Nu mă ruga să nu te sun

И при всём при этом Дан не был уверен, что готов увидеть Арсение после всего – не потому, что не хотел. А потому что за пять неполных лет с того судьбоносного концерта в начале двадцатого года он успел слишком много пережить, что было связано с его возлюбленным – отчаяние, надежду, вновь отчаяние и практически душевную смерть; и Дан не знал, как он сможет говорить с Арсение, как вообще находиться с ним рядом и оставаться в своём уме. Его чувства были сильнее него, и страх перед этой встречей душил его, а глупое сердце заходилось от странного, ненормального упоения этим паническим предвкушением. Словом, Дан так накрутил себя, что к концу дня даже подумывал малодушно отменить встречу, чтобы просто привести себя в порядок. Но он не стал. Во всей своей уязвимости, во всём своём многолетнем безумии он предстал перед любимым человеком, и, когда за Арсение закрылась дверь, Дан позволил себе впервые за пять лет пристально рассмотреть его. Арсение был небрит и лохмат; под глазами его просматривались мешки, белки глазных яблок были покрыты сетью красных капилляров; да и в целом его облик показался Дану немного нездоровым, а знакомое лицо – будто бы оплывшим. И в то же время перед ним был тот самый – его любимый и неизменный – Арсение. Тот человек, от одного имени которого у Дана разрывалось сердце, которого он так и не смог разлюбить за двадцать лет своей насыщенной жизни. И Дан больше не мог сдерживать себя. Эмоции затопили его, так что он молча схватил Арсение за плечи, прижимая к себе, оттесняя к стене и захватывая такие до одури родные, необходимые пухлые губы в горячий, мучительно-сладкий поцелуй. И Арсение ответил. В этот миг весь мир перестал существовать. С утробным стоном, полным душераздирающей безнадёги, Арсение вжался в Дана всем телом, обхватил его голову руками – сначала ладонями, а потом чуть ли не локтями – вцепился пальцами в вихрастые волосы Дана с таким неистовством, будто хотел выдрать их с корнем, а то и вовсе снять скальп. Дан придавливал его лопатками к твёрдой поверхности стены, упираясь в неё одной ладонью, а другой накрыл его небритую щёку, наклоняя голову, чтобы ещё углубиться в жадный, требовательный рот Арсение, терзавший его. У Дана кружилась голова и дрожали все мускулы в теле от одного только осознания этой близости, от нескончаемого безумия, одного на двоих. Руки Арсение переместились ниже – по-хозяйски, грубо огладили бока и ягодицы Дана, заставляя притиснуться к себе бёдрами и на секунду замереть в немом крике, широко раскрыв рот; Арсение воспользовался моментом и проник в рот Дана языком, перехватывая инициативу – и Дан сдался на милость этим ненасытным прикосновениям и мучительным ласкам, несмотря на то, что в горле пересохло и оттого саднило, а сердце заходилось, как сумасшедшее. Дан сжал ткань футболки Арсение, доставая её из-под ремня брюк, пробрался пальцами под одежду, пытаясь урвать как можно больше его, своего Арсение – и в этот момент он вывернулся из рук Дана и буквально отлетел на несколько шагов, отворачиваясь. Дан смотрел, как ходят вверх-вниз плечи Арсение; к его тяжёлому с присвистом дыханию прибавились хриплые всхлипы, Арсение прижал ладонь к глазам, ссутулился и заплакал, как ребёнок – надрывно, горько, исступлённо. Дан прикусил губы, пытаясь сдержать свои собственные слёзы, но они всё равно покатились по щекам. Он шумно сглотнул, не зная, что сказать или сделать, чтобы успокоить лучшего на свете человека – но на его рыдания тоже не мог спокойно смотреть. На ватных ногах он нерешительно приблизился к Арсение и мягко положил ему руку на плечо. – Сенто... – только и смог выговорить Дан, но Арсение этого доброго жеста, кажется, было достаточно – он развернулся и, не отнимая руки от лица, уткнулся Дану в грудь, позволяя обнять себя. Вспышка бешеной болезненной страсти прошла также резко, как возникла, оставляя после себя мучительную пустоту. Они простояли так несколько минут: Арсение всхлипывал и громко скулил, а Дан плакал тихо, покачивая любимого в некрепких объятиях и подняв глаза к потолку в попытке унять никак не желающие останавливаться слёзы. Любовь, боль, нежность, тоска, желание, прощение – всё смешалось в этот момент в совершенно дикий коктейль, разливавшийся в душé у обоих. Наконец, Арсение немного успокоился, поднял голову и вытер лицо; Дан тут же выпустил его из своих рук и уважительно отступил на шаг назад, давая ему пространство для манёвра. – Я тебе соврал, – глухо признался Арсение, не глядя собеседнику в лицо. – У меня была диагностирована клиническая депрессия. И я вышел в