому Ким обогнул его с одной стороны, но вдруг остановился у стены, заметив Хенджина, сидящего на пне. Не весёлого Хенджина с сигаретой в руках и шутками, а… сломленного? Нет, он не плакал, он просто молчал. Для Сынмина молчание ощущалось как пустота в душе человека, когда нет ни злости, ни слёз — ничего. А когда человек ничего не чувствует, может ли он нормально жить? — Я знаю, что это ты, Сынмин, — говорит Хенджин, не оборачиваясь. — Садись. Ким присаживается рядом на какую-то ржавую скамейку, которая гнётся и скрипит под его весом. Он молчит, хочет просто быть рядом с парнем или хотя бы ждать, пока тот не заговорит первым. — Ты когда-нибудь замечал, что взрослым становишься не тогда, когда тебе исполняется восемнадцать? — А когда? — Когда впервые понимаешь, что никто больше не придёт и не исправит всё за тебя. И Сынмин понимает, что именно это с ними всеми и произошло.