ремиссию, а потом у меня снова случился срыв. Из-за тебя. Дан думал, что больнее, чем ему было все эти годы, быть уже не может, однако эти слова Арсение открыли ему бездну новых ощущений, подобных никогда не заканчивающейся душевной пытке. Он судорожно открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, понимая, что любые слова, которые он сейчас скажет, будут не просто бессмысленными, но и прозвучат издевательски. – Я пытался забыть тебя, но... Ты никогда не задумывался – почему при этом я позволял тебе звонить мне? Ни разу не заблокировал? Говорил тебе, какой ты урод, но продолжал брать трубку, как последний мазохист? Наверное, я и есть мазохист, – Арсение зло усмехнулся и шумно втянул носом воздух, а по его лицу вновь покатились слёзы. – Но я боялся, что могу начать скучать по тебе, и тогда... Тогда я прощу тебя. А я не хотел прощать. Потому что злиться на тебя проще, чем любить тебя, Дан. Вот теперь он поднял свои прозрачно-голубые глаза, встречаясь со взглядом Дана и, как заворожённый, подошёл снова почти вплотную, будто не имея сил противостоять своим собственным чувствам, не имея возможности управлять своим телом. Дан ощутил волну дрожи, что прошла по всему его телу, от макушки до пят, от близости и тепла тела Арсение. – Я хотел верить до последнего, что у нас что-то получится, но ты бросил меня снова, – со злостью выплюнул Арсение в лицо Дану. – И самое ужасное, что я люблю тебя до сих пор, каким бы бессовестным психом ты ни был, и ничего не могу с собой поделать. Когда мне стало лучше, психиатр отменил мне препараты, и я уехал в Румынию с мыслью, что смогу начать новую жизнь, как нормальный человек. Что я буду, знаешь, обычным мужиком, я женился, завёл ребёнка, но так и не смог забыть тебя. И я... Начал пить. – Прости меня, – просипел Дан. Он не знал, сколько раз за всю жизнь говорил любимому эти два банальных слова, но понимал, что и гугол раз будет мало, чтобы искупить свою вину перед ним. – Я... Не знаю, что я могу сделать, правда, прости... Я такой идиот... – Мы оба идиоты, – хмыкнул Арсение, наступая и теперь уже Дана оттесняя к стене, нависая над ним, даже несмотря на разницу в росте. – Но дальше так продолжаться не может. Я уже скатился, можно сказать, на самое дно, и моя жена потребовала, чтобы я был честен – хотя бы с самим собой. Поэтому я здесь. И Арсение обнял Дана, снова утягивая его в поцелуй – только теперь он был тягучим, медленным, изучающим – и в то же время таким провокационным, что у Дана затряслись поджилки. И его горла вырвался развратный, умоляющий стон, а в паху болезненно заныло, и Дан потянулся ладонью вниз, чтобы немного ослабить это мучительное желание – но Арсение перехватил обе его руки, не давая ему облегчения. Дан снова застонал, на этот раз протестующе, попытался податься бёдрами вперёд – и тогда Арсение отстранился и прервал поцелуй, глядя на него своим гипнотически-ледяными глазами. – Сенто... – капризно заныл Дан, дрожа от обуревающих его чувств. – Я так люблю тебя... Все эти годы, почти всю жизнь – только тебя... Я так хочу быть с тобой – сейчас, всегда, пожалуйста... – Хочешь быть со мной? Хорошо. Но только на моих условиях. – Всё, что угодно! – выпалил Дан, ощущая вновь подступающие к горлу слёзы. Арсение нехорошо прищурился. – Сомневаюсь, что мои условия тебе понравятся, но допустим. Если мы решим, что хотим быть вместе, то тогда больше никаких девочек. Ни флирта, ни обжиманий, ни тем более секса. Я готов быть с тобой, но ради тебя я собираюсь разрушить семью, поступить, как последний мудак, если говорить правильно. Да, я тоже идиот, и тоже совершил ошибку, но я готов нести за неё ответственность, и я не согласен на полумеры. Я собираюсь в третий раз дать тебе шанс, бросить свою жизнь к твоим ногам – и хочу, чтобы ты понимал, на что я готов пойти. И поэтому я жду того же от тебя. Дан почувствовал себя уязвлённым. О, Арсение его очень хорошо знал – его свободолюбие и независимость были очень важными аспектами его жизни. И Арсение требовал отказаться от этого ради него. И, чего греха таить, имел на это полное право. Вот только мог ли Дан пообещать ему это? – Вот так, значит, – слабо усмехнулся Дан. – Всё или ничего? – Именно. Всё или ничего, – Арсение отпустил Дана и направился к выходу. У самой двери он остановился, но не обернулся. – Ты не торопись, не решай всё на эмоциях. Я буду ждать от тебя ответа... Не знаю, сколько, но я готов подождать, так что теперь всё зависит только от тебя. До связи, Дан. – Я позвоню тебе, – пообещал Дан в спину Арсение – а потом дверь за ним закрылась, и наступила тишина.